Рано утром ее разбудили беспорядочное птичье пение и яркий свет нарождающегося дня. Она полежала еще несколько минут в своем спальном мешке, потягиваясь и наслаждаясь ароматами деревенского утра — бодрыми испарениями просыпающейся земли, влажным туманом, поднимающимся от травы, и сильным запахом стойла. Затем, решив во всем следовать примеру Марка, она притащила из сарая корыто, поставила его на кухне и, забравшись в него, облила обнаженное тело ледяной водой, оглашая крохотное помещение восторженным ойканьем. Простая жизнь словно позволяла не особенно церемониться со своей персоной. Корделия подумала, что при любых обстоятельствах вряд ли стала бы обливаться холодной водой в Лондоне и так откровенно наслаждаться запахом, распространяемым керосинкой и шипящим на ней беконом, как и вкусом крепкого утреннего чая.

Коттедж теперь был залит солнечным светом, и из такого святилища она могла бодро шагнуть в новый день, какие бы неожиданности он ей ни готовил. Летнее утро казалось средоточием покоя, и даже в гостиной не хотелось думать о трагической смерти Марка Келлендера. Торчащий из потолка крюк выглядел совершенно невинно, словно никогда не использовался для смертоносных целей. Ужас, овладевший ею в тот момент, когда фонарик выхватил из тьмы зловеще раздувшийся валик, медленно поворачивающийся от дуновения ночного ветерка, теперь казался совершенно нереальным, как будто во сне. Даже меры безопасности, предпринятые ею на сон грядущий, казались под укоряющим солнцем постыдным излишеством. Она чувствовала себя пугливой дурочкой, когда разряжала оружие, прятала патроны среди нижнего белья, а сам пистолет снова укрывала в ветвях кустарника, озираясь из опасения, как бы ее не заметили. Покончив с мытьем посуды и повесив чашку на крючок, она нарвала в дальнем углу сада букетик анютиных глазок, баранчиков и мятлика и поставила его на стол в чашке с водой.

Еще раньше она приняла решение, что первым делом попытается разыскать няню Пилбим. Даже если та не сможет пролить свет на причины его ухода из колледжа и смерти, то по крайней мере расскажет о его детстве и юности; она может лучше, чем кто-нибудь другой, разбираться в его характере. Он определенно не был ей безразличен — ведь она пришла на похороны и заказала дорогой венок. Она навестила его в колледже в день, когда ему исполнился двадцать один год. Возможно, он поддерживал с ней связь, даже доверял ей свои секреты. У него не было матери, и няня Пилбим могла ее в какой-то степени заменить.

По дороге в Кембридж Корделия продумывала тактику действий. Вполне вероятно, что няня Пилбим живет где-то в окрестностях города, а не в нем самом, ибо Хьюго Тиллинг видел ее там лишь однажды. Судя по его немногословному описанию, она была стара и, очевидно, совсем небогата. Следовательно, она не побывала бы на похоронах, если бы для этого пришлось предпринять длительное путешествие. Конечно, она не входила в группу официально скорбящих, то есть оказалась там не по приглашению сэра Рональда. По свидетельству Хьюго, люди на похоронах не разговаривали друг с другом. Из этого вряд ли можно было заключить, что мисс Пилбим была уважаемой хранительницей семейных традиций, почти что членом семьи. То, что сэр Рональд проигнорировал ее по случаю столь печального события, вызывало у Корделии недоумение. Ей никак не удавалось представить себе, какую роль играла мисс Пилбим в этой семье. Если старуха живет недалеко от Кембриджа, она могла заказать венок в какой-нибудь цветочной лавке города. Вряд ли можно было сделать это, не выезжая из деревни. Это был далеко не скромный венок, что свидетельствовало о немалом расходе и о посещении для его приобретения солидного заведения. Скорее всего она заказывала венок лично. Пожилые дамы не доверяют в таких случаях телефону, предпочитая действовать напрямую, ибо подозревают, что только личный контакт и подробное описание особенностей требуемого предмета способны обеспечить желаемый результат. Если мисс Пилбим добиралась из своей деревни на поезде или на автобусе, то наверняка остановила свой выбор на магазине в центре города. Корделия решила начать поиски, попросив у прохожих порекомендовать ей хороший цветочный магазин.

Она уже знала, что по Кембриджу лучше передвигаться не на автомобиле. Изучив карту из путеводителя, она решила оставить машину на стоянке у парка. Поиски могут занять немало времени, так что лучше положиться на ноги. В противном случае ей угрожали опасность штрафа за парковку в неположенном месте и даже конфискация автомобиля. Она посмотрела на часы. Было всего девять утра с минутами. Времени в ее распоряжении было предостаточно.

Первый час принес ей разочарование. Люди, к которым она обращалась со своим вопросом, были бы рады ей помочь, однако их представления о том, что значит «хороший цветочный магазин в центре», оказались весьма странными. Корделии пришлось побывать у зеленщика, торгующего, помимо овощей, букетиками срезанных цветов, у поставщика садового инвентаря, занимающегося саженцами, но никак не венками, а также в похоронной конторе. В двух цветочных магазинах, вызвавших у Корделии кое-какую надежду, никогда не слышали о мисс Пилбим и не готовили венков для похорон Марка Келлендера. Порядком устав и отчаявшись добиться толку, Корделия слегка приуныла. Мисс Пилбим вполне могла прибыть из Бери-Сент-Эдмундса или Ньюмаркета с готовым венком.

Однако в похоронной конторе она побывала не напрасно. Там ей назвали заведение, «торгующее чудесными венками, мисс, прямо чудесными». Заведение оказалось на большем удалении от центра, чем она рассчитывала. Еще на тротуаре, прежде чем зайти внутрь, она ощутила запах похорон — или венчания, что кому больше подходит. Стоило толкнуть дверь, как ей в ноздри ударил до того сладкий и теплый дух, что она с трудом перевела дыхание. Цветы были здесь буквально всюду. Вдоль стен стояли широченные поддоны с лилиями, ирисами и люпинами; на полу теснились кадки с цветами, которым положено украшать стены домов, бархатцами и левкоями; из ваз высовывались тугие, нераскрывшиеся бутоны роз на лишенных колючек стеблях, совершенно не отличающиеся друг от друга ни цветом, ни размером, словно их вырастили в пробирке; к прилавку вел проход, обставленный комнатными цветами в горшках, увитых разноцветными ленточками, так что посетитель начинал чувствовать себя почетным гостем на приеме.

Позади имелась комната, где трудились две продавщицы. Корделия присмотрелась к ним через открытую дверь. Та, что помоложе, вялая блондинка с пористой кожей, выполняла как бы функции помощницы палача, раскладывая розы и фрезии, которые стали жертвами, по типу и цвету. Ее начальница — о статусе свидетельствовал приличный халат и властное выражение лица — свертывала цветам головки, протыкала беспомощный бутон проволокой и насаживала на обширную подушку из мха в форме сердца. Корделия отвела глаза, не в силах вынести ужасное зрелище.

За прилавком неожиданно появилась полная дама в розовом фартуке. От нее исходил не менее сильный запах, чем от всего магазина в целом, однако она, по всей видимости, считала, что одного цветочного аромата недостаточно, и добавила к нему кое-что более экзотическое, так что эффект был близок к запаху хлороформового тампона.

Корделия открыла рот и произнесла заготовленную речь:

— Я здесь по поручению сэра Рональда Келлендера из Гарфорд-Хауса. Не могли бы вы нам помочь? Его сын был кремирован третьего июня, и его старая няня прислала очаровательный венок — крест из роз. Сэр Рональд потерял ее адрес, а ему очень хочется написать ей благодарственное письмо. Ее фамилия — Пилбим.

— Вряд ли мы выполняли подобный заказ третьего июня.

— Не могли бы вы справиться по книге?

Неожиданно блондинка оторвалась от работы и крикнула:

— Годдард!

— Что такое, Ширли? — угрожающе произнесла полная дама.

— Годдард. На венке было написано «от няни Пилбим», но заказывала венок некая миссис Годдард. От сэра Рональда уже приходила другая женщина и назвала эту фамилию — «Годдард». Я уже смотрела. Миссис Годдард, Лавандовый коттедж, Иклтон. Один крест, четыре фута длиной, красные розы. Четыре фунта. Там все записано.

— Большое вам спасибо! — искренне произнесла Корделия и, одарив всю троицу мимолетной улыбкой, поспешила на воздух, чтобы избежать расспросов о первой посетительнице из Гарфорд-Хауса. Странное происшествие, подумала она, только пусть они обсуждают его без нее. Лавандовый коттедж, Иклтон. Она повторяла адрес про себя, пока не отошла на безопасное расстояние от магазина и не остановилась, чтобы записать его.

Торопясь обратно на стоянку, она с удивлением почувствовала, что усталость сняло как рукой. Она заглянула в карту. Иклтон оказался деревней вблизи границы Эссекса, милях в десяти от Кембриджа. Это недалеко от Даксфорда, так что ей предстояло вернуться назад. Меньше получаса — и она у цели.

Однако движение на улицах Кембриджа задержало ее, и прошло тридцать пять минут, прежде чем она подрулила к красивой церкви Иклтона со сложенными из булыжника вперемежку с песчаником стенами и горделивым шпилем и оставила машину у самых ворот. Было бы неплохо заглянуть внутрь, но она поборола соблазн. Вдруг миссис Годдард сейчас уйдет на автобусную остановку, чтобы ехать в Кембридж? И она отправилась на поиски Лавандового коттеджа.

На самом деле дом оказался не коттеджем, а делящим общую стену с соседним строением домиком из красного кирпича в конце Хай-стрит. Дверь отделяла от дороги всего лишь узенькая полоска травы, лавандой же здесь не пахло вовсе. Стальной дверной молоток в виде львиной головы тяжело ухнул по содрогнувшейся двери. Однако ответом на удар был голос не из Лавандового коттеджа, а из соседнего дома. В его дверях возникла худая старуха без единого зуба во рту, в огромном переднике, усеянном розочками. На ногах красовались шлепанцы, голову венчал колпак, в глазах горел неутолимый интерес к малейшим проявлениям жизни.

— Вам, наверное, нужна миссис Годдард?

— Да. Вы знаете, где можно ее найти?

— Она наверняка там, на кладбище. Как всегда по утрам, если нет дождя.

— Я только что была рядом, у церкви. Там никого нет.

— Бог с вами, мисс! Какая церковь? У церкви нас уже который год не хоронят. Ее старик покоится там, где в свое время положат и ее, — на кладбище на Хинкстон-роуд. Идите прямо, в него и уткнетесь.

— Придется вернуться к церкви за машиной, — сказала Корделия.

Она не сомневалась, что старуха будет смотреть ей в спину, насколько хватит зрения, поэтому ей пришлось объяснить о машине, иначе было бы непонятно, зачем она уходит в направлении, противоположном названному. Старуха осклабилась, кивнула и подошла к ограде, чтобы лучше понаблюдать за шествием Корделии назад по Хай-стрит. При этом она кивала головой, как кукла на веревочке, отчего отчаянно подпрыгивал венчавший ее седые волосы колпак.

Найти кладбище оказалось нетрудно. Корделия оставила машину на траве в том месте, где стоял дорожный знак, указывающий направление на Даксфорд, и устремилась к стальным воротам. Ее глазам предстали маленькая часовня с полукруглым восточным крылом и старая деревянная скамья, заросшая лишайником и покрытая птичьим пометом, откуда открывался вид на все захоронения сразу. По обеим сторонам прямой дорожки располагались могилы, над которыми поднимались белые мраморные кресты, серые надгробные камни и маленькие ржавые крестики, клонящиеся долу, а на свежих могилах пестрели еще не увядшие цветы. Здесь веяло ничем не нарушаемым покоем. Вокруг кладбища высились деревья с застывшими в теплом безветрии листьями. Тишину нарушали только стрекотание кузнечиков в траве, редкий звон колокольчика на ближнем железнодорожном переезде и гулкий гудок дизельного локомотива.

На кладбище оказалась всего одна посетительница — пожилая женщина, склонившаяся над одной из дальних могил. Корделия посидела некоторое время спокойно, сложив руки на коленях, а потом медленно побрела к ней по траве. Она не сомневалась — предстоящий разговор станет поворотным моментом расследования, однако, как ни странно, не торопилась начинать его. Подойдя вплотную к могиле, она застыла на месте, дожидаясь, когда на нее обратят внимание.

Старушка у могилы не отличалась ростом. На ней было черное платье и старомодная соломенная шляпка с выцветшей вуалью, приколотая к прическе громадной черной булавкой. Она опустилась на колени спиной к Корделии, демонстрируя стоптанные подметки туфель на тоненьких, как высохшие ветки, ногах. Она чистила могилу от сорной травы; ее пальцы мелькали над редкой порослью, выдергивали из дерна тоненькие, почти незаметные, стебли. Рядом лежала корзинка со свернутой газетой и садовой лопаткой. Набрав полный кулак травинок, она бросала их в корзинку.

Спустя несколько минут, затраченных Корделией на молчаливое наблюдение за ее действиями, она оставила сорняки в покое и, удовлетворившись содеянным, принялась приглаживать травку, словно успокаивая потревоженные кости. Корделия подняла глаза и прочла выбитую на камне надпись:

Памяти Чарльза Альберта Годдарда, возлюбленного супруга Анни, покинувшего этот мир 27 августа 1962 года в возрасте 70 лет. Мир праху твоему.

Мир… Самая распространенная эпитафия на могилах людей этого поколения, которому мир должен представляться невиданной роскошью и высшим благословением.

Женщина откинулась назад и с удовлетворением окинула взглядом свою работу. В следующее мгновение она заметила Корделию. Обратив к ней свое морщинистое лицо, она сказала без всякого любопытства или досады:

— Хороший камень, не правда ли?

— Да, верно. Я восхищена надписью.

— Глубоко выбито. Влетело в копеечку, но стоило того. Уж с ней-то ничего не сделается. Половина здешних надписей со временем исчезает, больно мелки. Кладбище теряет всю прелесть. Я люблю читать надписи на могильных камнях, люблю узнавать, что это были за люди, когда умерли, надолго ли жены пережили своих мужей. Начинаешь думать, как они перебивались, одиноко ли им было. Какой прок от камня, если нельзя прочесть надпись? Конечно, пока этот камень выглядит тяжеловатым. Просто я попросила оставить на нем местечко и для меня: «…и Анни, его супруги, ушедшей из жизни…» И дата. Тогда все будет в порядке. Я припасла на это денежек.

— А какой будет дальше текст? — осведомилась Корделия.

— О, никакого! «Мир праху» — вполне достаточно для нас обоих. Мы не станем просить Господа о большем.

— Тот крест из роз, что вы прислали на похороны Марка Келлендера, был восхитителен! — польстила ей Корделия.

— Вы его видели? Вас, кажется, не было на похоронах? Да, я осталась довольна. Они потрудились на славу. Бедный мальчик, это все, чего он удостоился. — Она взглянула на Корделию с кротким любопытством. — Так вы знали Марка? Может, вы были его девушкой?

— Нет, чего не было, того не было, но он мне небезразличен. Странно, что он никогда не упоминал вас, свою няню.

— Но я и не была ему няней, милочка, разве месяц-другой идут в счет? Он тогда был младенцем, какое это имело для него значение? Нет, я была няней его матери.

— Но вы побывали у Марка в день, когда ему исполнился двадцать один год?

— Он говорил вам об этом? Приятно было повидать его снова спустя столько лет. Но я не собиралась ему навязываться. Разве можно, если его отец всегда против? Нет, я просто передала ему кое-что от матери, выполнив ее предсмертную просьбу. Знаете, я не видела Марка больше двадцати лет — странно, не правда ли, ведь мы жили не так уж далеко? — но сразу узнала его. Он был так похож на свою мать, бедный мальчик!

— Не могли бы вы рассказать мне об этом? Здесь не просто любопытство, мне это очень важно.

Опершись на ручку своей корзинки, миссис Годдард с трудом поднялась на ноги. Отряхнув юбку от травы, она вытащила из карманов серые нитяные перчатки и не спеша натянула их, после чего обе женщины медленно побрели по кладбищенской дорожке.

— Важно, говорите? Не знаю, с чего бы это. Теперь все в прошлом. Она мертва, мертв и он. Все радужные надежды обернулись ничем. Я ни с кем об этом не разговаривала, но, с другой стороны, разве кому-то было до этого дело?

— Может быть, присядем на скамейку и поговорим?

— Что ж, можно и так. Домой теперь ничего не гонит. Знаете, милочка, я вышла замуж за своего супруга только в сорок три года, но все равно скучаю по нему так, словно мы любили друг друга с самого детства. Люди говорили, что я сошла с ума, раз завожу себе мужа в таком возрасте, но я на протяжении тридцати лет была знакома с его женой, мы вместе учились в школе; знала и его. Если мужчина был хорош с одной женщиной, он будет не хуже и с другой. Так я решила тогда — и не ошиблась.

Они уселись рядышком на скамью и молча посмотрели в створ на знакомый камень.

— Расскажите мне о матери Марка, — попросила Корделия.

— Мисс Боттли, Эвелин Боттли — так ее звали. Я была помощницей медсестры у ее матери, когда она еще не появилась на свет. Тогда был один маленький Гарри. Его убили на войне, в первом же налете на Германию. Его отец не мог с этим смириться: Гарри никто не мог заменить, такой это был весельчак. Хозяин никогда не жаловал мисс Эви, ему был нужен только его мальчик. Миссис Боттли умерла при рождении Эви, может быть, все дело было именно в этом. Говорят, так бывает, только я раньше этому не верила. Я знавала отцов, которые были совершенно без ума от таких детей — невинные создания, как можно их корить? По-моему, это была просто отговорка: мол, не люблю этого ребенка, потому что он убил свою мать.

— Да, я знаю одного отца, который тоже пользовался такой отговоркой. Но это не его вина. Мы не в силах заставить любить себя, как бы нам этого ни хотелось.

— Это очень печально, милочка, иначе было бы гораздо легче прожить в нашем мире. Но собственный ребенок! Нет, это противоестественно!

— А Эви любила отца?

— Вряд ли. Если не любишь ребенка, то никогда не добьешься любви и от него. Она никогда не могла разжалобить его, заставить его улыбнуться — такого огромного, грубого, громогласного человека, вызывавшего у дочери один страх. Будь она понахальнее, не пугалась бы его — все сложилось бы куда лучше.

— Что с ней стало дальше? Как она повстречала сэра Рональда Келлендера?

— Тогда он не был сэром Рональдом, милочка. О нет! Ронни Келлендер, сын садовника. Они жили в Харрогите. Какой у них был чудесный дом! Когда я поступила туда на службу, садовников там работало целых трое, еще до войны, конечно. Мистер Боттли работал в Брэдфорде, занимался торговлей шерсти. Так вы спрашивали про Ронни Келлендера. Я хорошо его помню — неуживчивый такой, хоть и симпатичный парнишка, уж больно себе на уме. Мозгов ему было не занимать, что верно, то верно! Он получал стипендию в классической школе и очень неплохо учился.

— И Эвелин Боттли влюбилась в него?

— Может, и влюбилась. Кто знает, что там было между ними в молодости? Но потом разразилась война, и он уехал. Ей безумно хотелось заняться чем-нибудь полезным, поэтому ее приняли в добровольческий медицинский отряд, хотя я ума не приложу, как ей удалось пройти медкомиссию. А потом они повстречались в Лондоне, как это часто случалось во время войны, и мы узнали, что они поженились.

— Они приехали жить сюда, под Кембридж?

— Да, но только после войны. Сначала она продолжала работать медсестрой, а его послали в колонии. Ему война пошла, что называется, на пользу, хотя нам грех поминать ее добрым словом — слишком много смертей, драк, плена, побегов. Мистер Боттли мог бы им гордиться и смириться с их браком, но где там! Наверное, ему взбрело в голову, что Ронни нацелился на его денежки, а их было немало, можете не сомневаться. Может, он был и недалек от истины, только что в этом плохого? Моя матушка всегда говорила: «Не женись ради денег, но пусть невеста будет при деньгах». Нет ничего дурного, если человек ищет денег, пока он не забывает о доброте.

— А вы думаете, что доброты хватало?

— Во всяком случае, я не видела зла, да и она была от него без ума. После войны он отправился в Кембридж. Ему всегда хотелось стать ученым, и он получил субсидию как фронтовик. У нее были кое-какие деньги от отца, и они купили дом, в котором он живет по сию пору, чтобы он мог оставаться с семьей, пока будет продолжаться учеба. Конечно, дом выглядел тогда совсем не таким, как сейчас, — он его здорово перестроил. Они тогда совсем бедствовали, и миссис Эви никто не помогал, кроме меня. Иногда к ним наведывался на время сам мистер Боттли. Она до смерти боялась этих визитов, бедняжка. Он все ждал, что у него появится внук, а его не было и не было. Тем временем Келлендер окончил университет и стал учительствовать. Он хотел остаться в колледже преподавать; но у него ничего не вышло. Он все повторял, будто для этого нужны связи, но, думаю, у него просто не хватило способностей. В Харрогите мы считали его самым головастым мальчишкой во всей классической школе. Но в Кембридже хватает умников и без него.

— А потом родился Марк?

— Да, 25 апреля 1951 года, через девять лет после их женитьбы. Он родился в Италии. Мистер Боттли до того обрадовался ее беременности, что расщедрился, и они могли проводить отпуск в Тоскане. Хозяйка всегда любила Италию, поэтому, думаю, и хотела, чтобы ее ребенок родился именно там. Иначе она не поехала бы туда на последнем месяце. Я навестила ее примерно месяц спустя после возвращения и увидела самую счастливую женщину из всех, которых мне довелось знать. Что за чудесный мальчонка!

— Но почему «навестили»? Вы больше с ними не жили?

— Нет, милочка. Не жила несколько месяцев. В начале беременности она себя неважно чувствовала. Я замечала, что она напряжена и опечалена, а потом мистер Келлендер вызвал меня и сказал, будто я ее раздражаю и мне придется удалиться. Я не хотела верить этому, но когда я зашла к ней, она отгородилась от меня рукой и сказала: «Прости, няня, думаю, будет лучше, если ты от нас уйдешь».

У беременных женщин случаются странные фантазии, а ребенок был для них обоих важнее всего на свете. Я подумала, что потом она все равно попросит меня вернуться. Так и вышло. Только я уже не жила в их доме. Я сняла в деревне комнату у начальницы почты и четыре раза в неделю ходила по утрам к миссис Эви, а остальное время — к другим женщинам в деревне. Все бы ничего, но я скучала по малышу, когда бывала без него. Во время ее беременности мы с ней больше не виделись, пока однажды не повстречались в Кембридже. Дело близилось к концу, она с трудом ходила, так велик был живот. Сначала она сделала вид, что не замечает меня, но потом передумала и перешла дорогу, чтобы поговорить со мной. «На следующей неделе мы уезжаем в Италию, — сказала она. — Разве не чудесно?» Я ответила: «Поберегитесь, милочка, иначе ребенок родится итальянцем». Она засмеялась. Казалось, ей не терпится снова оказаться на солнце.

— И что же произошло после ее возвращения?

— Прошло девять месяцев, и она умерла. Я же говорила, что она никогда не отличалась крепким здоровьем. Ее подкосил грипп. Я помогала ухаживать за ней. Я сделала бы все, что в моих силах, но мистер Келлендер предпочитал заправлять всем сам. Он не мог выносить, когда рядом с ней кто-нибудь находился. Нам удалось провести всего несколько минут с глазу на глаз, прежде чем она скончалась. Тогда она и попросила, чтобы я передала Марку ее молитвенник, когда ему исполнится двадцать один год. Я и сейчас слышу ее голос: «Отдай это Марку, когда ему исполнится двадцать один год, няня! Оберни хорошенько и отдай, именно тогда! Ты не забудешь, ведь правда?» Я ответила: «Не забуду, милая, вы отлично это знаете». И тогда она произнесла странные слова: «Если забудешь, или умрешь раньше срока, или он не сможет понять — что ж, так тому и быть. Значит, так угодно Богу».

— Как вы думаете, что она хотела этим сказать?

— Кто знает, милочка? Мисс Эви была очень набожной, даже слишком, в ущерб самой себе — так я частенько думала. Мне кажется, мы должны брать ответственность на себя и самостоятельно решать свои проблемы, не оставляя все Божьему промыслу, ибо у него и так хватает забот с миром, раз он у него в таком состоянии. Но она произнесла эти слова за три часа до кончины, и я, конечно, обещала. И когда Марку исполнился двадцать один год, я узнала, в каком колледже он учится, и поехала туда.

— И что же произошло?

— О, мы были просто счастливы побыть вместе. Знаете, отец никогда не рассказывал ему о матери! Так бывает иногда, когда жена умирает, но, по-моему, сыну следует знать о своей матери. Он засыпал меня вопросами, а я-то думала, он знает обо всем от отца!

Он был рад получить молитвенник. Спустя пять дней он пришел ко мне сам и спросил, как звали врача, лечившего его мать. Я ответила, что это старый доктор Гледвин. Мистер Келлендер и она всегда пользовались только его услугами. Я иногда испытывала по этому поводу досаду — уж больно хрупкого здоровья была мисс Эви. Доктору Гледвину уже тогда было лет семьдесят, и, хоть многие находили его безупречным, я всегда была о нем невысокого мнения. Слишком много он пил, и на него никогда нельзя было всерьез положиться. Полагаю, он уже давно на том свете. Но я все равно назвала Марку его имя, и он все записал. Потом мы попили чаю, поболтали, и он ушел. Больше я его не видела.

— О молитвеннике никто больше не знает?

— Никто в целом свете, милочка. Мисс Лиминг увидела название цветочного магазина на венке и выведала у них мой адрес. Она побывала здесь на следующий день после похорон и поблагодарила за участие, но я видела в ее приходе одно любопытство. Если они с сэром Рональдом так обрадовались, увидев меня, что помешало им поздороваться со мной? Им не понравилось, что я пришла без приглашения? Приглашение на похороны — вы когда-нибудь слышали о чем-нибудь подобном?

— И вы ничего ей не сказали?

— Ничего никому, кроме вас, милочка, и то не знаю зачем. Нет, ей я ничего не сказала. Она мне никогда не нравилась, если говорить откровенно. Я не хочу сказать, что между ней и сэром Рональдом что-то было — во всяком случае, при жизни мисс Эви. Об этом никто и не заикался, а она жила на квартире в Кембридже и вела себя очень щепетильно, надо отдать ей должное. Мистер Келлендер повстречался с ней, когда преподавал в деревенской школе. Она была учительницей английского. Собственную лабораторию он основал только после смерти миссис Эви.

— Вы хотите сказать, что мисс Лиминг имеет диплом?

— Да, милочка. Она не готовила себя в секретари. Но конечно, начав работать у мистера Келлендера, она бросила преподавать.

— Значит, вы ушли из Гарфорд-Хауса после смерти миссис Келлендер? Почему вы не остались с ребенком?

— Они не нуждались в моих услугах. Мистер Келлендер нанял девушку из тех, каких теперь готовят в колледжах, а потом они отправили Марка в школу, хотя он был еще совсем малышом. Его отец не скрывал, что не желает моих свиданий с ребенком, но, в конце концов, отец вправе решать такие вещи. Я не стала настаивать, раз отец против. Иначе мальчик оказался бы в нелепом положении. А теперь он мертв, мы его потеряли. Коронер сказал, что он покончил с собой; возможно, он и прав.

— А я не думаю, что он покончил с собой, — сказала Корделия.

— Правда? Очень мило с вашей стороны. Но ведь он мертв, так какое это имеет значение теперь? Кажется, мне пора домой. Если не возражаете, я не стану приглашать вас на чашку чая, я сегодня притомилась. Но вы знаете, где меня найти, и если вам захочется приехать снова — милости прошу.

Они вместе вышли с кладбища и расстались за воротами. Миссис Годдард неуклюже потрепала Корделию по плечу, словно домашнего зверька, и медленно побрела назад в деревню.

На повороте дороги взгляду Корделии открылся переезд. Шлагбаум поднимался после только что прогромыхавшего состава. Стоило ему замереть, как автомобиль, замыкавший цепочку из трех машин, рванулся вперед, обогнал осторожно преодолевающих рельсы собратьев и исчез из виду. Но Корделия успела заметить маленький черный фургон.

Корделия почти не запомнила деталей обратного пути. Она ехала быстро, сосредоточившись на дороге, и, пытаясь побороть растущее возбуждение, аккуратно переключала передачи и нажимала педаль тормоза. Она поставила машину у передней изгороди, не заботясь о том, что ее могут увидеть. Коттедж сохранил прежний вид и запах. Она вздохнула с облегчением, ибо ожидала, что все будет перевернуто вверх дном, а молитвенник исчезнет. Но нет, среди более высоких темных корешков также стояла книжка в белом переплете. Корделия торопливо открыла ее. Она сама не знала, чего в ней искать: надпись, зашифрованное или открытое послание, письмо, заложенное между страницами. Однако единственная открывшаяся ее взору надпись вряд ли имела отношение к делу. Это было посвящение, выполненное в незапамятные времена старомодным почерком, трясущейся рукой, с трудом переползавшей, подобно крабу, поперек страницы: «Эвелин Мэри в день конфирмации от крестной, 5 августа 1934 года».

Корделия потрясла книгу. Из нее ничего не выпало. Она пролистала книгу от первой до последней страницы — тщетно.

Она опустилась на кровать в бессильном разочаровании. Неужели она напрасно надеялась, что в молитвеннике заключено что-то важное? Неужели понастроила многообещающих догадок, вдохновившись старушечьими воспоминаниями о вполне понятном, ординарном поступке любящей матери, пожелавшей оставить сыну перед смертью свой молитвенник? Но даже если она не ошиблась, то почему записка должна оказаться на прежнем месте? Если Марк обнаружил между страницами записку от матери, то вполне мог, прочитав, уничтожить ее. Кто-то мог сделать это и вместо него. Записка, если она когда-то существовала, могла превратиться теперь в частицу пепла, возвышающегося белой горкой на каминной решетке.

Она поборола уныние. Оставалась еще одна ниточка — доктор Гледвин. После секундного размышления она опустила молитвенник к себе в сумку. На часах был почти час дня. Она достала сыр и фрукты и расположилась в саду, затем решила вернуться в Кембридж и заглянуть в центральной библиотеке в медицинский справочник.

Меньше чем через час она нашла все, что искала. В справочнике значился всего один доктор Гледвин, который мог лечить миссис Келлендер двадцать лет назад, уже тогда разменяв восьмой десяток, — Эмлин Томас Гледвин, приобретший специальность в больнице Святого Фомы в 1904 году. Она записала его адрес: Праттс-уэй, 4, Иксуорт-роуд, Бери-Сент-Эдмундс. Тот самый Эдмундс — город, в котором, по словам Изабелль, они останавливались с Марком по пути к морю…

Выходит, день все-таки прошел не напрасно — она следовала по пятам Марка Келлендера. С трудом сдерживая нетерпение, она перешла в отдел атласов и пробежала глазами карту. Стрелка часов показывала четверть третьего. Поехав по шоссе А45 через Ньюмаркет, она сможет достичь Бери-Сент-Эдмундса уже через час. Пусть визит к доктору отнимет час, еще час — на обратный путь; значит, она вернется в коттедж к половине шестого.

Несясь по ничем не примечательной сельской местности в окрестностях Ньюмаркета, она заметила, что следом за ней движется тот самый черный фургон. До него было слишком далеко, чтобы разглядеть человека за рулем, но она поняла, что это Ланн и что он путешествует в одиночестве. Она прибавила скорость, стараясь не сокращать дистанцию, но фургон вскоре оказался ближе, чем был. Ланн вполне мог направляться в Ньюмаркет по делам сэра Рональда Келлендера, но зрелище неприятного фургона, беспрерывно маячащего в зеркале заднего вида, наводило на невеселые мысли. Корделия решила избавиться от него. Однако свернуть ей было некуда, да и местность была совершенно незнакомой. Возможность улизнуть могла представиться только в Ньюмаркете.

Главная улица города оказалась забита транспортом, особенно на перекрестках. Шанс представился только на втором светофоре. Черный фургон застрял на перекрестке в пятидесяти ярдах позади нее. Как только загорелся зеленый сигнал, она оставила остальные машины позади и свернула налево, еще раз налево, потом направо. Покрутившись по незнакомым улицам минут пять, она остановилась на очередном перекрестке и стала ждать. Черный фургон больше не преследовал ее. Видимо, ей удалось от него оторваться. Она посидела еще пять минут, а потом не торопясь вернулась на главную дорогу и влилась в поток транспорта, продвигавшегося в восточном направлении. Прошло полчаса, и она, проскочив Бери-Сент-Эдмундс, выехала на Иксуорт-роуд, где замедлила ход, чтобы не пропустить Праттс-уэй. Через пятьдесят ярдов ее взору предстал этот переулок, а в нем — цепочка из шести оштукатуренных домиков, отступивших от обочины в глубину двора. Она затормозила перед домом номер четыре, вспомнив послушную Изабелль, которой, конечно, было велено проехать подальше и не выходить из машины. Марк наверняка опасался, что белый «рено» покажется здесь подозрительным. Он был прав: появление крошки «мини» тоже вызвало интерес. В верхних окнах замаячили лица, а у соседних ворот откуда ни возьмись появилась стайка ребятишек, разглядывающих ее широко раскрытыми и ничего не выражающими глазенками.

Дом под номером четыре наводил тоску: лужайка заросла сорняками, в заборе на месте сгнивших досок зияли дыры. Краска на доме облезла, обнажив древесину, облупившаяся входная дверь пошла пузырями. Однако Корделия подметила, как сияют чистенькие окна первого этажа и какими кокетливыми занавесочками они затянуты. Миссис Гледвин была, по всей видимости, аккуратной хозяйкой, старавшейся придерживаться определенных стандартов, но слишком старой, чтобы выполнять тяжелую работу, и слишком бедной, чтобы оплачивать помощь посторонних людей. Корделия приготовилась отнестись к ней с симпатией. Но женщина, отворившая перед ней дверь, отозвавшись в конце концов на стук — звонок не действовал, — оказалась полной противоположностью ее сентиментальным ожиданиям. Под жестким взглядом недоверчивых глаз и при виде тесно сжатых, как захлопнувшаяся мышеловка, губ и тонких рук, сложенных на груди наподобие барьера, призванного оградить от контакта с чужими, от сострадания не осталось и следа. Возраст женщины угадывался с трудом. Волосы, собранные на затылке в тугой узел, почти не тронула седина, однако лицо изрезано морщинами, а жилистая шея напоминала пучок бечевок. На ней были комнатные шлепанцы и аляповатый передник.

— Меня зовут Корделия Грей. Не могла бы я поговорить с доктором Гледвином, если он дома? Речь идет о его старой пациентке.

— Дома, где же еще. В саду. Проходите.

В доме стоял отвратительный запах — спутник дряхлости, дополненный кислым духом испражнений и испорченной еды, которые не могли заглушить густые пары дезинфицирующего средства. Корделия поспешила в сад, стараясь не заглядывать в холл или на кухню, так как любопытство могло быть здесь принято за наглость.

Доктор Гледвин сидел в высоком виндзорском кресле, греясь на солнышке. Корделия никогда прежде не видела таких глубоких стариков. На нем был вязаный свитер, разбухшие ноги утопали в гигантских тапочках, колени прикрыты пестрой шалью. Кисти его рук свисали по обеим сторонам кресла, словно худым запястьям было не под силу их удержать, испещренные пятнами и ломкие, как осенние листья, дрожащие мелкой дрожью. Высокий череп с двумя-тремя седыми завитками казался по-младенчески хрупким. Глаза напоминали старые желтки, плавающие в вязкой белой массе, испещренной голубыми прожилками.

Подойдя поближе, Корделия тихонько окликнула его. Ответа не последовало. Она опустилась на колени в траву у самых его ног и заглянула ему в лицо.

— Доктор Гледвин, я хотела бы поговорить с вами об одной пациентке. Это было очень давно. Ее звали миссис Келлендер. Вы помните миссис Келлендер из Гарфорд-Хауса?

Призыв остался безответным. Корделия видела, что все попытки бесполезны. Повторять вопрос и то выглядело бы жестокостью. Миссис Гледвин встала за его спиной, словно демонстрируя изумленному миру ископаемое.

— Спрашивайте, спрашивайте! Он все помнит. Так по крайней мере он говорил мне раньше. «Я не из тех, кто ведет записи. У меня все в голове».

— Что стало с его журналами, когда он перестал практиковать? Кто-нибудь забрал их?

— Именно об этом я вам и толкую. Никаких журналов не существовало. Меня спрашивать совершенно бесполезно. То же самое я сказала тогда молодому человеку. Доктор с радостью женился на мне, когда ему понадобилась медсестра, но он не обсуждал со мной своих пациентов. Вот уж нет! Он пропивал все доходы от практики, хоть и болтал о врачебной этике.

В ее голосе звучала глубокая горечь. Корделия избегала встречаться с ней глазами. Внезапно ей показалось, что губы старика шевельнулись. Она наклонилась и уловила всего одно слово: «Холодно».

— Кажется, он пытается сказать, что ему холодно. Может быть, найдется еще одна шаль, чтобы укрыть ему плечи?

— Холодно?! На самом солнцепеке?! Вечно ему холодно.

— Но может быть, еще одно одеяло поможет? Принести?

— Оставьте его, мисс. Если вам так хочется за ним ухаживать, займитесь этим всерьез. Посмотрим, как вам понравится содержать его в чистоте, как младенца, стирать за ним пеленки, каждое утро менять постельное белье. Я принесу еще одну шаль, но он сбросит ее через две минуты. Он сам не знает, чего хочет.

— Простите, — беспомощно пробормотала Корделия. Ей хотелось спросить, достаточно ли они получают помощи, заглядывает ли районная фельдшерица, обращалась ли миссис Гледвин с просьбой поместить его в больницу. Но спрашивать было бесполезно. Она чувствовала — любая помощь отвергается здесь как безнадежная и здесь давно властвует отчаяние, ибо сил мечтать об облегчении не осталось уже давно.

— Простите. Я больше не стану беспокоить ни вас, ни его.

Они снова прошли через дом. Но оставался вопрос, который Корделия не могла не задать. У самой калитки она не вытерпела:

— Вы упомянули молодого человека. Его звали Марк?

— Марк Келлендер. Он спрашивал о своей матери. Спустя десять дней нам снова нанесли визит.

— Кто на этот раз?

— Какой-то джентльмен. Вошел так, словно дом принадлежит ему. Он не назвал себя, но я уже где-то видела его. Он спросил доктора Гледвина, и я пригласила его войти. В тот день мы сидели в задней комнате, так как поднялся ветерок. Он подошел прямо к доктору и сказал: «Добрый день, Гледвин» — так громко, словно обращался к слуге. Затем нагнулся и заглянул ему в лицо. Они смотрели друг другу в глаза. Он выпрямился, пожелал мне всего хорошего и ушел. О, мы становимся популярны! Еще один подобный визит — и я назначу плату за просмотр.

Они остановились. Корделия уже подумывала протянуть руку на прощание, но что-то подсказывало ей, что миссис Гледвин не хочет, чтобы она уходила. Внезапно та произнесла громким неприветливым голосом, глядя прямо перед собой:

— Этот ваш друг, молодой человек, что к нам заходил… Он оставил адрес. Сказал, что не возражает посидеть с доктором как-нибудь в воскресенье, чтобы я могла передохнуть; сказал, что они вместе поедят. В это воскресенье я бы повидала свою сестру в Хейверхилле. Скажите ему, что он может приехать, если захочет.

Капитуляция была лишена изящества, приглашение произнесено сквозь зубы, но Корделия догадывалась, чего ей стоило даже это. Подчиняясь порыву, она сказала:

— Вместо него могу приехать я. У меня автомобиль, я доеду быстрее.

День пройдет для сэра Рональда Келлендера впустую, но она не станет включать его в счет. Даже сыщик заслуживает выходного.

— Девушка ему не подходит. Есть такие вещи, которые сможет сделать для него только мужчина. Я заметила, что парень пришелся ему по душе. Скажите ему, что он может приехать.

Корделия повернулась к ней:

— Он бы приехал, не сомневаюсь в этом. Но он не может. Он мертв.

Миссис Гледвин ничего не ответила. Корделия неуверенно протянула руку и тронула ее за рукав. Женщина не шелохнулась. Корделия прошептала:

— Простите меня. Я поеду. — Она чуть не добавила: «Если я ничего не могу для вас сделать», — но вовремя осеклась. Ни она, ни кто-либо другой ничего не сможет сделать для этих людей.

На повороте к Бери она оглянулась и увидела в калитке неподвижную фигуру.

Корделия сама не знала, что заставило ее остановиться в Бери и минут десять походить по монастырскому саду. Однако она чувствовала, что не сможет выдержать дорогу до Кембриджа, если не успокоит нервы, и вид цветов и лужаек в пролете Норманнских ворот оказался слишком заманчивым, чтобы проехать мимо. Оставив машину на Ангельском холме, она вышла через сад к берегу реки и минут пять посидела там на солнце. Вспомнив, что надо записать в книжечку, сколько истрачено на бензин, она пошарила рукой в сумке, наткнулась на молитвенник и задумалась. Если представить себе, что она — миссис Келлендер, решившая оставить для Марка послание, которое найдет он, но пропустят другие, то чем она воспользуется? Ответ выглядел теперь детски-простым. Наверняка той страницей, где приведены короткая молитва, проповедь и отрывок из апостольского послания на день святого Марка. Ведь он родился 25 апреля и назван в честь святого! Она быстро нашла нужное место. В ярком солнечном свете, отраженном бегущей водой, она заметила то, что проглядела раньше, торопливо переворачивая страницы: рядом с кроткой мольбой о мужестве выстоять под напором ложных убеждений виднелись слабо выведенные буквы и цифры, напоминавшие скорее пустяковое пятнышко:

Е М С

А А

14.1.52

Первые три буквы были, несомненно, инициалами его матери. Дата обозначала день написания. Ведь миссис Годдард говорила, что миссис Келлендер умерла, когда ее сыну было около девяти месяцев. Но что за два «А»? Корделия стала перебирать в уме различные аббревиатуры из области автомобилизма, прежде чем ей вспомнилась карточка, найденная в бумажнике Марка. Две буквы под инициалами могли значить лишь одно: группу крови. У Марка была группа «В», у его матери — «АА». Существовала лишь одна причина, которая могла заставить ее сообщить ему об этом. Оставалось всего лишь выяснить группу крови сэра Рональда Келлендера.

Она едва не кричала от торжества, торопясь пробежать через сад и устремиться в сторону Кембриджа. Она не размышляла ни о последствиях своего открытия, ни о разумности доводов. По крайней мере ей было чем заняться, у нее в руках появилась ниточка. Она гнала машину на полной скорости, боясь не успеть до закрытия почты. Там, как подсказывала ей память, можно было ознакомиться с перечнем местных практикующих врачей. Вот и список. Теперь — за телефон. Ей был известен всего один дом в Кембридже, откуда можно будет целый час спокойно звонить по телефону. Она направила машину к дому номер пятьдесят семь по Норвич-стрит.

София и Дейви играли в гостиной в шахматы, почти соприкасаясь головами — белокурой и темноволосой — над доской. Их ничуть не удивила просьба Корделии позволить ей засесть за телефон.

— Я, конечно, заплачу. Я помечу, во сколько мест звонила.

— Вам, наверное, понадобится уединение? — осведомилась София. — Давай доиграем в саду, Дейви.

Ангельски безразличные к ее делам, они осторожно пронесли доску с фигурами через кухню и установили ее на садовом столике. Корделия придвинула стул к кухонному столу и взялась за свой список. Он был страшно длинен. Она не знала, откуда начинать, и остановилась на врачах, практикующих в центральной части города. После каждого звонка она будет вычеркивать одну фамилию. Ей вспомнилась еще одна жемчужина начальственной мудрости: «Расследование требует настойчивости, граничащей с упрямством». Набирая первый номер, она думала о Шефе: должно быть, он страшно требовательный и несносный начальник! Правда, сейчас он уже в возрасте — ему никак не меньше пятидесяти пяти. Наверняка помягчел.

Однако битый час упрямых попыток ничего не принес. Она неизменно получала ответы на свои звонки; достоинство предпринятого ею натиска состояло по крайней мере в том, что в приемных врачей всегда снимали трубку. Однако ответы — вежливые, учтивые или торопливые, — даваемые самими врачами либо их помощницами, готовыми оказать услугу, звучали одинаково: сэр Рональд Келлендер не является пациентом данного кабинета. Корделия реагировала на обескураживающую новость стандартной формулой: «Извините за беспокойство. Я, видимо, неверно записала имя».

Однако после семидесяти минут терпеливого вращения диска ей улыбнулась удача. Трубку сняла супруга очередного врача.

— Боюсь, вы ошиблись. Семейство сэра Рональда Келлендера наблюдает доктор Винэйблс.

Вот это удача! Доктор Винэйблс не числился в ее предварительном списке, да и до буквы «V» она добралась бы в лучшем случае через час. Она ткнула пальцем в самый конец списка и набрала номер. Ей ответила медсестра в кабинете доктора Винэйблса. Корделия выпалила заготовленную фразу:

— Я звоню по поручению мисс Лиминг из Гарфорд-Хауса. Не хотелось вас беспокоить, но не могли бы вы напомнить нам группу крови сэра Рональда Келлендера? Он хочет записать ее перед поездкой на Хельсинкскую конференцию в следующем месяце.

— Минуточку.

Ждать пришлось недолго. Скоро в трубке прозвучали торопливые шаги.

— У сэра Рональда группа «А». Лучше запишите: месяц назад с тем же вопросом уже звонил его сын.

— Спасибо! Спасибо! Обязательно запишу. — Она решила рискнуть. — Я только недавно помогаю мисс Лиминг. Она действительно просила меня записать группу крови в прошлый раз, а я по глупости забыла. Если она вам позвонит, уж, пожалуйста, не говорите ей, что мне пришлось снова вас побеспокоить!

Голос в трубке снисходительно засмеялся, дивясь неумению юности. Ничего, такое беспокойство можно стерпеть.

— Не тревожьтесь, не скажу. Я рада, что у нее наконец-то появилась помощница. Надеюсь, все здоровы?

— О да! Все отлично!

Корделия повесила трубку и выглянула в окно. София с Дейви только что закончили партию и теперь складывали фигуры обратно в коробку. Она успела как раз вовремя. Она нашла ответ на свой вопрос, однако его еще надо перепроверить. Информация была слишком важной, чтобы довериться смутному представлению о законах наследственности Менделя, мельком просмотренных в главе о крови и наследственности из книжки Берни по судебной медицине. Проще всего было бы посоветоваться с Дейви — он наверняка знает такие вещи наизусть. Но она не могла сделать этого. Значит, придется возвращаться в библиотеку, и не мешкая, иначе она закроется.

Она успела до закрытия. Библиотекарь, успевший привыкнуть к ней, с радостью пришел ей на помощь, и необходимое справочное издание было у нее в руках уже через минуту. Корделия удостоверилась в том, что и так уже знала. Муж и жена, имеющие кровь одинаковой группы «А», не могут произвести на свет ребенка с группой «В».

Корделия возвратилась в коттедж сильно уставшей. Какой насыщенный выдался день, как много удалось узнать! Казалось невероятным, что всего двенадцать часов назад она отправилась на поиски няни Пилбим, руководствуясь одной лишь смутной надеждой, что эта женщина, если ее еще удастся разыскать, даст ей в руки ключ к загадке Марка Келлендера, рассказав хоть что-нибудь о его детских годах. Достигнутый успех кружил ей голову, она не находила себе места от возбуждения, однако ее рассудок был слишком изможден, чтобы взяться за разматывание клубка догадок, образовавшихся у нее в голове. Пока факты представлялись совершенно беспорядочными: не хватало системы, теории, которая смогла бы разом объяснить тайну рождения Марка; испуг Изабелль; секрет, хранимый от посторонних Софией и Хьюго; навязчивый интерес, проявляемый мисс Маркленд к коттеджу; подозрения сержанта Маскелла, странности и необъяснимые неувязки, окружавшие гибель Марка.

С энергией, порожденной перенапряжением ума, она взялась за уборку: вымыла пол в кухне, приготовила в камине поверх кучки пепла растопку на случай, если вечер будет прохладным, прополола цветочную клумбу и приготовила себе омлет с грибами, который съела, присев за непокрытый стол, как, наверное, поступал и он. Напоследок она сходила в тайник за пистолетом и водрузила его на столик у изголовья кровати. Тщательно заперев заднюю дверь и задернув занавески на окнах, она еще раз проверила, как заклеены рамы. Однако сковородку на дверь она приспосабливать не стала: эта мера предосторожности показалась ей на этот раз детской и излишней. Вооружившись свечой, она подошла к книжной полке у окна за какой-нибудь книгой на сон грядущий. Ночь была безветренной и умиротворяющей; пламя свечи спокойно горело в неподвижном воздухе. Еще не опустилась полная тьма, но в саду было очень тихо, лишь изредка покой нарушал проезжающий в отдалении автомобиль или крик ночной птицы. Но вдруг она разглядела у калитки женский силуэт. Это была мисс Маркленд. Она словно колебалась, входить ли в сад, и стояла, положив руку на задвижку. Корделия отпрянула от окна и прижалась спиной к стене. Фигура нежданной гостьи была до того неподвижной, будто та заметила, что за ней следят, и застыла, как испуганный дикий зверь. Потом она повернулась и исчезла среди деревьев. Корделия с облегчением вздохнула, выбрала себе книжку и нырнула в спальный мешок. Через полчаса она задула свечу и улеглась поудобнее, готовясь к медленному погружению в сон.

Под утро сон прервался, и она широко раскрыла глаза, вглядываясь в полутьму. Время словно замерло; казалось, она застигла нарождающийся день врасплох. Она слышала, как тикают у изголовья ее наручные часики, рядом с которыми виднелись внушающие спокойствие очертания пистолета и черный цилиндр фонарика. Она лежала, вслушиваясь в ночь. Человеку так редко доводится бодрствовать в эти неподвижные часы, на которые чаще всего приходится глубокий сон, что он живет в них как бы ощупью, подобно новорожденному, лишенному всякого опыта. Она не чувствовала страха, ею владел ничем не нарушаемый покой, граничащий с вялостью. Ее дыхание наполняло комнату, и чистый неподвижный воздух, казалось, дышал с нею в такт.

Внезапно она поняла, что заставило ее проснуться. В коттедж наведались гости. Видимо, сама того не сознавая, она расслышала сквозь сон шум подъехавшего автомобиля. Теперь до ее слуха доносились скрип калитки, шорох шагов, словно в траве скользил юркий зверек, еле различимый шепот. Она выползла из спального мешка и прильнула к окну. Марк оставил стекла окон со стороны фасада грязными: то ли ему не хватило на них времени, то ли было все равно. Корделия торопливо протерла глазок в многолетних наслоениях. Разогнавший пыль палец заскрипел по стеклу. Раздался визгливый звук, похожий на клич зверя в ночи, и она испугалась, что выдаст свое присутствие. Сквозь глазок она посмотрела вниз.

За высокой изгородью прятался «рено». Ей удалось разглядеть край капота и два лунных зайчика, которые оставляли на траве боковые фонари. На Изабелль было надето нечто длинное и облегающее, и ее фигура колебалась в тени, отбрасываемой изгородью. Хьюго казался рядом с ней всего лишь придатком с размытыми очертаниями. Но через секунду он повернулся, и Корделия увидела белое пятно рубашки. Оба были в вечерних костюмах. Не спеша прошествовав по тропинке и недолго посовещавшись у передней двери, они завернули за угол.

Схватив фонарик, Корделия босиком метнулась к лестнице, чтобы успеть отпереть заднюю дверь. Ключ повернулся в замке легко и беззвучно. Стараясь не дышать, она попятилась к лестнице, где было темнее всего, и как раз вовремя: дверь приоткрылась, пропустив внутрь полоску блеклого света. Раздался голос Хьюго:

— Минуточку, я зажгу спичку.

Крохотное пламя на мгновение озарило два сосредоточенных лица, огромные, полные ужаса глаза Изабелль, и тут же погасло. Выругавшись, Хьюго принялся чиркать о коробок новой спичкой. На этот раз поднятое выше пламя осветило стол, зловещий крюк, торчащий из потолка, и безмолвного соглядатая, застывшего у ступенек. Хьюго вздрогнул, и спичка в взметнувшейся руке тут же погасла. Изабелль немедленно огласила комнату пронзительным визгом.

— Что за черт… — произнес Хьюго резким голосом.

Корделия включила фонарик и шагнула к ним.

— Это я, Корделия.

Но Изабелль ничего не желала слышать и издавала такие истошные крики, что Корделия испугалась, как бы их не услышали Маркленды. Это были нечеловеческие звуки, вызванные животным страхом. Хьюго размахнулся, раздался шлепок, и воцарилась немыслимая тишина, после чего Изабелль со всхлипами повалилась на пол у ног Хьюго.

— Какого дьявола вам это понадобилось?! — выкрикнул он.

— Что именно?

— Вы ее напугали своим неожиданным появлением. Что вы тут делаете?

— Я могла бы спросить вас о том же.

— Мы приехали забрать Антонелло, которого Изабелль одолжила Марку, когда приезжала поужинать с ним, а также излечить ее от суеверного страха перед этим местом. Мы были в клубе «Питт» и решили, что неплохо завернуть по дороге домой сюда. Идея оказалась хуже некуда. Тут есть что выпить?

— Только пиво.

— Боже, Корделия, поищите же! Ей нужно что-нибудь покрепче.

— Ничего крепче здесь нет. Могу предложить кофе. Зажгите камин. Там все готово.

Она поставила горящий фонарь на стол, зажгла керосиновую лампу, невысоко приподняв фитилек, и помогла Изабелль усесться в кресло рядом с камином.

Девушку била дрожь. Корделия принесла один из толстых свитеров Марка и укутала ей плечи. Хьюго умело развел огонь. Корделия удалилась на кухню готовить кофе, положив свой фонарь на подоконник, чтобы он освещал плиту. Она зажгла более мощную из двух конфорок и взяла с полки коричневый глиняный кувшин, две чашки с синими каемками и еще одну чашку для себя. В какой-то выщербленный сосуд она насыпала сахару. Чайник закипел уже через две минуты. Она залила кофе кипятком. Из комнаты доносился негромкий настойчивый голос Хьюго, прерываемый односложными ответами Изабелль. Не дав кофе довариться, она поставила его на единственный поднос — дешевую жестянку с изображением Эдинбургского замка и, войдя в комнату, водрузила поднос на каминную плиту. Хворост полыхал с сочным хрустом, осыпая платье Изабелль горящими звездочками. Вскоре пламя перекинулось на более толстое полено, и в камине запылал ровный, сильный огонь.

Наклонившись, чтобы помешать кофе, Корделия заметила крохотного жучка, отчаянно спасающегося от пламени, охватывающего одно из поленьев. Вооружившись веточкой, дожидавшейся своей очереди возле камина, она протянула ее жучку, чтобы он воспользовался ею как мостиком. Однако это привело его в еще большее смятение. Повернувшись, он устремился назад, к огню, потом потерянно заметался и наконец угодил в трещину в полене. Корделия представила себе, как он падает в зияющую, пышущую жаром темноту, и подумала о том, понял ли он хотя бы на мгновение, что за жуткий конец ему уготован. Поднести спичку к дровам значило, при всей банальности этого жеста, вызвать у кого-то ужас и страшную агонию.

Она протянула Изабелль и Хьюго их чашки и взялась за свою. Дразнящий запах свежесваренного кофе смешивался со смолистым привкусом горящего дерева. Огонь отбрасывал длинные тени на половицы, керосиновая лампа мягко освещала их лица. Никогда еще подозреваемые в убийстве не допрашивались в столь уютной обстановке. Даже Изабелль забыла про свои страхи. То ли оттого, что рука Хьюго покровительственно легла ей на плечо, то ли от домашнего тепла и потрескивания огня в камине она выглядела теперь совершенно спокойной.

— Вы сказали, что Изабелль испытывала к этому месту суеверный страх, — обратилась Корделия к Хьюго. — С чего бы это?

— Изабелль очень чувствительна, у нее не такие крепкие нервы, как у вас.

Корделия подумала про себя, что у всех красивых женщин должны быть крепкие нервы — как иначе они могут выжить? — и что по эластичности нервы Изабелль вполне могут выдержать сравнение с ее собственными. Однако, разделавшись с питаемыми Хьюго иллюзиями, она бы ничего не добилась. Красота — это нечто хрупкое, эфемерное, ранимое. Чувствительность Изабелль нуждалась в защите. За людьми с крепкими нервами не нужен присмотр.

— По вашим словам, она побывала здесь только однажды, — продолжила Корделия. — Я знаю, Марк Келлендер встретил смерть в этой комнате, но ведь не станете же вы доказывать мне, что она горюет о Марке. Есть что-то известное вам обоим, и лучше, если вы поделитесь со мной этим знанием. Если вы откажетесь, придется сообщить сэру Рональду Келлендеру, что Изабелль, ваша сестра и вы замешаны в гибели его сына, а там пускай сам решает, передавать ли вас в руки полиции. Не могу представить Изабелль даже на самом мягком допросе в полиции, а вы?

У самой Корделии не было ни малейших сомнений в том, что ее речь звучит ходульно и претенциозно и наполнена необоснованными обвинениями и пустыми угрозами. Ей хотелось даже, чтобы Хьюго презрительно отмел все ее нападки. Однако он с минуту разглядывал ее, словно оценивая реальность угрожающей ему опасности. Немного погодя он безмятежно произнес:

— Вам не хватит моего слова, что Марк сам наложил на себя руки и если вы поставите это под сомнение, то причините боль его отцу и друзьям и никому не поможете?

— Нет, Хьюго, не хватит.

— А если мы сообщим вам все, что знаем, вы обещаете остановиться на этом?

— Как я могу, раз отказываюсь верить вам?

Неожиданно послышался крик Изабелль:

— О, скажи ей, Хьюго! Какая разница?

— Думаю, вам придется сделать это, — подхватила Корделия. — Кажется, у вас нет выбора.

— Видимо, да. Хорошо. — Он опустил чашку на каминную плиту и уставился в огонь. — Я говорил вам, что все мы — София, Изабелль, Дейви и я — были в театре в ту ночь, когда умер Марк, но, как вы, наверное, догадались, это было правдой только на три четверти. Когда я пришел за билетами, оставалось всего три места, и мы решили, что они должны принадлежать тем, кто больше всего сможет насладиться пьесой. Изабелль ходит в театр скорее для того, чтобы смотрели на нее, и любой спектакль, где количество действующих лиц недотягивает до пятидесяти, навевает на нее скуку, так что исключенной оказалась именно она. Поэтому, будучи проигнорированной своим теперешним любовником, она вполне разумно предпочла искать утешения в компании следующего.

— Марк не был моим любовником, Хьюго, — сказала Изабелль с несоответствующей случаю улыбкой. В ее голосе не прозвучало ни горечи, ни мстительности — просто она демонстрировала свои карты.

— Знаю. Марк был романтиком. Он никогда не укладывал девушку в постель или куда-нибудь еще, пока не приходил к выводу о наличии достаточно глубокого контакта двух личностей — или каким там еще жаргоном он пользовался? Ладно, это несправедливо по отношению к нему. Такими бессмысленными словесами балуется скорее мой папаша. Но заложенная в них идея не была Марку чуждой. Сомневаюсь, что он мог насладиться сексом, пока не убедит сам себя, что он и девушка влюблены друг в друга. Это было необходимой прелюдией — подобно раздеванию. Как я понимаю, с Изабелль отношения не достигли положенной глубины и надлежащего эмоционального накала. Со временем все, разумеется, утряслось бы. Когда речь шла о Изабелль, Марк был в не меньшей степени способен на самообольщение, нежели все прочие.

В его высоком, не совсем уверенном голосе слышалась ревность.

Медленно и терпеливо, как мать, обращающаяся к несмышленому дитя, Изабелль произнесла:

— Марк и я никогда не занимались любовью, Хьюго.

— Вот и я о том же. Бедный Марк! Он предпочел сути тень, а теперь лишился и того, и другого.

— Что же произошло в тот вечер?

Корделия адресовала свой вопрос Изабелль, но за нее ответил Хьюго:

— Изабелль приехала сюда в половине восьмого с минутами. Заднее окно было затянуто занавеской, через переднее все равно ничего не разглядишь, зато дверь оказалась открытой. Она вошла. Марк уже был мертв. Тело свисало вот с этого крюка на ремне. Однако выглядел он вовсе не так, как на следующее утро, когда его обнаружила мисс Маркленд. — Он обернулся к Изабелль. — Рассказывай.

Изабелль колебалась. Хьюго наклонился к ней и легонько поцеловал в губы.

— Ничего, расскажи. Есть кое-какие неприятные вещи, от которых тебя не смогут оградить никакие папины денежки. Эта как раз из их числа.

Изабелль покрутила головой, учинив инспекцию всем четырем углам комнаты, словно нуждаясь в лишнем доказательстве того, что, кроме них троих, в ней никого нет. Ее чудесные глаза казались алыми от отблеска камина. Она наклонилась к Корделии с доверчивостью деревенской сплетницы, намеренной поделиться новостями о последнем скандале. Корделия поняла, что паника покинула ее, истерика оказалась острой, но преходящей. Она хранила тайну, пока действовали инструкции Хьюго, но была рада разрешению больше не напрягаться. Возможно, инстинкт подсказывал ей, что вся эта история, поделись она ею с посторонними, перестанет выглядеть столь ужасной.

— Я подумала, что неплохо будет повидать Марка и поужинать на пару. Мадемуазель де Конже неважно себя чувствовала, Хьюго и София ушли в театр, и мне стало скучно. Я подошла к задней двери: раньше Марк предупреждал, что передняя не открывается. Я думала найти его в саду, но его там не оказалось. На земле остались вилы, у двери — башмаки. Я толкнула дверь. Я не стала стучать, решив преподнести Марку сюрприз.

Она замялась и опустила глаза, вертя в руках кофейную чашку.

— И что дальше? — вернула ее к действительности Корделия.

— Дальше я увидела его. Он висел на ремне, привязанном к крюку в потолке, и я сразу поняла, что он мертв. Корделия, это был ужас! Он был одет, как женщина, — в черном лифчике и черных кружевных трусах. И все! А лицо!.. Он нарисовал себе огромные губы, как у клоуна… Это было и страшно, и смешно. Мне хотелось кричать и хохотать одновременно. Он совсем не походил на Марка. Он вообще не походил на человеческое существо. На столе лежали фотографии. Нехорошие фотографии, Корделия. Фотографии с голыми женщинами.

Ее широко распахнутые глаза заглянули в полные смятения, ничего не понимающие глаза Корделии.

— Что за вид, Корделия! Изабелль пережила пару кислых минут, об этом и сейчас не очень-то приятно думать. Но тут нет ничего необычного. Такие вещи случаются. Одно из самых безобидных сексуальных извращений. Он же никого к этому не привлекал. И вешаться не собирался. Ему просто не повезло. Мне представляется, что пряжка на ремне соскользнула, и он ничего не смог поделать.

— Не верится, — сказала Корделия.

— Я так и думал, что вы не поверите. Но это правда, Корделия. Почему бы не поехать с нами и не позвонить Софии? Она все подтвердит.

— Мне не нужно подтверждений к рассказу Изабелль. Они у меня есть и так. Я хочу сказать, что не верю в самоубийство Марка.

Еще не успев договорить эти слова, она уже знала, что совершила ошибку. Ей не следовало делиться своими подозрениями. Но было уже поздно, теперь на очереди стояли новые вопросы. Хьюго огорченно нахмурился, видя, что она так ничего и не поняла и будет упорствовать. Однако еще секунда — и его настроение переменилось: огорчение сменилось чем-то другим — раздражением, страхом, разочарованием? Она повернулась к Изабелль:

— Вы сказали, что нашли дверь открытой. Вы заметили ключ?

— Он торчал изнутри. Я заметила его, когда выходила.

— А в каком положении были занавески?

— Как сейчас — закрывали все окно.

— А где была помада?

— Какая помада, Корделия?

— Та, которой у Марка были пририсованы губы. Ее не было в карманах его джинсов, иначе полиция обнаружила бы ее. Так где же она была? Вы не заметили ее на столе?

— На столе не было ничего, кроме фотографий.

— Какого цвета была помада?

— Алого. Старушечий цвет. Такую никто не купит.

— А белье? Сможете его описать?

— О да! От «Маркс энд Спенсер». Я его сразу узнала.

— Вы хотите сказать, что узнали именно эти предметы, потому что они принадлежали вам?

— О нет, что вы, Корделия! Как это мне? Я никогда не ношу черного белья. Мне идет только белое. Но я обычно покупаю нижнее белье именно такого типа. Я хожу за бельем только в «Маркс энд Спенсер».

Корделия сообразила, что Изабелль вряд ли можно отнести к любимым клиенткам универмага, однако по части деталей, особенно одежды, трудно найти более надежного свидетеля. Даже оказавшись во власти безумного ужаса и отвращения, она успела заметить, какое на повешенном белье. Если она утверждает, что там не было помады, значит, ее там не было. Корделия неумолимо продолжала:

— Вы к чему-нибудь притрагивались — скажем, к телу Марка, чтобы удостовериться, что он мертв?

Изабелль была потрясена. В ее сознании еще находилось место тому, что относилось к проявлениям жизни, но никак не смерти.

— Я не могла притронуться к Марку! Я ни к чему не притрагивалась. Я знала, что он мертв.

Хьюго пришел ей на помощь:

— Уважаемый, сознательный, законопослушный гражданин добрался бы до ближайшего телефона и оповестил полицию. К счастью, к Изабелль не относится ни одно из этих определений. Инстинкт привел ее ко мне. Дождавшись конца спектакля, она встретила нас у дверей театра. Выйдя на волю, мы увидели ее расхаживающей взад и вперед на другой стороне улицы. Дейви, София и я приехали сюда вместе с ней в ее «рено». Мы только завернули на Норвич-стрит, чтобы захватить фотоаппарат и вспышку.

— Зачем?

— Моя идея. Нам не очень хотелось, чтобы Рональд Келлендер и ищейки прознали, как в действительности погиб Марк. Мы решили имитировать самоубийство: одеть его в его собственную одежду и отмыть лицо, чтобы его нашли уже таким. У нас и в мыслях не было подкладывать предсмертную записку: такая находка была бы свыше наших умственных сил. Мы захватили камеру, чтобы снять его в том виде, в каком он был найден. Какой именно закон нарушаем, изображая это самоубийством, мы не знали, но догадывались, что какой-нибудь да нарушаем. В наши дни нельзя оказать другу даже простейшей услуги, не подвергаясь опасности, что ищейки извратят ваши намерения. Нам требовались доказательства истины на случай, если возникнут неприятности. Каждый из нас по-своему питал к Марку симпатию, но не до такой степени, чтобы идти под обвинение в убийстве. Однако нашим добрым намерениям не суждено было осуществиться: кто-то побывал здесь еще до нас.

— Расскажите об этом.

— А рассказывать и нечего. Мы велели девушкам обождать в машине — Изабелль и так насмотрелась достаточно, а Софии надо было приглядывать за ней. Кроме того, добрая память о Марке вынуждала нас не показывать всего этого Софии. Не кажется ли вам странной, Корделия, такая забота о чувствительности мертвого тела?

Думая о своем отце и о Берни, Корделия сказала:

— Возможно, только когда человек умрет, мы можем позволить себе продемонстрировать степень своей привязанности к нему. Только тогда мы спокойны, что он никак ею не воспользуется.

— Цинично, но справедливо. Во всяком случае, делать здесь нам уже было нечего. Тело Марка и вся комната уже выглядели к этому моменту именно так, как показала мисс Маркленд. Дверь была открыта, занавеска задернута. Марк висел голый по пояс, в одних джинсах. Ни журнальных фотографий на столе, ни помады на лице. Зато из машинки торчала предсмертная записка, на решетке возвышалась горка пепла. Все указывало на то, что посетитель не терял времени даром. Мы не стали задерживаться. Некто — может быть, обитатель дома — мог вернуться в любую минуту. Несмотря на позднее время, кое-кому в тот вечер определенно не сиделось на месте. За несколько часов у Марка перебывало больше посетителей, чем за все время, проведенное в коттедже: то Изабелль, то неведомый самаритянин, то мы.

Корделия подумала, что перечень неполон: кто-то побывал у Марка еще до Изабелль — этот «кто-то» и был убийцей. Она неожиданно спросила:

— Со мной вчера сыграли дурацкую шутку: вернувшись сюда с вечеринки, я обнаружила, что на крюке болтается валик с кровати. Ваша работа?

Будь его изумление деланым, это означало бы, что он гораздо более способный актер, чем Корделия могла себе представить.

— Конечно, не моя! Я считал, вы живете в Кембридже, а не здесь. Да и зачем мне этим заниматься?

— Чтобы отпугнуть меня.

— Но ведь это безумие! Разве вас отпугнешь? На других женщин можно нагнать страху, но никак не на вас. Мы старались убедить вас, что смерть Марка не представляет собой ни малейшей загадки. Подобная же шутка только убедила бы вас в обратном. Нет, это чужие проделки. Скорее всего, это сделал тот, кто побывал здесь после нас.

— Знаю. Кто-то рискнул ради Марка. Ему — или ей — не хочется, чтобы я здесь вынюхивала. Но гораздо проще избавиться от меня, просто сказав правду.

— Откуда ему знать, можно ли вам доверять? Что вы станете делать теперь? Вернетесь в город?

Он старался говорить непринужденно, но ей показалось, что она расслышала скрытое нетерпение.

— Думаю, да, — ответила она. — Следует повидаться с сэром Рональдом.

— Что вы ему скажете?

— Что-нибудь придумаю. Не беспокойтесь.

По восточному краю неба начинала разливаться заря, и самые сварливые птицы уже шумно протестовали против наступления нового дня, когда Хьюго и Изабелль отправились восвояси. Они увозили с собой картину Антонелло. Корделия наблюдала за ее снятием со стены с сожалением, словно коттедж покидала частица самого Марка. Прежде чем подхватить картину под мышку, Изабелль окинула ее серьезным, профессиональным взглядом. Корделия подумала, что она, по всей видимости, достаточно щедро раздает свое имущество, будь то картины или люди, но лишь в долг, при условии, если возврат будет происходить незамедлительно по первому требованию и при сохранении предшествовавшего одалживанию качества. Стоя у калитки, Корделия наблюдала, как управляемый Хьюго «рено» выкатывается из тени живой изгороди. Она помахала им рукой — вынужденный прощальный жест утомленной хозяйки, провожающей засидевшихся гостей, — и вернулась в коттедж.

В гостиной было пусто и холодно. Она торопливо сунула оставшиеся поленья в затухающий камин и подула на угли, чтобы оживить пламя. Потом она стала бесцельно слоняться по комнате. Она не надеялась снова уснуть, хотя короткая и беспокойная ночь оставила ее совершенно разбитой. Но ее тревожило кое-что посерьезнее. Впервые за все время она поняла, что боится. Зло существует — для того, чтобы убедиться в этом, можно обойтись и без монастырского образования. Зло посещало эту комнату. Перед ним меркнут испорченность, бессердечие, жестокость, расчет. Зло. Она ни минуты не сомневалась, что Марк пал жертвой убийства, но все было проделано с поистине дьявольской изворотливостью. Если бы Изабелль рассказала о том, что видела, никто бы ни за что не поверил, что у смерти могла быть какая-либо иная причина, кроме случайности. Корделия и без книги по судебной медицине знала, в каком свете все это предстало бы перед глазами полиции. Хьюго был прав: такие вещи случаются сплошь и рядом. По крайней мере он, будучи сыном психиатра, слышал или читал о подобном. Кто еще? Да любой более-менее образованный человек! Но только не Хьюго. У Хьюго есть алиби. Ее рассудок отказывался представить, что Дейви и София способны участвовать в столь кошмарных манипуляциях. Но очень характерно, что они не побрезговали запастись фотоаппаратом. Даже в сострадании они не забывают о самосохранении. Могли ли Хьюго и Дейви стоять вот здесь, под кошмарным трупом Марка на крюке, обсуждая расстояние и экспозицию, прежде чем сделать снимок, способный реабилитировать их ценой его позора?.. Она побрела на кухню вскипятить чай, радуясь, что ей удалось оторваться от притягивающего зрелища крюка, торчащего в потолке. Раньше оно почти не тревожило ее, теперь же превратилось в навязчивый фетиш. Ей уже казалось, что крюк вырос с прошлой ночи, что он увеличивается с каждой минутой, и она не могла оторвать от него взгляд. Сама же гостиная определенно уменьшилась в размерах; из святилища она превратилась в келью, пребывание в которой грозит клаустрофобией, в место отвратительное и постыдное, как сарай, где приводят в исполнение смертный приговор. Даже яркий утренний свет был пропитан вездесущим злом.

Дожидаясь, пока закипит чайник, она заставила себя сосредоточиться на делах предстоящего дня. В столь ранний час не хотелось теоретизировать: она пока не могла найти рационального применения своему новому знанию. Рассказ Изабелль был слишком сложен, в его свете ситуация не обретала ясности. Предстояло выяснить еще немало фактов. Она решила продолжить выполнение заранее намеченной программы. Сегодня ей предстоит посетить Лондон и изучить завещание дедушки Марка.

Однако до того момента, когда можно отправляться в дорогу, оставалось еще часа два. Она решила добраться до Лондона на поезде, оставив машину у кембриджского вокзала: так и быстрее, и проще. Ей не улыбалась перспектива провести целый день в городе, когда разгадку определенно надо искать здесь, в Кембриджшире, однако в это утро она с радостью убежит из коттеджа. Не находя себе места от потрясения и смятения, она бесцельно переходила из комнаты в комнату, пока не оказалась в саду, откуда было все же ближе до вокзала. Отчаявшись найти себе более полезное применение, она взялась за вилы и вскопала грядку, оставленную Марком незаконченной. Вряд ли она поступила правильно: ведь прерванная работа была частью доказательств в версии об убийстве. Однако ее видели многие люди, в частности сержант Маскелл, которые при необходимости смогут засвидетельствовать это; вид же недокопанной грядки и торчащих из земли вил выводил ее из себя. Поправив положение, она немного успокоилась и прокопала еще час, ни разу не остановившись, после чего аккуратно вытерла вилы и поставила их в сарай, к лопатам и граблям.

Наконец настало время отправляться. Семичасовой прогноз погоды предрекал грозовые дожди на юго-востоке, поэтому она облачилась в костюм — самую плотную одежду, бывшую в ее распоряжении. Она так и не надевала его со дня смерти Берни и теперь обнаружила, что он стал велик ей в талии. Выходит, она потеряла в весе. После недолгих размышлений она извлекла из футляра с инструментами для осмотра места преступления ремень Марка и дважды обмоталась им. Ее не пробрала дрожь, когда тугая кожа перетянула ее пополам. Ничто, к чему он прикасался или чем владел, не могло напугать или опечалить ее. Тяжесть ремня на талии загадочным образом придавала ей уверенность, словно это был не ремень, а талисман.