Десять дней спустя на квартиру пришел полицейский. Филиппа понимала, что его визит – неизбежное условие освобождения матери, однако заранее прониклась неприязнью к служителю закона. И, зная точно, в какое время он наведается, понесла белье в прачечную, якобы не желая мешать беседе, на самом же деле надеясь избежать знакомства. Но когда вернулась и вставила ключ в замочную скважину, за дверью послышался голос матери – спокойный, обыденный, разве что чуть оживленный.

Официальный гость сидел на кухне и прихлебывал чай из глиняной кружки. Филиппа отстраненно пожала руку коренастому молодому человеку с кроткими глазами, спутанной рыжеватой бородкой и лысеющим лбом. Голубые джинсы, желто-коричневая рубашка, сандалии на загорелых, удивительно чистых ногах. Весь он был какой-то промытый и свежий. Мэри Дактон представила гостя, но девушка нарочно пропустила ее слова мимо ушей. Не нужен ей ни этот полицейский, ни его дурацкое имя.

Мужчина принес в подарок африканскую фиалку, собственноручно выращенную из маленького черенка. Глядя, как чужак помогает матери посадить цветок в землю, Филиппа негодовала про себя – на покорную мать, на слащавого надсмотрщика, вторгшегося в их личную жизнь. Так девушка впервые узнала, что способна испытывать ревность. Она отлично присматривает за мамой. Вернее, они отлично присматривают друг за другом и не нуждаются в жалкой пайковой заботе со стороны государственной системы.

Тем временем разговор зашел о травах, растущих на кухонном окне, и когда мать вышла за бумагой и карандашом, чтобы записать названия, Филиппа выпалила:

– Вам не кажется, что после десяти лет неволи общество может наконец оставить ее в покое? Сами видите, мать уже никому не опасна.

– Закон для всех одинаков, – мягко возразил гость. – Некрасиво давать поблажки одним, продолжая следить за другими.

– А чего вы добиваетесь? Ей не нужна ваша помощь, это я точно знаю. Остальным клиентам – вы же называете их клиентами? – тоже мало пользы от таких, как вы.

– Может, и немного, – кивнул мужчина. – Речь не о том, чтобы принести добро, но помочь подопечным не навредить самим себе.

– И что именно вы для этого делаете?

– Устав гласит: «Советовать, поддерживать, дружить».

– Нельзя же стать другом по указке парламента! Как может любой, даже самый обделенный человек удовлетвориться или хоть обмануться такой вот неискренней, второсортной заботой?

– Иногда второй сорт – это все, что нам перепадает. Люди часто довольствуются малым, что в отношениях, что в деньгах… У вас такая пышная петрушка! Как вы ее сажали, семенами?

– Нет, купили рассаду в магазине «Здоровое питание» на Бейкер-стрит.

Она сорвала для гостя пучок зеленых листьев, радуясь возможности отплатить за фиалку. Меньше всего ей хотелось оставаться в долгу перед этим человеком. Полицейский сполоснул носовой платок под горячей водой, затем смочил прохладной и бережно завернул петрушку. Его крупные руки с короткими пальцами двигались ласково и без суеты. Когда он склонился над раковиной, рубашка задралась, обнажив участок гладкой коричневой кожи. Филиппе неожиданно захотелось дотронуться до него. Интересно, каков он в постели? Габриель занимался любовью, словно балетный танцор, сосредоточившись лишь на собственном теле, контролируя малейшее движение. «Видишь? – как бы говорил он. – Неэстетичное это дело, но раз уж иначе не обойтись, по крайней мере я придам ему очарования». А вот ее гость наверняка ведет себя по-другому. Должно быть, он открыт и в то же время нежен, достаточно свободен, чтобы не притворяться и не испытывать вины.

Завернув листья в платок, мужчина выпрямился и произнес:

– Большое спасибо. Мара будет рада.

Кто такая Мара, жена или подруга? Он бы ответил, если бы Филиппа проявила любопытство. По своей же воле ничего не скажет. Этот человек рассматривает себя и собственный мир с некоего отдаления, принимая проявления чужой доброты за чистую монету, будто не было и нет на свете иной валюты; на вопросы отвечает просто, словно не чувствует подвоха. А может, при такой работе иначе нельзя, кроме как верить всему, что слышишь и видишь? Девушке пришло в голову, что его отношение к жизни можно выразить словами: «Все мы одной крови, и все плывем на одной тонущей посудине. Обвинения, оправдания, паника – пустая трата времени. Единственное условие всеобщей безопасности – относиться друг к другу с любовью».

Филиппа с облегчением услышала последние слова гостя перед уходом:

– Теперь увидимся примерно через месяц. Если хотите, можете сами зайти ко мне. Обычно я навещаю подопечных или пропадаю в суде, однако по вторникам и пятницам с девяти до половины первого работаю в кабинете.

Значит, он больше не придет. И квартира снова в их полном распоряжении. Не считая Джорджа, который поначалу помогал с мебелью, и краткого визита Джойс Баджелд, ничья чужая нога не переступала этого порога. Любопытная страшноватая мысль пришла девушке в голову: она была явно не готова к встрече с человеком, добрым не только снаружи, но по своей природе.