Когда сержант Мастерсон проводил Ленарда Морриса к выходу, оказалось, что сестра Брамфетт, сдержав обещание, ждет за дверью. Однако настроение охотно соглашаться покинуло ее, и она уселась напротив Дэлглиша с таким видом, будто готова ринуться в бой. Перед этим матриархальным взором он почувствовал нечто сродни тому комплексу неполноценности, который испытывает первокурсница медучилища, впервые попавшая в платное отделение, и нечто более определенное и ужасно знакомое. Его память безошибочно нашла источник этого удивительного страха. Вот так взглянула на него однажды заведующая хозяйством его подготовительной школы, вызвав в тоскующем по дому восьмилетнем мальчугане такое же ощущение неполноценности, такой же страх. И на какую-то секунду ему пришлось заставить себя посмотреть сестре Брамфетт в глаза.

Впервые представилась ему возможность наблюдать ее так близко и без посторонних. Внешность у нее была непривлекательная и вместе с тем самая обыкновенная. Маленькие проницательные глазки сердито смотрели на него сквозь очки в стальной оправе, перемычка которой почти утопала в глубокой мясистой складке над рябым носом. Коротко подстриженные седеющие волосы ребристыми волнами обрамляли обвислые, как у хомяка, щеки и упрямую линию подбородка. Изящная гофрированная шапочка, которая на Мейвис Гиринг выглядела изысканно, точно меренга из кружева, и которая украшала даже мужеподобные черты Хилды Ролф, у сестры Брамфетт была надвинута низко на лоб, напоминая косичку пирога по краю исключительно неаппетитной корочки. Стоит только снять этот символ власти и заменить его неприметной фетровой шляпкой, закрыть форменное платье нескладным бежевым пальто — и перед вами типичная пожилая домохозяйка из предместья, которая важно вышагивает по супермаркету с бесформенной сумкой в руках и выглядывает, что бы такое купить подешевле. Тем не менее перед ним, несомненно, сидела одна из лучших палатных сестер, которая когда-либо работала в больнице Джона Карпендара. И что еще удивительнее, перед ним была лучшая подруга Мэри Тейлор.

Не успел он задать первый вопрос, как она заявила:

— Фэллон покончила жизнь самоубийством. Сперва убила Пирс, а потом себя. Это Фэллон убила Пирс. Я случайно узнала, что это так. И не лучше ли вам прекратить беспокоить главную сестру и не нарушать больше работу больницы? Вы уже ничем не можете им помочь. Они обе мертвы.

Высказанное таким повелительным, вызывающим неприятные воспоминания тоном, ее заявление больше походило на приказ. Ответ Дэлглиша прозвучал чересчур резко. Черт побери! Он не даст себя запугать.

— Если вы знаете это наверняка, у вас должны быть какие-то доказательства. И вы должны рассказать все, что вам известно. Я расследую убийство, а не кражу подкладного судна. И ваш долг — не утаивать улики.

Она рассмеялась резким, неприятным смехом, похожим на кашель животного.

— Улики! Это нельзя назвать уликами. Просто знаю, и все.

— Фэллон не говорила с вами, когда лежала в вашем отделении? Может быть, она бредила?

Это было не более чем предположение. Она насмешливо фыркнула.

— Если и так, я не обязана рассказывать вам. То, что пациент говорит в бреду, не должно распространяться как последняя сплетня. Во всяком случае, не в моем отделении. К тому же это и не улика. Так что примите к сведению то, что я вам сказала, и не приставайте больше. Фэллон убила Пирс. Как вы думаете, зачем она возвращалась в то утро в Дом Найтингейла с температурой за сорок? Почему отказалась объяснить причину полицейским? Фэллон убила Пирс. Вы, мужчины, любите все усложнять. А на самом деле все очень просто. Фэллон убила Пирс, и, несомненно, у нее были на то свои причины.

— Нет таких причин, которые оправдали бы убийство. Но даже если Фэллон на самом деле убила Пирс, я не уверен, что она покончила с собой. Не сомневаюсь, что ваши коллеги уже рассказали вам об инсектициде для роз. Как вы помните, Фэллон не жила в Найтингейле в то время, когда эту банку с никотином поставили в шкаф в оранжерее. Ее группа не была здесь с весны прошлого года, а сестра Гиринг купила этот инсектицид летом. Фэллон заболела в ночь перед началом занятий этого семестра и вернулась в Дом Найтингейла только вечером накануне собственной смерти. Как же она могла знать, где найти никотин?

К его удивлению, сестра Брамфетт нисколько не смутилась. Немного помолчав, она пробормотала нечто нечленораздельное. Дэлглиш ждал. Наконец она сказала, словно обороняясь:

— Понятия не имею, как она узнала. Это уж вы должны раскрыть. Но совершенно ясно, что узнала.

— А вы знали, где хранится никотин?

— Нет. Я не имею никакого отношения к саду или к оранжерее. В свои выходные я предпочитаю не оставаться на территории больницы. Обычно мы с главной сестрой играем в гольф или отправляемся куда-нибудь на машине. Мы стараемся проводить выходные дни вместе.

В ее самоуверенном тоне сквозило удовлетворение. Она даже не пыталась скрыть своего самодовольства. Интересно, что она хотела этим сказать? Может быть, этим упоминанием о главной сестре она пыталась внушить ему, что к ней, как к любимой ученице, надо относиться с почтением?

— Разве вы не были в оранжерее в тот день прошлым летом, когда мисс Гиринг принесла это средство? — спросил он.

— Не помню.

— Лучше постарайтесь вспомнить, сестра. Это, наверно, не трудно сделать. Другие ведь помнят очень хорошо.

— Раз они говорят, что я была там, наверно, так оно и есть.

— Мисс Гиринг говорит, что она показала всем эту банку и заметила в шутку, что может теперь несколькими каплями отравить все училище. А вы посоветовали ей не валять дурака и постараться запереть эту банку в надежном месте. Теперь помните?

— Это вполне в духе Мейвис Гиринг — говорить такие глупости, и я, кажется, действительно просила ее быть поосторожнее. Жаль, что она ко мне не прислушалась.

— Вы очень спокойно воспринимаете эти смерти, сестра.

— Я любую смерть воспринимаю очень спокойно. Иначе я не смогла бы выполнять свою работу. В больнице все время кто-то умирает. Возможно, и сейчас кто-то умирает у меня в отделении, как это уже случилось сегодня днем с одним из моих пациентов!

Она возразила с неожиданной страстностью, словно возмущенная тем, что страшный перст судьбы коснулся кого-то из тех, за кого она несла ответственность. Такая внезапная перемена настроения привела в замешательство Дэлглиша. Выходит, в этом полнеющем непривлекательном теле скрывается темперамент примадонны — страстный, безудержный. Сначала эти маленькие невыразительные глазки за толстыми стеклами очков смотрели на него с тупой злостью, а упрямый рот обиженно огрызался. А потом вдруг такая метаморфоза — глаза засверкали, лицо вспыхнуло от негодования и совершенно преобразилось. В это мгновение он смог представить себе, какой ревностной собственнической любовью окружала она тех, кто находился на ее попечении. Перед ним была внешне обыкновенная женщина, которая с устрашающей решимостью посвятила свою жизнь одной-единственной цели. И если что-то (или кто-то) встанет на пути ее представлений о высшем благе, как далеко заведет ее такая решимость? По сути своей она, казалось бы, и разумная женщина. Однако убийство часто оказывалось последним средством людей неразумных. Что касается этих двух убийств, то было ли это, при всей их сложности, делом рук умной женщины? Схваченная впопыхах бутылка дезинфицирующего средства, легкодоступная банка с никотином… Разве не говорили эти два случая смерти о внезапном невольном порыве, о легкомысленном расчете на простейший выход? Ведь наверняка в больнице можно было найти более тонкий способ избавиться от человека?

Злые глаза смотрели на него с настороженной неприязнью. Сама процедура допроса была оскорбительна для нее. Безнадежно пытаться расположить к себе такого свидетеля, и у Дэлглиша не было желания пытаться это сделать.

— Я бы хотел услышать о ваших передвижениях в то утро, когда умерла Пирс, и вчера ночью, — сказал он.

— Я уже рассказывала инспектору Бейли про то утро, когда умерла Пирс. А вам послала записку.

— Я знаю. Спасибо. А теперь мне хотелось бы, чтобы вы рассказали все сами.

Она больше не возражала и перечислила последовательность своих передвижений и действий так, будто читала железнодорожное расписание.

Рассказ о ее передвижениях в день смерти Хедер Пирс почти полностью совпадал с записью показаний, которые она дала инспектору Бейли. Она говорила только о своих собственных действиях, не выдвигала никаких версий, не делала никаких заключений. После той первой вспышки эмоций она, очевидно, решила придерживаться фактов.

В понедельник двенадцатого января она проснулась в шесть тридцать, потом вместе с главной сестрой выпила чашку чаю: у них была привычка пить утром чай в квартире мисс Тейлор. Она ушла от главной сестры в семь пятнадцать, потом приняла ванну и оделась. Оставалась в своей комнате примерно до без десяти восемь, после чего забрала свою газету с полки в холле и пошла на завтрак. Ни на лестнице, ни в холле она никого не видела. В столовой к ней присоединились сестра Гиринг и сестра Ролф, и они завтракали вместе. Она первой закончила завтрак и покинула столовую; не могла сказать точно, когда именно, но, вероятно, не позже восьми двадцати она ненадолго зашла в гостиную на четвертом этаже, а потом отправилась в больницу и пришла в свое отделение без нескольких минут девять. Она знала об инспекции Генерального совета медсестер, поскольку, разумеется, главная сестра говорила с ней об этом. Она знала о наглядном уроке, поскольку все детали учебной программы были отражены на доске объявлений в холле. Она знала о болезни Джозефин Фэллон, поскольку сестра Ролф позвонила ей ночью. Правда, она не знала, что Пирс должна была заменить Фэллон. Она согласилась, что могла бы легко обнаружить это, взглянув на доску объявлений, но не потрудилась посмотреть. Непонятно, почему это должно ее беспокоить. Одно дело — интересоваться общей программой подготовки медсестер и совсем другое — беспокоиться и проверять, кто должен играть роль пациента.

Она не знала, что Фэллон возвращалась в Дом Найтингейла в то утро. Если бы знала, она строго отчитала бы девушку. К тому времени как она добралась до отделения, Фэллон была уже у себя в палате и спала. Никто в отделении не заметил ее отсутствия. По всей видимости, палатная сестра подумала, что Фэллон вышла в ванную или в уборную. Палатная сестра достойна порицания за то, что не проверила, но в отделении было особенно много работы, и ведь никому не могло прийти в голову, что больные, особенно будущие медсестры, будут вести себя как последние идиотки. Вероятно, Фэллон выходила из отделения всего минут на двадцать. Эта прогулка ранним утром, еще затемно, по всей видимости, не принесла никакого вреда ее здоровью. Она быстро и без всяких осложнений оправилась от гриппа. Она не казалась слишком подавленной, пока лежала в отделении, а если ее что-то и беспокоило, то сестре Брамфетт она ничего не говорила. По мнению сестры Брамфетт, девушка чувствовала себя достаточно хорошо, когда ее выписали, она вполне могла возобновить занятия.

Затем сестра Брамфетт тем же скучным, невыразительным голосом перечислила свои действия накануне вечером и ночью. Главная сестра находилась в Амстердаме на международной конференции, поэтому она провела вечер в одиночестве: смотрела телевизор в сестринской гостиной. Легла спать в десять часов вечера, а примерно без четверти двенадцать ее разбудил телефонный звонок мистера Кортни-Бриггза. Она прошла к зданию больницы коротким путем через парк и помогла дежурившей сестре-ученице подготовить постель к возвращению больного. Она оставалась с больным до тех пор, пока не убедилась, что кислород и капельница подведены как следует и что общее состояние больного не хуже, чем предполагалось. Вернулась в Дом Найтингейла в начале третьего ночи и по дороге к себе заметила, как Морин Берт вышла из туалета. Тут же показалась и ее сестра, и она немного поговорила с ними. Она отклонила их предложение приготовить ей чашку какао и сразу поднялась к себе в комнату. Да, в это время в замочной скважине Фэллон был виден свет. Она не заходила в комнату Фэллон и не имела возможности узнать, была ли та еще жива или уже нет. Спала она хорошо и проснулась в начале восьмого, когда к ней ворвалась сестра Ролф с известием, что обнаружен труп Фэллон. Она не видела Фэллон с тех пор, как девушку выписали из отделения после ужина во вторник.

Закончив рассказ, она замолчала, потом Дэлглиш спросил:

— Вам нравилась Пирс, сестра? Или Фэллон?

— Нет. Но я не испытывала к ним неприязни. Я не считаю, что надо иметь личные отношения с учащимися. И дело не в том, нравятся они или не нравятся. Важно, какие они медсестры, хорошие или плохие.

— А они были хорошими медсестрами?

— Фэллон была лучше, чем Пирс. Она была умнее и обладала более творческим подходом. С ней было нелегко работать, но больные любили ее. Кое-кто из коллег считал ее грубой, но вы не найдете ни одного больного, который бы так отозвался о ней. Пирс же очень старалась. Она расхаживала с видом юной Флоренс Найтингейл, по крайней мере, ей, видимо, самой так казалось. Только и думала о том, какое впечатление она производит. По сути, просто глупая девочка. Но на нее можно было положиться. Она все делала правильно. Фэллон же делала то, что нужно. А для этого необходимы не только знания, но еще интуиция. Подождите, пока не окажетесь при смерти, милостивый государь. Тогда вы поймете разницу.

Итак, Джозефин Фэллон была не только умна, но и способна принимать собственные решения. Этому можно поверить. Но Дэлглиш совсем не ожидал, что именно эти качества будет хвалить сестра Брамфетт. Ему вспомнился разговор за обедом и то, как она настаивала на необходимости беспрекословного послушания.

— Я удивлен, — сказал он осторожно, — что вы причисляете творческий подход к достоинствам будущей медсестры. Мне казалось, что превыше всего вы цените абсолютное послушание. А творческий подход, который проявляется сугубо индивидуально и даже противоречит принятым нормам, трудно согласовать с повиновением начальству. Простите мою дерзость. Я понимаю: этот вопрос, в общем, не имеет отношения к тому, чем я здесь занимаюсь. Но мне просто интересно.

Его интерес не был пустым, и вопрос имел непосредственное отношение к тому, чем он здесь занимался. Только ей не следовало об этом знать. Она угрюмо ответила:

— Повиновение законному начальству — прежде всего. Ваша работа основана на дисциплине, так что не мне вам рассказывать. Только когда повиновение становится автоматическим, когда дисциплина признается и даже приветствуется, только тогда можно приобрести мудрость и мужество, необходимые для того, чтобы без риска выйти за рамки правил в нужный момент. Ум и творческий подход в уходе за больным опасны, если они не основаны на дисциплине.

Значит, она не такая простушка и не такая упрямая конформистка, как кажется или как старается казаться своим коллегам. И у нее тоже есть творческий подход. Может, именно эти качества Брамфетт знает и ценит Мэри Тейлор? И все же он был уверен, что первые впечатления его не обманули. В сущности, Брамфетт не была умна. Скорее всего даже сейчас она излагала не свою, а чью-то теорию, и, возможно, словами того, другого человека: «…мудрость и мужество, необходимые, чтобы выйти за рамки правил». Что ж, кое-кто в Доме Найтингейла вышел за рамки, у кого-то хватило мужества. Они смотрели друг на друга. Дэлглиш вдруг подумал: уж не околдовал ли его каким-то образом Дом Найтингейла, не начала ли гнетущая атмосфера этого дома влиять на его рассудок? Потому что ему померещилось, что взгляд за толстыми стеклами очков изменился, что в нем улавливается настойчивое желание сказать что-то и быть понятой и даже мольба о помощи. Потом это наваждение прошло. И опять перед ним сидела самая обыкновенная, самая бескомпромиссная и самая примитивная из всех подозреваемых. И допрос подошел к концу.