Стояло теплое туманное утро, над головой клубились низкие тучи. Когда Дэлглиш начал взбираться вверх по тропе, что вела на утес, о землю ударили первые крупные и редкие капли дождя. Внизу тяжеловесно покачивалось молочно-голубое матовое море, вздымающиеся волны были испещрены рябью дождя и переменчивыми узорами пены. Пахло осенью — словно где-то вдали, так что сюда не долетало ни единой струйки дыма, жгли палые листья. Узкая тропинка вела все выше, огибая край утеса, то подходя совсем близко к обрыву и на краткий миг создавая иллюзию головокружительной опасности, то убегая в глубь суши меж бронзовых, поломанных ветром папоротников и низких кустов ежевики, гроздья красных и черных ягод которой казались плотнее и мельче, чем сочные кисти на живых изгородях дальше от берега. Мыс то и дело пересекали невысокие каменные стенки, здесь и там виднелись обломки известняка. Часть из них торчали из земли, точно могильные плиты на старом, пришедшем в запустение кладбище.

Дэлглиш шагал осторожно. Это была его первая долгая прогулка после болезни, да и прежде, в силу профессии, вылазки на природу относились для него к разряду редких удовольствий. Пока он еще двигался с некоторой неуверенностью, свойственной первым шагам выздоравливающего — когда тело понемногу начинает припоминать былые радости, но не остро и живо, а лишь тихо приветствуя знакомые ощущения. Металлические, чуть грубоватые трели чеканов, хлопочущих в зарослях ежевики; одинокая черноголовая чайка, недвижно сидящая на выступе скалы, точно носовая фигура корабля; кустики критмума — торчащие зонтики нежно окрашены лиловым; желтые одуванчики — яркие пятнышки на тусклой осенней траве.

Минут через десять тропа плавно пошла под откос. Скоро ее пересекла узкая лощинка, сбегавшая с вершины утеса в глубь побережья. Ярдах в шести от моря лощинка расширилась, превратившись в отлогую лужайку, поросшую зеленым дерном и мхом. Дэлглиш остановился. Ему ведь описывали это место. Должно быть, именно здесь любил сидеть Виктор Холройд; отсюда он и кинулся навстречу смерти. На миг Адам подосадовал, что полянка так некстати оказалась у него на пути. Мысли о жестокой гибели шли вразрез с его нынешним приподнятым настроением. Однако он понимал, в чем состоит притягательность этого уголка. Укромная, защищенная от ветра ложбинка давала ощущение уединенности и покоя — покоя, довольно опасного для человека, прикованного к инвалидной коляске, для человека, которого лишь тормоза удерживают на грани жизни и смерти. Впрочем, возможно, это придавало лужайке особую прелесть. Вероятно, лишь здесь, вознесясь над морем на ковре яркого мха, Виктор Холройд, отчаявшийся и обездвиженный, мог получить иллюзию свободы, иллюзию того, что он сам властен над своей судьбой. Возможно, Холройд изначально собирался совершить отсюда прыжок к освобождению, месяц за месяцем настаивая, чтобы его привезли к избранному месту, тянул время, дабы никто в Тойнтон-Грэйнж не заподозрил его подлинных намерений. Дэлглиш инстинктивно принялся осматривать землю. Со дня смерти Виктора Холройда прошло более трех недель, однако коммандеру показалось, будто он и сейчас различает слабые выемки в сыром дерне там, где покоились колеса инвалидного кресла, и менее четкие отметины от примявших короткую траву тяжелых полицейских башмаков.

Дэлглиш подошел к обрыву и посмотрел вниз. Дыхание перехватило от ужаса и восторга. Известняк здесь сменялся почти вертикальной стеной черной глины, пронизанной крошащимся белым камнем. Примерно в ста пятидесяти футах книзу стена натыкалась на широкую надтреснутую полосу валунов, обломков скал и просто беспорядочного крошева иссиня-черных камней, выстилавших берег, точно их накидала туда чья-то исполинская рука. Стоял отлив, и косая черта пены неспешно скользила по дальнему краю насыпи. Пока Дэлглиш с благоговейным ужасом глядел вниз, на эту хаотическую границу моря и скал, пытаясь вообразить, как выглядел Холройд после падения, из-за туч начало пробиваться солнце. Теплые лучи, точно ласковая рука, пригревали сзади шею Дэлглиша, золотили темные папоротники, расписывали под мрамор серые камни на краю утеса. Но сама береговая полоса оставалась в тени, мрачная и враждебная. На миг Дэлглишу показалось, будто перед ним проклятый, смертоносный берег, над которым никогда не восходит солнце.

Дэлглиш собирался дойти до черной башни, отмеченной на карте отца Бэддли, не столько из подлинного любопытства, сколько потому, что надо было выбрать какую-нибудь цель для прогулки. Все еще размышляя о гибели Виктора Холройда, коммандер двинулся дальше и почти неожиданно вышел прямо к башне, строению бестолковому и довольно страхолюдному. Башня была круглой в сечении, но сверху ее венчал восьмиугольный купол — ну ни дать ни взять громадная перечница с восемью узкими высокими окнами, отражавшими яркие солнечные лучи. Это придавало башне отдаленное сходство с маяком. Заинтригованный, Дэлглиш обошел вокруг, касаясь рукой черной стены. Он понял, что вообще-то она построена из известняка, но выложена черным сланцем — точно причудливо разукрашена маленькими щитками полированного агата. Местами сланец облупился, так что стенка стала пятнистой; черные переливающиеся чешуйки выстилали землю у основания, поблескивая в траве. С севера, с подветренной стороны от моря, кто-то, по всей видимости, пытался развести сад. Теперь, правда, здесь остались только лохматые куртинки маргариток, разросшийся сам по себе львиный зев и одинокий хилый розовый куст с двумя белыми чахлыми бутонами. Стебельки роз уже приникли к камню и скрючились, смиряясь перед наступлением холодов.

Нарядное каменное крыльцо с восточной стороны башни вело к окованной железом дубовой двери. Дэлглиш поднял тяжелую ручку и с усилием повернул ее, однако дверь была заперта. Глянув вниз, коммандер увидел вделанную в стену неровную каменную табличку с выгравированной на ней надписью:

В ЭТОЙ БАШНЕ СКОНЧАЛСЯ

УИЛФРЕД МЭНКРОФТ ЭНСТИ

27 ОКТЯБРЯ 1 887 ГОДА В ВОЗРАСТЕ 69 ЛЕТ.

CONCEPTIO CULPA NASCI PENA

LABOR VITA NECESSI MORI[7]

Странная эпитафия для почтенного викторианского землевладельца — и неподходящее место для спокойной кончины. Нынешний владелец Тойнтон-Грэйнж, судя по всему, наследовал частицу эксцентричности своего предка. CONCEPTIO CULPA: теологию первородного греха современное общество отринуло вместе с прочими неудобными догмами, и даже в тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году она, должно быть, выглядела старомодно. NASCI PENA: анестезия милосердно ослабила это наставительное утверждение. LABOR VITA: ну уж нет, если технологии двадцатого века могли хоть чем-то помочь. NECESSI MORI — ага, вот в чем загвоздка! Смерть. Ее можно игнорировать, бояться, даже приветствовать — но не победить. Она и нынче была столь же бесцеремонно-навязчива, как эта табличка с эпитафией, и куда более долговечнее. Смерть — одна и та же вчера, сегодня, завтра, всегда. Интересно, Уилфред Мэнкрофт Энсти сам выбирал себе сию мрачную эпитафию? Видел ли он в ней хоть какое-то утешение?

Дэлглиш зашагал дальше вдоль берега, обогнув бухточку с галечным пляжем. Ярдах в двадцати оттуда вниз вела тропка — крутая и, наверное, опасная в сырую погоду. Дорожка лишь наполовину возникла в результате удачного расположения скал, а наполовину была делом человеческих рук. И где стоял Дэлглиш, утес обрывался к морю почти вертикально. Адам с изумлением увидел, что даже в столь ранний час на скале висят веревки, а на них болтаются два скалолаза. В верхнем из них, том, что был без шляпы, Дэлглиш мгновенно узнал Джулиуса Корта. А когда второй поднял голову, то под красной защитной каской появилось лицо Денниса Лернера.

Оба лезли хоть и медленно, но уверенно. Так уверенно, что Дэлглиш даже не стал отходить назад, опасаясь, что кто-нибудь из них при виде неожиданного зрителя случайно отвлечется и потеряет равновесие. Оба явно совершали это восхождение и прежде — маршрут и приемы были им хорошо знакомы. Скалолазам оставался только последний отрезок пути. Любуясь ровными, неторопливыми движениями Корта, его умением впиться, как пиявка, в любую трещинку или выступ на каменной поверхности, Дэлглиш поймал себя на том, что он невольно вспоминает отдельные эпизоды из своих юношеских походов и мысленно поднимается вместе с альпинистами, отмечая каждый этап пути.

Десятью минутами позже коммандер шагал туда, где над обрывом показались голова и плечи Джулиуса. Корт подтянулся и, чуть запыхавшись, встал рядом с Дэлглишем. Не говоря ни слова, он вбил крюк в трещину рядом с большим валуном, продел веревку через него, потом через обвязку у себя на поясе и начал помаленьку выбирать ее. Снизу раздалось радостное восклицание. Джулиус уперся спиной в валун и крикнул:

— Как будете готовы, взбирайтесь!

Не прошло и пятнадцати минут, как Деннис Лернер стоял рядом и сматывал веревку. Часто мигая, он снял очки, стер с лица то ли брызги, то ли капли дождя и трясущимися пальцами заложил дужки за уши. Джулиус бросил взгляд на часы:

— Час двадцать — лучший результат на сегодняшний день. — Он повернулся к Дэлглишу: — В этой части побережья не так много пригодных для восхождения мест, так что мы работаем над скоростью. А вы занимаетесь альпинизмом? Я мог бы одолжить вам необходимое снаряжение.

— Я давненько не тренировался — практически со школьных лет. И судя по тому, что сейчас видел, я далеко не вашего класса.

Коммандер не удосужился пояснить, что еще не окреп после тяжелой болезни. Возможно, прежде ему и захотелось бы оправдаться, однако за последние несколько лет Адам перестал переживать из-за того, что могут подумать другие о его храбрости и силе.

— Раньше мне составлял компанию Уилфред, — сообщил Джулиус, — да вот месяца три назад мы обнаружили, что кто-то нарочно перетер одну из его веревок. Кстати, по занятной случайности мы как раз собирались совершить именно такое восхождение. Он отказался выяснять, кто это сделал. Полагаю, кто-нибудь в Тойнтон-Грэйнж точил на него зуб. Ничего удивительного, Уилфреду надо ждать подобных мелких недоразумений. Неизбежное последствие игр в Господа Бога. Впрочем, на самом-то деле ему ничего не грозило — я всегда проверяю снаряжение перед стартом. Но это его разволновало, а может, и дало желанный предлог, чтобы бросить всю затею. Надо сказать, у него не слишком-то хорошо получалось. Ну, а теперь мне приходится уповать только на Денниса — когда он, как сегодня, берет выходной.

Лернер повернулся к Дэлглишу и улыбнулся. Улыбка преобразила его лицо, сняла напряжение и угрюмость. С неожиданной мальчишеской откровенностью он произнес:

— Вообще-то большую часть времени я боюсь не меньше Уилфреда. Правда, я учусь. Завораживающее занятие, потихоньку начинаю даже его любить. В полумиле отсюда есть совсем легкий подъем, на выступ, где гнездятся кайры. Джулиус начал тренировать меня с него. Это действительно нетрудный путь. Если хотите попробовать, можем взобраться с вами туда.

Его наивное стремление передать другим свою радость, разделить с ними удовольствие производило необыкновенно приятное впечатление.

Дэлглиш покачал головой:

— Едва ли я проведу здесь достаточно много времени для этого.

Он заметил, как Лернер и Корт мгновенно переглянулись, на краткий, почти неуловимый миг встретившись взглядами.

Что выражали эти взгляды? Облегчение? Настороженность? Удовлетворение?

Все трое молчали, пока Деннис не смотал веревку до конца. Потом Джулиус кивнул на черную башню:

— Уродство, а? Прадед Уилфреда возвел ее вскоре после того, как отстроил Грэйнж. Грэйнж ведь сменил маленький елизаветинский манор, уничтоженный пожаром в тысяча восемьсот сорок третьем году. Жалко. Должно быть, старый дом был куда красивее нынешнего. У прадеда не было никакого вкуса по части архитектуры. Ни из дома, ни из башни так ничего путного и не вышло, правда?

— А как получилось, что он умер именно здесь? Он это сделал нарочно? — поинтересовался Дэлглиш.

— Можно сказать и так. Он принадлежал к разряду этаких угрюмых и нелюдимых чудаков, которыми столь изобиловала Викторианская эпоха. Изобрел свою собственную веру, основанную, насколько я понимаю, на Откровении Иоанна Богослова. В начале осени тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года заперся в башне, замуровал дверь и уморил себя голодом. Судя по оставшимся разрозненным записям, ждал Второго пришествия. Надеюсь, для него оно произошло.

— И никто ему не помешал?

— А никто не знал, что он здесь. Старик был совершенно ненормальным, но чертовски хитрым. Тайком приготовил все заранее — камни, цемент и прочее, а потом объявил, что на зиму уезжает в Неаполь. Прошло три месяца, прежде чем его нашли. Задолго до этого он ободрал пальцы до кости, пытаясь выбраться наружу. Оказался слишком хорошим каменщиком, бедняга.

— Какой ужас!

— Да. Даже в прежние времена, до того как Уилфред запретил ходить на мыс, местные избегали этого места, да и я, говоря начистоту, тоже. Лишь отец Бэддли иногда приходил сюда. По словам Грейс Уиллисон, Уилфред прочел здесь какие-то молитвы за душу прадеда, окропил все святой водой и тем самым очистил башню, как мог. Уилфред ходит сюда медитировать, во всяком случае, он так говорит. Лично я думаю, ему просто хочется иногда вырваться из Грэйнж. Мрачные семейные предания его не тревожат. Впрочем, Уилфреда-то они и не касаются. Он ведь приемыш. Впрочем, полагаю, Миллисента Хэммит вам уже рассказала.

— Нет. Я еще с ней не разговаривал.

— Ну еще скажет, скажет…

К удивлению Дэлглиша, Деннис Лернер неожиданно вмешался в разговор:

— А мне черная башня нравится. Особенно летом, когда мыс такой мирный, спокойный, весь золотой, а на черных камнях блестит солнце. Очень символично, правда? Башня выглядит такой волшебной, нереальной, будто ее построили, чтобы позабавить ребенка. А за всем этим кроются ужас, боль, безумие и смерть. Как-то раз я так и сказал отцу Бэддли.

— А что он ответил? — поинтересовался Джулиус.

— Он сказал: «О нет, сын мой. За всем этим кроется любовь к Господу».

— Мне не нужен фаллический символ, построенный викторианским чудилой, — грубо отрезал Джулиус, — чтобы помнить о черепе, который до поры до времени скрывается у меня под кожей. Как всякий разумный человек, я нахожу личные средства защиты.

— И какие же? — спросил Дэлглиш.

Тихий вопрос прозвучал строго, словно команда. Джулиус улыбнулся:

— Деньги и утехи, которые можно за них купить. Развлечения, друзья, красота, путешествия. А потом, когда этому придет конец — ваш друг отец Бэддли всегда напоминал, что рано или поздно все заканчивается, — или когда Деннисовы четыре всадника Апокалипсиса примчат, использую три пули из «люгера». — Он снова покосился на черную башню. — А покамест обойдусь без напоминаний. Я наполовину ирландец, и эта ирландская половинка делает меня чертовски суеверным. Пойдемте вниз, к морю.

Они осторожно принялись спускаться по неровной скользкой тропе. У подножия утеса Деннис Лернер подобрал коричневую сутану, аккуратно сложенную и для верности придавленную камнем. Запахнувшись в нее и подпоясавшись, он сменил спортивные ботинки на вынутые из кармана сандалии. Преобразившись и зажимая защитный шлем под мышкой, Лернер присоединился к своим спутникам, которые неторопливо брели по гальке.

Все трое устали и шли молча, пока не оказались в тени черного сланца. Вблизи берег производил еще более сильное впечатление, чем издали: широкая сверкающая платформа усыпанной камнями глины, растрескавшейся и неровной, точно после землетрясения, — мрачный, беспросветно-унылый стык суши и моря. Меж камней темнели глубокие расщелины, заполненные морской водой, — ямы, оставшиеся после отлива. По краям их обрамляли скользкие водоросли. Неужели Северное море могло породить столь ярко-ядовитую зелень? Даже обычный береговой мусор — щепки и обломки досок, пустые сигаретные пачки, в которых кипела и пузырилась коричневая пена, бутылки, измочаленные обрывки веревки, хрупкие белые косточки морских птиц — все это напоминало зловещие обломки катастрофы, печальные останки мертвого мира.

Словно по молчаливому согласию, путники теперь держались поближе друг к другу, осторожно пробираясь по слизистым камням. Деннису Лернеру пришлось подобрать плащ. Внезапно Джулиус остановился и повернулся к утесу. Дэлглиш обернулся вслед за ним, а вот Деннис упорно глядел на море.

— Тогда как раз был прилив. Наверное, уже дошел сюда. Я спустился на пляж по той же тропе, что и мы с вами сейчас. Бежал изо всех сил, да не очень быстро вышло. Хотя так и было короче всего. Собственно, иного-то пути и нет. Пока бежал, не видел ни его, ни коляски. А когда добежал, мне потребовалась вся сила воли, чтобы заставить себя на него взглянуть. Сначала ничего и не увидел — как обычно, море кипит меж скал. А потом заметил колесо. Оно лежало на плоском камне, и на хромированном ободе и спицах сверкало солнце. Выглядело оно так декоративно, будто его туда нарочно положили, — казалось, оно просто не могло само так приземлиться. Подозреваю, колесо оторвалось еще в полете, а затем скатилось на камень отдельно от остального. Помнится, я схватил его и зашвырнул в море, хохоча во все горло. Шок, не иначе. Звуки хохота эхом отражались от скал.

Не поворачиваясь, Лернер сдавленно произнес:

— Я помню. Я слышал вас. Решил, это Виктор смеется, — звучало точь-в-точь как у него.

— Значит, вы видели, как все произошло? — спросил Дэлглиш.

— С пятидесяти ярдов. После ленча я вернулся к себе из Лондона и решил поплавать. День был не по-сентябрьски теплый. Уже подходил, как вдруг увидел, что кресло покатилось вперед. Ни я, ни кто другой и поделать бы ничего не могли. Деннис лежал на траве ярдах в десяти от Холройда. Он вскочил на ноги и помчался вдогонку. Кричал как ненормальный. А потом принялся бегать вдоль обрыва, размахивая руками, — ни дать ни взять здоровенная полоумная ворона.

— Я признаю, что вел себя не слишком-то храбро, — сквозь стиснутые зубы выдавил Лернер.

— Так и ситуация не располагала к храбрости, милый мой мальчик. Нельзя же было ждать, что вы кинетесь с утеса вслед за ним. Хотя на какую-то долю секунды мне именно так и показалось. — Джулиус повернулся к Дэлглишу: — Я оставил Денниса валяться на траве в полной прострации. Только задержался еще на секундочку — приказал ему бежать за помощью, — а сам рванул к той тропе. Деннису понадобилось минут десять на то, чтобы взять себя в руки. Наверное, разумней было бы прежде заняться им, а потом уже вдвоем отправляться на поиски трупа. Я его чуть не потерял.

— Если он долетел сюда, кресло должно было катиться к обрыву со значительной скоростью.

— Да. Странно, правда? Я искал его ближе к утесу. А потом увидел груду искореженного металла футов на двадцать правее — она уже скрывалась под водой. И только после обнаружил Холройда. Он был похож на выброшенную на берег приливом рыбу. У него и при жизни лицо было ужасно бледным и раздутым — какой-то побочный эффект от стероидов, что ему Эрик прописал. Теперь же бедняга выглядел просто гротескно. Должно быть, вылетел из кресла еще в падении — во всяком случае, лежал он на некотором расстоянии от обломков. В тот день на нем были только брюки с рубашкой, а рубашка разорвалась о камни. Так что я видел лишь крупный белый торс, колышущийся в волнах прилива. Ему размозжило голову и разорвало сонную артерию. Наверное, он истекал кровью, а море завершило остальное. Когда я к нему добежал, пена вокруг была еще розоватой. Приятный такой оттенок — как у пены для ванны. Казалось, в Холройде и кровинки не осталось, будто он провел в море по меньшей мере месяц. Бескровное полунагое тело в волнах.

Бескровное тело. Бескровное убийство.

Фраза эта сложилась в голове Дэлглиша сама собой. Он спросил, стараясь, чтобы голос звучал как можно бесстрастнее и незаинтересованнее:

— А как вам удалось его вытащить?

— С трудом. Я ведь уже сказал, стоял прилив, а приливы здесь быстрые. Я кое-как умудрился продеть свое полотенце ему под ремень и попытался вытянуть его на какой-нибудь валун повыше. Ужасно неловко и как-то недостойно все вышло — для нас обоих. Он оказался куда тяжелее меня, да еще и брюки у него намокли и отяжелели. Я боялся, они совсем соскользнут. Наверное, большой беды в этом не было бы, но мне почему-то казалось ужасно важным, чтобы он сохранил хоть какое-то подобие достоинства. Каждый раз, как накатывала очередная волна, я старался воспользоваться ее силой, чтобы подтащить Холройда, и выволок его примерно вот сюда. Сам вымок до нитки и дрожал, несмотря на жару. Помню, меня еще почему-то удивляло, что солнце никак не высушит мою одежду.

Во время всего рассказа Дэлглиш не отрывал взгляда от Денниса Лернера. Пульс на красной от загара шее так и бился. Дэлглиш холодно произнес:

— Остается надеяться, что для самого Холройда смерть оказалась менее мучительным испытанием, чем для вас.

Джулиус Корт рассмеялся:

— Не забывайте, не все разделяют вашу профессиональную склонность к таким развлечениям. Вытащив его сюда, я уперся в скалу и держал, как рыбак сеть с уловом, пока не подоспела подмога из Тойнтон-Грэйнж с носилками. Они шли самым быстрым путем, через пляж — в цепочку, спотыкаясь на камнях. И все что-то тащили. Как на пикник.

— А что стало с креслом?

— Я вспомнил о нем только в Тойнтоне. Конечно, оно пришло в полную негодность, мы это понимали. Но я подумал, что полиции захочется его осмотреть. Проверить, были ли тормоза в исправности. Видите, какой я умный? Больше никому эта идея и в голову не пришла. Однако, когда народ из Грэйнж туда вернулся, нашлись только два колеса и сиденье. А обе боковины с ручными тормозами пропали. На следующее утро полиция тоже искала — тщательнее, хотя и с тем же успехом.

Дэлглишу захотелось спросить, кто именно из Тойнтон-Грэйнж ходил на поиски. И все же он твердо решил не выдавать любопытства. Да и повода для любопытства нет, внушал себе коммандер. Насильственные смерти уже не его дело, а эта и вовсе никогда бы не проходила по его ведомству. И тем не менее странно, что пропали две самые важные детали. А этот каменистый берег с глубокими расщелинами, заводями и обломками скал — самое подходящее место, чтобы что-нибудь спрятать. Впрочем, местная полиция, наверное, и сама так подумала. Надо бы, решил Дэлглиш, тактично узнать об этом у полицейских. Конечно, отец Бэддли обратился с просьбой о помощи за день до гибели Виктора Холройда… Да только это не означает, что письмо и его смерть не связаны между собой.

— А отец Бэддли переживал из-за смерти Холройда? — спросил коммандер. — Наверное, очень.

— О да, когда узнал. Но это произошло через неделю. К тому моменту следствие уже закончилось и Холройда похоронили. Я думал, Грейс Уиллисон вам рассказала. Майкл с Виктором на пару устроили нам тот еще денек. Когда Деннис примчался в Грэйнж с новостями, спасательный отряд кинулся к морю, ничего не сказав пациентам. Вполне понятное решение, однако вышло неудачно. Когда через сорок минут мы, еле живые, ввалились в парадную дверь Грэйнж с тем, что осталось от Холройда, на носилках, Грейс Уиллисон как раз ехала через холл. Разумеется — полагаю, чтобы всем мало не показалось, — она хлопнулась в обморок. Тогда Уилфред решил, что Майклу пора бы уже отрабатывать деньги, которые он получает, и послал Эрика в «Надежду». Эрик нашел отца Бэддли с сердечным приступом. Поэтому вызвали еще одну «скорую помощь». Мы решили, что, если Майклу придется ехать в больницу с останками Виктора, это его уж точно прикончит, и поэтому старикан отбыл в блаженном неведении. Сиделка рассказала ему о Викторе только после того, как врачи решили, что он в состоянии перенести это известие. По ее словам, преподобный воспринял все очень тихо, хотя и явно разволновался. По-моему, он написал Уилфреду — выразил соболезнования. Правда, отец Бэддли в силу профессии умел спокойно принимать смерть, а они с Виктором были не особо близки. Сдается мне, его профессиональную этику встревожила именно мысль о самоубийстве.

Внезапно Лернер вмешался в разговор:

— Я чувствую себя виноватым. Ответственным за то, что это произошло.

— Либо вы столкнули Холройда с утеса, либо нет, — отозвался Дэлглиш. — Если вы его не сталкивали, чувство вины — это лишнее.

— А если столкнул?

— Тогда это опасное излишество.

Джулиус засмеялся.

— Виктор покончил с собой. Вы это знаете, я это знаю, и все, кто был знаком с Виктором, тоже это знают. Раз уж вы начинаете гадать на эту тему, то вам очень повезло, что в тот день я решил искупаться и перешел через бровку холма в нужный момент.

Словно по общему согласию, все трое снова двинулись в путь. Глядя на бледное лицо Лернера, на чуть подрагивающий уголок поникшего рта, на озабоченные, беспрестанно мигающие глаза, Дэлглиш решил, что на сегодня о Холройде достаточно. Он начал расспрашивать о скалах вокруг. Лернер с энтузиазмом повернулся к нему:

— Завораживающее зрелище, правда? Мне нравится разнообразие этого побережья. Чуть дальше к западу, у Киммериджа, начинается такой же сланец, его еще называют киммериджским углем. И это ведь настоящий каменный уголь, его прямо-таки жечь можно. Мы в Тойнтон-Грэйнж пытались: Уилфреду нравилось, что мы можем сами себя обеспечивать даже теплом. К сожалению, эта гадость так воняла, что от затеи пришлось отказаться, — смрад буквально выживал нас из дома. По-моему, в середине восемнадцатого века тоже проводились попытки воспользоваться сланцем, да никому не удалось избавиться от запаха. Сам по себе этот черный камень выглядит довольно тускло, но, если его отполировать, сверкает почти как агат — сами видели, на той черной башне. Еще во времена римлян им украшали дома. У меня есть книга по геологии этого побережья, и, если вам будет интересно, я покажу свою коллекцию окаменелостей. Уилфред, правда, считал, что я не должен их собирать, потому что утесы и так осыпаются. В итоге я и перестал коллекционировать. Но успел найти довольно много интересного. У меня даже есть обломок сланцевого браслета железного века.

Джулиус Корт, шаркавший ногами по гальке в нескольких шагах впереди, внезапно обернулся и закричал:

— Деннис, да не приставайте к нему с вашими старыми булыжниками! Помните, что коммандер сказал — он пробудет в Тойнтон-Грэйнж не так уж долго.

И Корт улыбнулся Дэлглишу. В его устах эта фраза прозвучала вызовом.