Церковь Всех Святых в Тойнтоне представляла собой лишенную какого бы то ни было интереса реконструкцию более ранней постройки. К ней примыкал двор с треугольником выкошенной травы, расположившийся между западной стеной, дорогой и рядом унылых домиков. Могилу Виктора Холройда, указанную Джулиусом, отмечал прямоугольный холмик, неуклюже обложенный травянистым дерном. Рядом с ним простой деревянный крест указывал место, где погребли прах отца Бэддли. Грейс Уиллисон предстояло лечь рядом. На похоронах присутствовали все обитатели Тойнтон-Грэйнж, кроме Хелен Рейнер, оставшейся присматривать за Джорджи Алланом, и Мэгги Хьюсон, чье отсутствие никто не комментировал. По-видимому, все принимали это как должное. Однако Дэлглиш, приехавший один, был удивлен, увидев напротив крытого прохода «мерседес» Джулиуса, припаркованный рядом с тойнтонским автобусом.

Двор был довольно тесным, а тропа меж надгробий узкой и заросшей, и поэтому потребовалось немало времени на то, чтобы подкатить три инвалидных кресла к вырытой могиле.

Местный викарий уехал в отпуск, а его заместитель, по всей видимости, ничего не знал о Тойнтон-Грэйнж и весьма удивился при виде четырех плакальщиков в коричневых монашеских балахонах. Он спросил, уж не францисканцы ли приехали, чем вызвал у Дженни Пеграм приступ истерического хихиканья. Ответ Энсти — хотя Дэлглиш его не слышал, — кажется, не убедил священника. В итоге заместитель викария, озадаченный и неодобряющий, провел церемонию на тщательно рассчитанной скорости, будто хотел как можно быстрее очистить двор от заразы самозванцев. Горстка участников похорон спела по предложению Уилфреда любимый гимн Грейс «О ангелы». На взгляд Дэлглиша, этот гимн больше прочих не подходил для любительского исполнения, да еще без аккомпанемента. Неуверенный, нестройный хор голосов надтреснуто и визгливо выводил мелодию, разносившуюся в ясном осеннем воздухе.

Цветов не было. Их отсутствие, густой запах свежевскопанной земли, янтарные лучи осеннего солнца, вездесущий запах дыма, даже ощущение незримых вопрошающих глаз, что с болезненным любопытством подглядывали в просветы живых изгородей, — все это вызвало у Дэлглиша до боли отчетливые воспоминания об иных похоронах.

Тогда ему исполнилось четырнадцать лет, и он прибыл из школы на коротенькие каникулы. Родители как раз отдыхали в Италии, и приход возглавлял отец Бэддли. Сын одного из местных фермеров, застенчивый восемнадцатилетний юноша, приехавший домой на выходные после первого семестра в университете, взял отцовское ружье и застрелил обоих родителей, пятнадцатилетнюю сестру, а под конец и самого себя. Семья была очень любящая, парень считался нежным и почтительным сыном. Для юного Адама, который успел вообразить, будто влюблен в погибшую девочку, все это стало ужасом, затмевающим любые кошмары последующей жизни. Трагедия, необъяснимая и жуткая, сначала повергла деревню в оцепенение. Затем горе быстро сменилось волной сверхъестественного гнева и отвращения. Никто и помыслить не мог о том, чтобы юношу похоронили в освященной земле, а потому отец Бэддли, мягко, но неуклонно настаивавший, что вся семья должна упокоиться в одной могиле, временно сделался изгоем общества. Похороны, дружно бойкотируемые всей деревней, состоялись в такой же ясный осенний день. Близких родственников у погибшей семьи не было. Присутствовали только отец Бэддли, церковный сторож и Адам Дэлглиш. Четырнадцатилетний подросток, закоченевший от непостижимого горя, сосредоточился на том, чтобы отвечать по книге, стремясь отделять невыносимые слова от их смысла, видеть в них лишь черные, ничего не значащие символы на странице молитвенника и твердо, даже небрежно, произносить их над разверстой могилой. И теперь, когда незнакомый священник поднял руку, дабы прочесть над телом Грейс Уиллисон последнее благословение, Дэлглиш увидел вместо него хрупкую, выпрямившуюся во весь рост фигурку отца Бэддли с чуть всклокоченными от ветра волосами. Когда первые комья земли упали на крышку гроба и Адам повернулся, чтобы уйти, он почувствовал себя предателем. Воспоминания о давно минувшем дне, когда отец Бэддли положился на него не напрасно, лишь разбередили и укрепили гнетущее ощущение неудачи.

Наверное, это и заставило коммандера ответить резкостью Уилфреду, когда тот подошел к нему и сказал:

— Мы сейчас едем на ленч. Семейный совет начнется в половине третьего, а вторая часть около четырех. Вы уверены, что не хотите помочь нам?

Дэлглиш открыл дверцу машины.

— Вы можете привести мне хоть одну причину, по которой стоило бы это сделать?

Уилфред отвернулся; вид у него был почти сконфуженный. Джулиус негромко рассмеялся:

— Старый дурачина! Неужели он и правда думает, будто мы не знаем — он затеял совет только потому, что уверен: все решат, как он захочет. Каковы ваши планы на сегодня?

Дэлглиш ответил, что еще не определился. На самом деле он хотел развеять приступ отвращения к самому себе прогулкой вдоль обрыва до Веймута и обратно. И общаться с Джулиусом Адаму не хотелось.

Он зашел в ближайший же паб, чтобы перекусить сыром с пивом, быстро доехал до «Надежды», переоделся в спортивные брюки и ветровку, а после двинулся на восток по скальной тропе. Нынешняя прогулка разительно отличалась от той, первой, на следующий день после приезда сюда. Тогда только что пробудившиеся чувства Дэлглиша были особенно восприимчивы к звукам, цветам и запахам. Теперь же он энергично шагал вперед, погрузившись в раздумья и не сводя глаз с тропы, практически не замечая даже натруженного, свистящего гула моря. Скоро придется принимать окончательное решение насчет работы… Ладно, с этим можно погодить пару недель. Пока же предстоят более срочные, пусть и менее тягостные решения. Сколько еще медлить в Тойнтоне? Предлогов для задержки больше нет. Книги разобраны, коробки скоро надо будет завязывать. А он так и не продвинулся в решении проблемы, которая держала его в коттедже «Надежда». Шансов решить тайну письма, в котором отец Бэддли вызвал Дэлглиша, почти не оставалось. Живя в домике старого священника, ночуя в его кровати, Дэлглиш словно вобрал в себя что-то и от его личности. Он почти всерьез верил, будто чует присутствие некоего зла. Непривычное, чужое свойство, которое Адам наполовину осуждал и которому точно не доверял. И все же оно все усиливалось и усиливалось. Теперь он был практически уверен, что отца Бэддли убили. Однако стоило взглянуть на доказательства беспристрастным взглядом полицейского, как дело таяло в руках, точно дым.

Наверное, потому, что Дэлглиш с головой ушел в эти непродуктивные размышления, туман застиг его врасплох. Он поднялся с моря внезапной физической преградой, белесой, все застилающей мутью. Только что еще коммандер шагал под лучами медового солнца и свежий ветер щекотал волоски у него на шее и руках, а в следующую секунду солнце, цвета, запахи вдруг куда-то исчезли, и Адам застыл средь тумана, пытаясь отмахнуться от него, растолкать, точно враждебную силу. Туман лип к волосам путника, хватал его за горло, гротескными узорами клубился над мысом. Дэлглиш следил, как перекрученная полупрозрачная вуаль стелется по зарослям ежевики и папоротника, увеличивая и искажая очертания, скрывая от глаз тропу. Вместе с туманом пришла неожиданная тишина. Впрочем, Дэлглиш понял, что мыс звенел птичьими голосами, только теперь, когда они вдруг умолкли. Молчание казалось каким-то неестественным. А вот гул моря усилился, стал вездесущим, беспорядочным, угрожающим — словно бы наступал, тесня со всех сторон. Как пойманный зверь, море то глухо стонало в угрюмой покорности, то рвалось на свободу и с ревом бессильной ярости бросалось на высокие камни.

Дэлглиш повернул обратно, сам не зная, далеко ли идти. Возвращение обещало стать трудной задачей. Он утратил чувство направления и мог ориентироваться лишь по убегающей из-под ног полосе утоптанной земли. Однако Адам рассудил, что, если идти медленно, опасность не будет велика. Тропу, конечно, видно с трудом, зато почти по всей длине ее обрамляют заросли ежевики — очень удобный, хотя и колючий барьер, на случай если он вдруг собьется с пути. В какой-то момент туман вроде бы чуть приподнялся, и Дэлглиш уверенно прибавил ходу. Но это оказалось ошибкой. Хорошо еще, коммандер вовремя осознал, что идет по самому краю пересекавшей дорогу широкой трещины. А полоса, которую он принимал за край движущегося тумана, на самом деле — бахрома пены на утесе в пятидесяти футах под ним.

Черная башня вынырнула из белесой мглы так неожиданно, что в первый момент Дэлглиш просто-напросто расцарапал руку, инстинктивно выставленную вперед, о твердые острые чешуйки стены. А затем так же внезапно туман поредел, и Дэлглиш увидел вершину башни. Подножие ее тонуло в липкой вихрящейся мути, но восьмиугольный купол с тремя видимыми отсюда щелями бойниц словно выплывал из последних волнистых нитей тумана, чтобы неподвижно повиснуть в поднебесье — эффектный, угрожающе прочный и в то же время бесплотный, как сон. Верхушка башни будто двигалась с туманом — беглое, ускользающее видение: то опустится низко-низко, буквально рукой подать, то поднимется, таинственная и неприступная, над грохочущим морем. Казалось, эта плывущая в облаках вершина не имеет ничего общего с камнями под ладонями Дэлглиша, с твердой землей у него под ногами. Чтобы восстановить равновесие, он припал головой к стене и почувствовал, как холодит разгоряченный лоб реальность — острая и твердая. Что ж, по крайней мере нашлась вполне определенная веха — отсюда он более или менее помнил изгибы и повороты дороги.

Тогда-то он и услышал странный звук: леденящий душу скрип, точно скребут зазубренным обломком кости по камню. Скрип доносился из башни. Рассудок взял верх над суевериями так быстро, что Дэлглиш едва успел осознать охвативший его ужас. Только болезненный стук сердца о ребра да внезапный холод в крови сказали ему, что на миг он пересек границы неведомого мира. На секунду — а может, даже и меньше — подавляемые детские кошмары вновь поднялись во весь рост и бросили ему вызов. А потом страх прошел. Дэлглиш прислушался повнимательнее и отправился на разведку.

Природа звука выяснилась очень скоро. Со стороны моря, в уголке между стеной башни и крыльцом, рос кустик ежевики. Ветер сломал одну из веток, и два острых конца царапали о камень. По какому-то хитрому акустическому трюку создавалось впечатление, будто звук, прерывистый и искаженный, идет изнутри башни. Вот из таких-то мелочей, мрачно улыбнувшись, подумал Дэлглиш, возникают слухи и легенды о привидениях.

Не прошло и двадцати минут, как он уже стоял над долиной и глядел вниз, на Тойнтон-Грэйнж. Туман поредел, так что Адам различал сам Грэйнж — тяжелую темную тень, прорезанную кое-где пятнами света из окон. Часы показывали восемь минут четвертого. Значит, все там уединились на так называемую медитацию, ожидая четырех часов, дабы отдать свой голос за то или иное решение. Интересно, как они проводят время на самом деле? Впрочем, в результатах голосования сомневаться не приходилось. Как и Джулиус, Адам считал, что едва ли Уилфред созвал бы общий совет, не будучи уверен в том, что выйдет так, как он хочет. А это скорее всего означало передачу приюта в ведение «Риджуэл траст». Дэлглиш прикинул, как распределятся голоса. Уилфред, без сомнения, добился такого соглашения, при котором сотрудники приюта сохранили бы свои места. Засим Дот Моксон, Эрик Хьюсон и Деннис Лернер проголосуют за передачу. У бедного Джорджи Аллана особого выбора не будет. Мнение остальных пациентов не так ясно, но у Дэлглиша сложилось впечатление, что Каруардин охотно останется на прежнем месте, особенно учитывая, что под управлением «Траст» общий уровень комфорта и профессионального ухода наверняка повысится. Миллисента, разумеется, выступит за продажу усадьбы. И она как пить дать получила бы в союзницы Мэгги Хьюсон, если бы Мэгги позволили принять участие в голосовании.

Глядя вниз, Дэлглиш увидел два квадрата света в окнах коттеджа «Любовь», где изгнанница Мэгги дожидалась возвращения Эрика. В стороне, над обрывом, мерцало более яркое сияние — Джулиус не привык экономить на электричестве.

Огоньки, хотя время от времени туман и скрывал их, служили полезными ориентирами. Дэлглиш почти бегом принялся спускаться вниз. А потом вдруг произошло нечто странное: свет в коттедже Хьюсонов на миг выключился и снова включился — и так три раза подряд, точно подавая сигнал.

Дэлглишу померещился в этом сигнале призыв на помощь — померещился настолько отчетливо, что коммандер был вынужден напомнить себе о реальности. Мэгги не могла знать, что он — или кто-либо еще — будет проходить по мысу. А увидеть сигнал из Тойнтон-Грэйнж могли только по чистой случайности: сейчас там все заняты другим проблемами. Кроме того, у большинства пациентов окна выходили на другую сторону. Скорее всего свет мигал просто так — возможно, Мэгги раздумывала: смотреть или нет телевизор в темноте.

Однако двойное пятно желтого света, теперь сиявшее сильнее сквозь поредевший туман, притягивало коммандера к коттеджу Хьюсонов. Всего-то триста ярдов крюка — а она там одна. Вполне можно заглянуть, пусть и рискуя нарваться на пьяные излияния о перенесенных обидах.

Парадная дверь была не заперта. Не дождавшись ответа на стук, Дэлглиш толкнул ее и вошел. Гостиная, неряшливая, грязная, где жильцы словно бы обосновались совсем ненадолго, пустовала. Три пластины переносного электронагревателя полыхали красным, и в комнате оказалось неожиданно тепло. У стены темнел экран выключенного телевизора. Одинокая лампочка посередине потолка изливала ослепительный свет на квадратный стол, открытую и почти пустую бутылку виски, опрокинутый стакан, листок бумаги с надписью черной шариковой ручкой. Запись сначала была относительно твердой и ровной, а потом неустойчивой, точно след ползущего по белой бумаге черного насекомого. Телефон был снят с обычного места на верху книжного шкафа и теперь стоял на столе, трубка свисала на шнуре почти до пола.

Дэлглиш не стал задерживаться, чтобы прочесть записку. Дверь в коридор была приоткрыта, он толкнул ее и вошел туда с болезненным предчувствием катастрофы, словно зная, что его ждет внутри. Коридор был очень узок, дверь, распахнувшись, ударила Мэгги по ногам. Тело качнулось, и побагровевшее лицо медленно повернулось к вошедшему, уставившись на него словно бы с осуждением, с унылым и укоризненным удивлением, что он застал ее в столь неприглядном виде. Тут, как и в гостиной, одинокая лампочка на шнуре горела ярко и резко, поэтому Мэгги висела, точно безвкусно и ярко размалеванная кукла, выставленная на продажу. Алые обтягивающие брючки, белая шелковая блузка, накрашенные ногти на руках и ногах, броская, под цвет лака, полоса помады на губах выглядели жутко и нереально. Казалось — один взмах ножа, и из Мэгги высыплется горка опилок.

Веревка, какой пользуются при восхождениях, ровный жгут из красной и желтой нитей, веселенькая, как шнурок от звонка, была рассчитана на вес взрослого мужчины. И Мэгги она не подвела. Женщина воспользовалась ею совсем просто: сложила пополам и завязала петлю, которая неуклюже, зато эффективно крепилась к верху перил. Остаток веревки — несколько ярдов — лежал на лестничной площадке.

Высокий кухонный табурет с двумя приступочками упал набок, перегораживая коридор, точно она отпихнула его из-под себя. Дэлглиш подставил табуретку под тело Мэгги и, поставив ее колени на мягкий пластик сиденья, поднялся по лестнице и снял петлю. Безжизненное тело всем своим весом навалилось на коммандера. Он аккуратно спустил Мэгги на пол и оттащил ее в гостиную, а там, положив на коврик перед камином, припал губами к ее рту и принялся делать искусственное дыхание.

Ото рта Мэгги резко пахло виски. Дэлглиш чувствовал на губах чуть масляный вкус помады. Его рубашка, взмокшая от пота, прилипла к ее блузке, склеивая его бешено вздымающуюся грудь и ее мягкое, еще теплое, но безмолвное тело. Он яростно проталкивал в нее воздух, борясь с атавистическим отвращением. Уж слишком это было похоже на изнасилование мертвой. Сердце у нее не билось — он ощущал это так же остро, как боль у себя в груди.

То, что открылась дверь, он осознал только по внезапному дуновению холодного воздуха. Рядом с телом остановились чьи-то ноги. Голос Джулиуса воскликнул:

— О Господи! Она умерла? Что случилось?

Нотка ужаса, звучавшая в его голосе, удивила Дэлглиша. Он на секунду вскинул глаза на пораженное лицо Корта. Оно нависало над ним, как бестелесная маска, черты словно выцвели и исказились от страха. Этот человек отчаянно старался овладеть собой. Все тело у него тряслось. Дэлглиш поддерживал отчаянный ритм реанимации, так что команды вырывались у него серией резких, отрывистых фраз:

— Приведите Хьюсона. Быстрее.

Голос Джулиуса сорвался на высокую дребезжащую скороговорку:

— Не могу! И не просите! Я на такие вещи не гожусь. Да и вообще он меня недолюбливает. Мы с ним никогда не были друзьями. Идите вы. Лучше я останусь тут с ней, чем пойду к Эрику.

— Тогда позвоните ему. Потом в полицию. Оберните трубку платком. Могут быть отпечатки.

— Там не возьмут трубку. Они никогда не берут трубку во время своих медитаций.

— Тогда, ради бога, приведите его!

— Ее лицо! Оно все в крови!

— Помада. Размазалась. Звоните Хьюсону.

Джулиус не двинулся с места. Потом, чуть поразмыслив, сказал:

— Попробую. Как раз четыре. Теперь они могут ответить.

Он повернулся к телефону. Краем глаза Дэлглиш видел, как Джулиус трясущимися руками снимает трубку, потом сверкнул белизной платок, которым тот ее оборачивал — неловко, точно пытался перевязать сам себе рану. Через две долгих минуты на другом конце провода ответили. Адам понятия не имел, кто именно, — точно так же, как впоследствии не мог вспомнить, что именно говорил Джулиус.

— Я сказал им. Придут.

— Теперь в полицию.

— И что мне сообщить?

— Факты. Они сами знают, что делать.

— Может, подождать? Вдруг она очнется?

Дэлглиш выпрямился. Он твердо знал, что последние пять минут пытался оживить труп.

— Вряд ли, — промолвил он и тут же вернулся к своей работе, прижимаясь губами к губам Мэгги, а правую ладонь держа на молчащем сердце в надежде ощутить первые биения.

Лампочка на шнуре качнулась на сквозняке от распахнутой двери, и по мертвому лицу проползла тень, как будто отдернули занавеску. Дэлглиш остро осознавал контраст между инертной плотью, холодной неотзывчивостью губ, смятых его губами, и общим впечатлением, что женщина тщательно готовилась к любовному свиданию. Багровые полосы, оставленные веревкой, казались витым ожерельем, туго перехватывающим ее горло. Остатки тумана вползли в комнату, обвиваясь вокруг пыльных ножек стола и стульев. Запах тумана ударил в ноздри Дэлглиша как анестетик; во рту воцарился кисловатый привкус виски.

Внезапно раздался топот бегущих ног, комната наполнилась народом, зазвенела от голосов. Эрик Хьюсон, оттеснив Дэлглиша, упал на колени возле жены. Позади него Хелен Рейнер торопливо открыла медицинский саквояжик и протянула Эрику стетоскоп. Хьюсон разорвал блузку жены. Хелен деликатно и бесстрастно приподняла левую грудь Мэгги, чтобы Эрик мог послушать сердце. Сняв стетоскоп, он отшвырнул его в сторону и протянул руку. На этот раз, все так же молча, Хелен вручила ему шприц.

— Что вы делаете? — выкрикнул истерический голос Джулиуса Корта.

Хьюсон уставился на Дэлглиша. Со смертельно бледного лица смотрели огромные, расширенные глаза.

— Это всего лишь дигиталис.

Голос его, тихий и срывающийся, таил мольбу о поддержке, о капле надежды. Но вместе с тем и о снисхождении, о праве снять с себя ответственность. Дэлглиш кивнул. Если там и правда дигиталис, может, и сработает. И уж конечно, Эрик не так глуп, чтобы ввести ей что-то смертельное. Остановиться теперь — значило наверняка убить ее. Или лучше продолжать искусственное дыхание? Едва ли. Да и вообще такое решение должен принимать врач. А врач тут был. Хотя в глубине души Дэлглиш осознавал, что все это представляет сугубо академический вопрос. Мэгги уже нельзя было навредить — но и помочь тоже нельзя.

Хелен Рейнер держала в руке фонарик и светила им на грудь Мэгги. Поры на коже между отвислыми грудями казались миниатюрными кратерами, забитыми пудрой и потом. У Хьюсона задрожали руки.

— Ну-ка, дай мне, — вдруг сказала Хелен.

Он молча протянул ей шприц. Дэлглиш услышал недоверчиво-протестующее восклицание Джулиуса, а потом увидел, как игла вонзилась в тело — аккуратно и уверенно, как coup de grâce[11].

Гибкие руки не дрогнули, когда медсестра вытащила иглу, прижала к следу укола ватку и без единого слова протянула шприц Дэлглишу.

Внезапно Джулиус пошатываясь выбежал из комнаты и почти сразу вернулся со стаканом. Никто и остановить его не успел, как он схватил бутылку виски за горлышко и выпил последние полдюйма. Выдернув из-за стола один из стульев, он тяжело сел, сгорбившись и подавшись вперед, продолжая сжимать обеими руками бутылку.

— Джулиус, — запротестовал Уилфред, — нельзя ничего трогать до прихода полиции.

Корт достал платок и вытер лоб.

— Мне это было необходимо. Да и какого черта! Ее отпечатки я не смазал. И вообще у нее веревка на шее — не заметили? От чего, по-вашему, она умерла, от алкоголизма?

Остальные сгрудились вокруг тела. Хьюсон еще стоял на коленях рядом с женой, Хелен поддерживала ее голову. Уилфред с Деннисом стояли по обе стороны от нее, складки их одеяний недвижно висели в застывшем воздухе. Все вместе, вдруг подумал Дэлглиш, они выглядят как пестрая группка актеров, изображающих современный диптих и с настороженным предвкушением устремивших взоры на яркое тело святой великомученицы.

Через пять минут Хьюсон поднялся.

— Никакой реакции, — тускло произнес он. — Перенесите ее на диван. Нельзя же оставлять ее на полу.

Джулиус Корт встал со стула. Они с Дэлглишем подняли обмякшее тело и переложили его на диван. Диван оказался слишком короток, так что ступни с ярко накрашенными алыми ногтями, гротескными и трогательно-жалкими, торчали с одной стороны. Дэлглиш услышал, как из грудей собравшихся вырвался тихий вздох, точно они выполнили требования некоего неписаного закона, предписывающего уложить покойника поудобнее. Джулиус растерянно огляделся по сторонам, должно быть, подыскивая что-нибудь, чем прикрыть тело. Как ни странно, именно Деннис Лернер вытащил из кармана большой белый платок, встряхнул, чтобы расправить, и с ритуальной бережностью накрыл им лицо Мэгги. Все уставились на платок так пристально, точно ждали, что ткань шелохнется от первого пробного вздоха.

— Меня всегда удивляла традиция накрывать лица мертвых, — произнес Уилфред. — Не оттого ли, что нам кажется, будто они находятся в невыгодном положении, беззащитны перед нашими критическими взглядами? Или оттого, что мы их боимся? Скорее всего последнее.

Не обращая на него внимания, Эрик Хьюсон повернулся к Дэлглишу:

— Где?..

— Там, в коридоре.

Хьюсон подошел к двери и остановился, молча глядя на свисающую веревку и яркий красно-желтый табурет. Потом повернулся к кругу внимательных, сочувственных лиц.

— Где она взяла веревку?

— Наверное, у меня. — Уилфред говорил заинтересованно и уверенно. Он повернулся к Дэлглишу: — Она выглядит новее, чем у Джулиуса. Я купил ее вскоре после того, как старая перетерлась. Веревка висела на крючке в конторе. Вы ее видели. И она точно была там сегодня утром, когда мы выезжали на похороны Грейс. Помните, Дот?

Дот Моксон выдвинулась из укромного угла в тени, у дальней стены, и в первый раз за все это время вступила в разговор. Остальные оглянулись, точно удивляясь, что она тоже здесь. Голос ее звучал неестественно — агрессивно и неуверенно, слишком тонко.

— Да, я обратила внимание. В смысле непременно обратила бы внимание, если бы ее там не было. Да-да, вспоминаю. Веревка висела на месте.

— А когда вы вернулись с похорон? — спросил Дэлглиш.

— Я зашла туда повесить плащ. Не помню, чтобы там висела веревка. Почти уверена, что ее не было. Хотя не думаю, что я обратила внимание на исчезновение веревки. Только сейчас, вспоминая, я вполне уверена, что ее там не было. И в любом случае я едва ли встревожилась бы. Наверняка решила бы, что это ее Алберт для чего-то одолжил. Правда, нет, он не мог. Он же ездил с нами на похороны и сел в автобус раньше меня…

— В полицию звонили? — неожиданно спросил Лернер.

— Конечно, — кивнул Джулиус. — Я их вызвал.

— Что вы здесь делали? — Вопрос Дот Моксон прозвучал обвинением, однако Джулиус, похоже успевший взять себя в руки, ответил вполне спокойно:

— Перед смертью она три раза мигнула светом. Я случайно заметил из окна ванной. Хотя пришел не сразу, сначала не придал этому значения. Потом мне стало как-то беспокойно, вот я и решил прогуляться сюда и взглянуть. Дэлглиш был уже здесь.

— Я увидел сигнал с мыса, — подтвердил Дэлглиш. — Как и Джулиус, почувствовал совсем легкое беспокойство, и мне показалось, что стоит зайти.

Лернер подошел к столу.

— Она оставила записку.

— Не трогайте! — резко велел Дэлглиш.

Лернер отдернул руку, точно ужаленный. Все обступили стол. Записка была нацарапана черной шариковой ручкой на четвертушке писчего листа.

«Дорогой Эрик, я тебе сто раз говорила, что мне обрыдло торчать в этой гнусной дыре. Ты думал, это просто слова. Ты был так занят возней со своими ненаглядными пациентами, что я бы могла со скуки умереть, а ты бы и не заметил. Прости, если испоганила тебе все планы. Не льщу себя мыслью, что ты будешь скучать по мне. Теперь ты получишь ее, и, клянусь Богом, вы друг друга стоите. У нас с тобой были и неплохие времена. Помни о них. Постарайся хоть чуть-чуть скучать по мне. Мертвым лучше. Прости, Уилфред. Черная башня».

Первые восемь строк были написаны твердо и четко, последние пять выведены почти неразборчивыми закорючками.

— Это ее почерк? — спросил Энсти.

Эрик Хьюсон ответил так тихо, что они едва расслышали его ответ:

— О да. Почерк ее.

Джулиус повернулся к Эрику и с неожиданной энергией произнес:

— Послушайте, ведь ясно, что произошло. Мэгги не собиралась кончать с собой. Она бы ни за что этого не сделала. Поступок не в ее стиле. Да и, ради всего святого, зачем? Она молода, здорова, если ей так уж здесь не нравилось, она всегда могла уйти. Она медсестра, легко нашла бы себе работу. Все это было задумано, чтобы напугать вас. Она пыталась дозвониться в Тойнтон-Грэйнж и вызвать вас — как раз вовремя, разумеется. Когда никто не ответил, она просигналила светом. Но к тому времени Мэгги была слишком пьяна, толком не соображала, что делает, и все произошло до ужаса всерьез. Перечитайте записку — разве она похожа на предсмертное послание?

— На мой взгляд, да, — отозвался Энсти. — И, подозреваю, коронер будет того же мнения.

— Ну а на мой — вовсе нет. Такую же записку могла написать женщина, которая собирается уйти от мужа.

— Нет, она не собиралась уйти, — хладнокровно заметила Хелен Рейнер. — Она бы не ушла из Тойнтона в одной блузке и брюках. И где ее чемодан? Ни одна женщина не решит сбежать из дому без косметики и ночной рубашки.

У ножки стола стояла вместительная наплечная сумка. Джулиус поднял ее и заглянул внутрь.

— Ничего. Ни ночной рубашки, ни умывальных принадлежностей.

Он продолжил осмотр. Затем внезапно перевел взгляд с Эрика на Дэлглиша. По лицу его пробежала череда весьма примечательных эмоций: удивление, смущение, интерес. Он закрыл сумку и поставил ее на стол.

— Уилфред прав. Нельзя ничего трогать до прихода полиции.

Все стояли молча. Потом Энсти сказал:

— Полиция захочет знать, где мы были сегодня днем. Даже в простейших случаях самоубийства задают такие вопросы. Мэгги, по всей видимости, умерла в самом конце часа, отведенного нами на медитацию. А значит, ни у кого из нас нет алиби. Учитывая обстоятельства, пожалуй, удачно вышло, что Мэгги решила оставить записку.

— Мы с Эриком весь этот час провели в моей комнате, — также хладнокровно произнесла Хелен Рейнер.

Уилфред обескураженно уставился на нее. В первый раз за все это время он растерялся.

— Так мы же собирали семейный совет! Правило гласит, что мы должны час медитировать в полном одиночестве и полном молчании.

— Мы не медитировали и не молчали. Но мы были одни — одним целым.

Упрямая и почти торжествующая, она смотрела мимо Уилфреда — прямо в глаза Эрику Хьюсону. Он в ужасе смотрел на нее.

Словно желая отстраниться от конфликта, Деннис Лернер отошел к двери и встал рядом с Дот Моксон.

— Кажется, едет машина. Наверное, полиция.

Туман скрадывал звуки подъезжающих автомобилей. Не успел Лернер договорить, как перед домом захлопали дверцы автомобилей. Неожиданно Эрик рухнул на колени перед диваном, загораживая тело Мэгги, но через миг неловко поднялся на ноги, точно боясь, что его застанут в компрометирующем виде. Не оглядываясь, Дот грузно отошла от двери.

Маленькая комнатка внезапно переполнилась народом, как автобусная остановка в дождливый вечер. Запахло туманом и мокрыми плащами. Однако никакой толкотни или суматохи не было. Новоприбывшие целенаправленно и уверенно продвинулись в гостиную, неся с собой свое оборудование, — совсем как оркестранты, привычно занимающие места в оркестровой яме. Обитатели Тойнтон-Грэйнж отошли к стене, настороженно наблюдая за действиями полицейских. Все молчали. Наконец тишину нарушил негромкий голос инспектора Дэниела:

— Ну, и кто из вас нашел несчастную леди?

— Я, — ответил Дэлглиш. — Корт появился минут через двенадцать.

— Тогда попрошу остаться мистера Дэлглиша, мистера Корта и доктора Хьюсона. С них и начнем.

— С вашего позволения, я бы тоже предпочел остаться, — вмешался Уилфред.

— Ну-у… мистер Энсти, если не ошибаюсь? Боюсь, мы не всегда можем делать то, что предпочли бы. А теперь, если вы вернетесь в Грэйнж, констебль Барроус составит вам компанию и выслушает то, что вы пожелаете ему сообщить. Я присоединюсь к вам позже.

Без единого слова Уилфред первым двинулся к выходу.

Инспектор Дэниел взглянул на Дэлглиша:

— Так, сэр, кажется, на тойнтонском мысу от смерти спасу нет.