— Итак, вчера вечером вы ходили в кино, и ходили одна?

— Да, я уже сказала.

— Чтобы посмотреть «Приключение». Может, вы чувствовали, что тонкости Антониони лучше всего воспринимать в одиночестве? Или, может, вы просто не могли найти попутчика?

Против этого она, конечно, не могла устоять.

— Полно есть людей, кто сводил бы меня в киношку, если б я захотела.

Киношка. Когда Дэлглиш был в ее возрасте, это называлось синематограф. Но пропасть между поколениями ощущалась не только в семантических различиях, разрыв был глубже. Дэлглиш просто не понимал ее. Не имел ни малейшего представления о том, что творится в этой головке с гладким детским лбом. Дивные, широко расставленные фиалковые глаза под изогнутыми бровями смотрели на него настороженно и равнодушно. Кошачье личико с маленьким круглым подбородком и широкими скулами не выражало ничего, кроме отвращения к обсуждаемому вопросу. Трудно представить себе, думал Дэлглиш, более симпатичную и приятную девушку у постели больного, если, конечно, этот больной не страдает по-настоящему от физических или душевных мук, когда здравое благоразумие двойняшек Берт или спокойная расторопность Маделин Гудейл были бы гораздо предпочтительнее. Возможно, это его личные предрассудки, но он не представлял себе, чтобы мужчина мог по собственной воле обнаружить свою слабость или физические страдания перед этой цветущей и эгоцентричной молодой особой. Интересно, а что ее саму привлекает в уходе за больными? Он бы еще мог понять, если бы больница Джона Карпендара была базовой клиникой медицинского факультета. Эта манера широко раскрывать глаза при разговоре, словно завлекая слушателя неожиданной вспышкой ярко-синего пламени, слегка приоткрытыми влажными губами над ровными зубами цвета слоновой кости, вызывала бы восторг в компании студентов-медиков.

На сержанта Мастерсона, как заметил Дэлглиш, она тоже произвела впечатление.

Но что же такое сказала про нее сестра Ролф?

«Гибкий, но нетренированный ум, ласковая и заботливая медсестра».

Что ж, может быть. Но Хилда Ролф была пристрастна. И так же пристрастен, только по-своему, был Дэлглиш.

Не поддаваясь желанию съязвить, наговорить дешевых колкостей, вызванных антипатией, он с новой энергией продолжил допрос:

— Вам понравился фильм?

— Ничего.

— И вы вернулись в Найтингейл после этого «ничего» фильма в котором часу?

— Не знаю. Наверно, без чего-то одиннадцать. Я встретила у кинотеатра сестру Ролф, и мы возвращались вместе. Наверно, она сказала вам.

Значит, они уже успели поговорить. Это была их легенда, и девушка повторяла ее, даже для видимости не стараясь, чтобы ей поверили. Конечно, можно и проверить. Кассирша в кинотеатре могла помнить, пришли они вместе или нет. Но такое расследование вряд ли стоило труда. Какое, в самом деле, это имело значение, если только они не провели вечер, замышляя убийство и одновременно приобщаясь к культуре? А если это так, то перед ним сидит одна из соучастниц злодеяния, которая явно ничем не встревожена.

— Что произошло, когда вы вернулись? — спросил Дэлглиш.

— Ничего. Я пошла в нашу гостиную, а там все смотрели телик. В общем-то они его выключили, когда я вошла. Двойняшки Берт поднялись в кухню и приготовили чай, а потом мы пили его в комнате Морин. С нами была Дэйкерс. А Маделин Гудейл оставалась с Фэллон. Я не знаю, во сколько они пришли. Сразу после чая я пошла спать. И заснула еще до двенадцати.

Вполне возможно. Только убийство это было очень простое. Ничто не могло помешать ей подождать хоть в кабинке уборной, пока она не услышит, как Фэллон наполняет ванну. И как только Фэллон зайдет в ванную, Пардоу будет знать (потому что это знают все учащиеся), что стаканчик виски с лимоном уже ждет на тумбочке Фэллон. До чего же просто: проскользнул в ее комнату и подлил кое-что в питье. Но что именно? Такая вот работа втемную, когда предположения неизбежно опережают факты, выводила из себя. До тех пор пока не закончится вскрытие и не будут готовы результаты токсикологического анализа, у него даже нет уверенности, что он расследует убийство.

Внезапно Дэлглиш переменил тактику, возвращаясь к прежнему порядку опроса:

— Вам жаль, что Пирс умерла?

Опять широко раскрытые глаза, недовольная гримаса сосредоточенности, дающая понять, что в общем-то даже глупо задавать такие вопросы.

— Конечно. — Небольшая пауза. — Она не сделала мне ничего плохого.

— А другим?

— У них и спросите. — Снова молчание. Вероятно, она почувствовала, что ответила глупо и невежливо. — Что плохого могла сделать Пирс кому бы то ни было?

Это было сказано без тени презрения, почти равнодушно, всего лишь констатация факта.

— Кто-то убил ее. И это наводит на мысль, что она была не такой уж безобидной. Кто-то, наверное, ненавидел ее так сильно, что захотел разделаться с ней.

— Она могла сама убить себя. Когда она глотала этот зонд, она наверняка знала, что ее ждет. Она была в ужасе. Любой, кто смотрел на нее, мог это заметить.

Джулия Пардоу была первой из учащихся, кто сказал про страх Пирс. Еще один человек из присутствовавших на том уроке заметил это — инспектор Генерального совета медицинских сестер, которая в своих показаниях подчеркнула, что девушка, по-видимому, опасалась чего-то и будто приготовилась к испытанию. Удивительно, что Пардоу оказалась такой наблюдательной. И небезынтересно.

— Но неужели вы верите, что она сама влила яд в питательную смесь? — спросил Дэлглиш.

Синие глаза взглянули на него в упор. Она слегка улыбнулась своей загадочной улыбкой.

— Нет. Пирс всегда страшно боялась, когда приходилось играть роль пациента. Она терпеть этого не могла. Она ничего не говорила, но всем было видно, что она чувствовала. А глотать зонд ей, наверно, было особенно тяжело. Однажды она мне сказала, что сама мысль об обследовании горла или операции ей невыносима. В детстве ей удалили гланды, и хирург — или, может быть, медсестра — грубо обошелся с ней и сделал ей очень больно. Во всяком случае, это было ужасно, и с тех пор у нее остался страх за свое горло. Конечно, она могла бы все объяснить сестре Гиринг, и кто-нибудь из нас занял бы ее место. Ей не обязательно было быть пациенткой. Никто ее не заставлял. Но по-моему, Пирс решила, что пройти через это — ее долг. Она была сильна по части долга.

Значит, любой из присутствующих мог заметить, что чувствовала Пирс. Но на самом деле заметили только двое. И одной из них была вот эта, казалось бы, не слишком чувствительная молодая особа.

Дэлглиш был заинтригован, хотя и не слишком удивлен тем, что для доверительных разговоров Пирс выбрала Джулию Пардоу. Он уже сталкивался с этим раньше, со странной, противоестественной притягательностью, которой обладали хорошенькие, окруженные вниманием девушки для некрасивых и всеми презираемых. Иногда они даже отвечали взаимностью: странное очарование друг другом, которое, как он подозревал, составляло основу многих уз дружбы и брака, совершенно необъяснимых для общества. Однако если Хедер Пирс пыталась приобрести дружбу или расположение трогательным повествованием о своих детских горестях, то ей не повезло. Джулия Пардоу уважала силу, а не слабость. Она будет глуха к мольбам о сострадании. И все же — кто знает? — может быть, Пирс и получила от нее что-то. Не дружбу, не расположение, не даже сострадание — а чуточку понимания.

Неожиданно для самого себя он вдруг сказал:

— Вы, вероятно, больше знали о Пирс, чем кто-либо еще здесь, вероятно, лучше понимали ее. Я не верю, что ее смерть была самоубийством, и вы тоже не верите. Хотелось бы, чтобы вы рассказали мне о ней все, что могло бы помочь мне найти мотив преступления.

Она немного помолчала. То ли ему показалось, то ли она действительно решалась на что-то? Потом произнесла своим высоким, невыразительным, каким-то детским голосом:

— Думаю, она кого-то шантажировала. Как-то раз она и меня пыталась шантажировать.

— Расскажите, пожалуйста.

Она посмотрела на него задумчиво, как бы оценивая его надежность или прикидывая, стоит ли история того, чтобы ее рассказывать. Потом ее губы тронула легкая улыбка, вызванная воспоминаниями.

— Примерно год назад, — сказала она спокойно, — мой дружок провел со мной ночь. Не здесь, а в главном общежитии для медсестер. Я отперла одну из пожарных дверей и впустила его. Мы, в общем, просто дурачились.

— Это был кто-то из больницы Карпендара?

— Угу. Один хирург-ординатор.

— И каким образом Хедер Пирс узнала об этом?

— Это было в ночь перед нашим предварительным, то есть первым экзаменом, который засчитывался в диплом. Пирс перед экзаменами всегда мучилась желудком. Наверно, она ползла в одно место и видела, как я впустила Найджела. Или, может быть, она уже возвращалась к себе в комнату и подслушивала под дверью. Может, она услышала, как мы хихикали, или еще чего. Я думаю, она слушала довольно долго. Интересно, что она себе представляла. Никто ведь не занимался с Пирс любовью, так что, думаю, она пришла в возбуждение от одного только подслушивания, как кто-то другой забавляется с мужчиной в постели. Во всяком случае, на следующее утро она завела со мной серьезный разговор на эту тему, а потом еще пригрозила, что расскажет все главной сестре и меня выгонят из училища.

Пардоу говорила без всякой злобы, даже как бы с оттенком удовольствия. Этот случай нисколько не беспокоил ее. Ни тогда, ни теперь.

— И что она запросила за свое молчание? — спросил Дэлглиш.

Он не сомневался, что, какова бы ни была награда, Пирс ее не получила.

— Она сказала, что еще не решила, что ей надо подумать. Мол, плата должна соответствовать проступку. Вы бы видели ее физиономию! Вся в красных пятнах, как у разъяренного индюка. Не знаю, как я удержалась от смеха. Я притворилась, что очень волнуюсь и раскаиваюсь, и спросила, не можем ли мы поговорить об этом вечером. Мне просто нужно было время, чтобы связаться с Найджелом. Он живет со своей матерью-вдовой в ближнем пригороде. Она его обожает, и я знала, что она без труда подтвердит под присягой, что он ночевал дома. Она считает, что ее драгоценный Найджел имеет право брать все, что захочет. Но я не хотела, чтоб Пирс проговорилась, пока я это не улажу. А когда увиделась с ней вечером, я сказала, что мы будем полностью отрицать эту историю и что у Найджела будет алиби. Она забыла про его мать. И еще кое-что тоже забыла. Ведь Найджел — племянник мистера Кортни-Бриггза. И значит, если она проговорится, мистер Кортни-Бриггз сделает так, что выгонят ее, а не меня, только и всего. Пирс была ужасно глупой, это правда.

— Вы, кажется, действовали с завидной оперативностью и самообладанием. Значит, вы так и не узнали, какое наказание приготовила для вас Пирс?

— Да нет же, узнала! Прежде чем сказать, я дала ей разговориться. Так получалось забавнее. Но вопрос стоял не о наказании, это больше походило на шантаж. Она хотела присоединиться к нам, войти в мою компанию.

— Вашу компанию?

— Ну, это я, Дженифер Блейн и Дайан Харпер. Я в то время гуляла с Найджелом, а Дайан и Дженифер — с его друзьями. Вы не видели Блейн: она в числе тех учениц, которые сейчас лежат с гриппом. А Пирс хотела, чтобы мы ей нашли парня и она могла бы стать у нас четвертой.

— Вас это не удивило? Судя по тому, что я слышал о ней, Хедер Пирс была, в общем, не из тех, кто интересуется сексом.

— Каждый по-своему интересуется сексом. Только Пирс не сказала об этом прямо. Она дала понять, что нам троим нельзя доверять и что нам нужен какой-то надежный человек, который бы за нами присматривал. Ни за что не угадаете, кто имелся в виду! Но я-то знала, чего она на самом деле хочет. Ей нужен был Том Манникс. Он тогда был ординатором-педиатром. Прыщавый и в общем-то слюнтяй, но Пирс по нему сохла. Они оба состояли в Христианском братстве больницы, и Том собирался, когда закончатся два года его стажировки, стать миссионером или чем-то в этом роде. Он бы вполне подошел Пирс, и, мне кажется, если б я нажала, он бы сходил куда-нибудь с Пирс разок-другой. Только это ей все равно не помогло бы. Ему не нужна была Пирс; ему нужна была я. Ну, вы знаете, как это бывает.

Дэлглиш знал. В конечном счете, это была самая распространенная, банальнейшая из человеческих трагедий. Вы любите кого-то. Он или она не любит вас. Хуже того: вопреки собственным интересам и только чтобы нарушить ваш покой, они любят кого-то другого. Что бы делала половина поэтов и романистов мира без этой всеобщей трагикомедии? Но Джулию Пардоу это не трогало. Услышать бы в ее голосе, подумал Дэлглиш, хоть чуточку жалости или просто заинтересованности! Отчаяние Пирс, жажда любви, которая толкнула ее на эту жалкую попытку шантажа, не вызвала в ее жертве никаких чувств, даже презрительной улыбки. Она даже не потрудилась попросить его держать эту историю в тайне. Но тут, словно читая его мысли, она сказала почему.

— Для меня теперь не важно, что вы об этом узнали, я не боюсь. Чего мне бояться? В конце концов, Пирс умерла. И Фэллон тоже. Я хочу сказать, что при том, что здесь произошло два убийства, у главной сестры и административного комитета есть более важная причина беспокойства, чем наши с Найджелом развлечения в постели. Но как только вспомню… Ох и веселая была ночка! Кровать была слишком узкая и все время скрипела, и мы с Найджелом так хохотали, что едва могли… А если представить еще Пирс, как она смотрит одним глазом в замочную скважину!..

И тут она рассмеялась. Воспоминания вызвали взрыв искреннего веселья, простодушного и заразительного. Мастерсон взглянул на нее, и его крупное лицо озарилось широкой снисходительной улыбкой, и в какой-то момент они с Дэлглишем с трудом удержались, чтобы не расхохотаться вместе с ней.