В четверг двадцатого июля, спустя три дня после того как от матери пришел ответ, Филиппа купила билеты в оба конца до Йорка и села на девятичасовой поезд от вокзала Кингз-Кросс. Краткий информационный листок, прилагавшийся к письму вместе с пропуском на посещение, сообщал, что автобус до Мелькум-Гранж отправляется из Йорка ровно в два пополудни. При том душевном беспокойстве, которое обуревало девушку, ей показалось легче провести несколько часов, гуляя по городку, нежели нервничать в Лондоне, ожидая более позднего поезда.

По прибытии она купила в киоске путеводитель и пустилась бродить по узким мощеным улицам, среди старинных, укрепленных тяжелыми брусьями домов и роскошных особняков в стиле Георгианской эпохи, по укромным зеленым аллеям, прошлась по магазинам, пропахшим иноземными пряностями, заглянула в зал для приемов, построенный в восемнадцатом веке, наведалась в средневековый зал странствующих купцов, увешанный пышными флагами гильдий и портретами их покровителей, посетила развалины римских бань, осмотрела старинные церкви. Город представился гостье сказочным сном, и все его красоты, воплощенные в светотени, красках, формах или звуке, глубоко отпечатались в ее сознании, настроенном на отстраненно-возвышенный лад. И вот, миновав статую святого Петра, Филиппа вошла через западные врата в прохладу главного собора, где наконец-то решила присесть и отдохнуть. Тут она вспомнила, что захватила с собой сырно-томатный рулет, и впервые поняла, как сильно проголодалась. Однако не устраивать же пикник прямо в церкви. Это оскорбило бы, пожалуй, чувства верующих. Ничего, она еще потерпит. Запрокинув голову, посетительница обратила взор на ослепительно прекрасные средневековые витражи огромного восточного окна, туда, где Бог-Отец царственно восседал надо всем творением. Перед Ним была раскрытая книга. «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец»[34]. Как проста должна быть жизнь тех, кто потерял и обрел себя в подобном величественном утверждении. Увы, для нее этот путь закрыт. Символ веры Филиппы более суров и самонадеян: для нее все начинается и завершается ею же.

Она пришла на остановку чуть раньше положенного и не пожалела, что пожертвовала ради этого вторым завтраком: двухэтажный автобус уже стремительно заполнялся. «Интересно, – подумала Филиппа, – сколько людей едут туда же, куда и я? Многим ли из них месяцами приходится проделывать знакомый маршрут?» На табличке автобуса тюрьма не значилась. «В Мокстон через Мелькум» – только и говорилось там. Некоторые пассажиры выкликивали имена знакомых, пробирались, чтобы занять места рядом. Большинство везли с собой корзины и объемные мятые сумки. Как ни странно, здешнее общество не выглядело мрачным, подавленным, отмеченным особой печалью. Возможно, каждого и тяготило собственное бремя, но в этот безоблачный день оно казалось немного легче. Солнце припекало сиденья через стекло. Автобус, пропахший нагретой кожей, телами, свежеиспеченным печеньем, летним ветерком и луговыми травами, беззаботно покатил мимо редких деревушек, тенистых зеленых долин, где тяжелые ветви конского каштана царапали высокую крышу, потом со скрежетом взобрался вверх по узкой тропе между каменных стен, и теперь по обе стороны тянулись сжатые поля, на которых паслись стада белоснежных овец.

Лишь трое пассажиров на первом этаже не разделяли общего настроения: поседевший мужчина средних лет в безупречном костюме, занявший место рядом с Филиппой перед самым отъездом (всю дорогу он смотрел в окно, отвернувшись ото всех, и беспокойно крутил золотое кольцо на среднем пальце), и две немолодые женщины, что сели позади.

– Требует и требует, все время чего-то требует, никак не угомонится, – ворчала первая. – Теперь ей шерсть подавай! Я говорю, тебе-то хорошо, но нельзя же так. Я не могу. Я и так твоим ненаглядным деткам не даю помереть с голодухи, а ты все губы раскатываешь. Два десятка клубков! Вязать она, видите ли, удумала, хочет себе что-то вроде курточки! Джордж к ней больше не ездит. Он этого не выносит, нет, только не наш Джордж.

– Я видела на распродаже в Паджете хорошую шерсть, – заметила товарка.

– Хорошую? Черта с два! Ей-то надо новую, французскую. По восемьдесят пенсов за унцию, не хочешь? Могла бы обойтись и пуловером. Хоть бы о детях подумала! У ней ведь трое, все мал мала меньше, никому и восьми нет. Мне и повязать некогда. Я говорю, мол, это я в тюрьме, а не ты. Жаль, таких не выпускают из камеры, чтобы сами глядели за своей малышней. А то и неясно, кого из нас приговорили…

Седоволосый мужчина продолжал пялиться в окно и нервно вертеть кольцо.

Время от времени Филиппа проводила рукой по сумке, нащупывая конверт с письмом от матери. Ответ пришел в понедельник семнадцатого июля. Судя по штемпелю, его доставили за два дня. Послание было сжатым и деловым, напоминая стиль самой Филиппы. Девушка помнила его наизусть.

«Благодарю за письмо и любезное приглашение, но, вероятно, сначала нам стоит увидеться. Я пойму, если ты передумаешь, и сочту такое решение разумным. В конверте ты найдешь месячный пропуск на посещения. Приезжай, когда тебе будет удобно. Само собой, я всегда на месте. Мэри Дактон».

Вот так – просто Мэри Дактон. Насмешливый тон последней фразы слегка заинтриговал девушку. Впрочем, это могла быть и попытка немного снизить накал, заранее разрядить обстановку перед их первой встречей, нечто вроде самозащиты.

Двадцать минут спустя водитель замедлил ход и свернул влево, на узкую дорогу. Указатель гласил, что до Мелькума осталось две мили. За окнами ползли каменные дома, щит с местным гербом, универсальный магазин, почта, потом автобус пересек по горбатому мостику неглубокий быстрый поток и поехал вдоль городской стены высотой в восемь футов. Несмотря на явно почтенный возраст, каменная ограда была в отличном состоянии. Когда она вдруг закончилась, двухэтажный автобус с грохотом встал перед огромными воротами. Кованые створки оказались открытыми. На стене была строгая надпись черной и белой краской: «Тюрьма Мелькум-Гранж».

«А что, – отметила Филиппа, – не такое уж неподходящее здание. Хотя возводили его точно не для этих целей». Это был кирпичный особняк шестнадцатого века: два далеко выдающихся в стороны крыла, центральный блок и две строгие зубчатые башни. На солнце полыхали ряды высоких сводчатых окон в перекрестье решеток. Внушительных размеров крыльцо с тяжелым портиком скорее наводило на мысли о грозной силе и неколебимости, чем о радушном гостеприимстве. Более поздние переделки сразу бросались в глаза. К примеру, подъездную площадку перед парадной дверью расширили, чтобы дать место для парковки полудюжине служебных автомобилей, а по правую руку от каменного здания выстроились бараки сборного типа – мастерские, должно быть, или дополнительные спальные помещения. На лужайке слева от главной дорожки три женщины в рабочих комбинезонах лениво паяли поломавшуюся газонокосилку. При виде потока посетителей они обернулись, но без особого воодушевления.

Сплошная открытость, отсутствие сторожей и нестареющая красота средневекового замка, раскинувшегося перед ней во всем своем величественном покое, неприятно смутили Филиппу. Автобус тронулся, увозя немногих оставшихся пассажиров дальше по маршруту. Девушка спохватилась: она так и не спросила, когда возвращаться назад. На миг ее обуял необъяснимый с точки зрения разума ужас: а вдруг придется застрять здесь, в этой темнице, так пугающе непохожей на место, где должны содержать заключенных? Между тем прочие посетители невозмутимо устремились вперед по дорожке, усыпанной гравием. Каждый из них сутулился под тяжестью сумок. Даже мужчина в костюме нес под мышкой большую стопку книг, перевязанных бечевкой. И только Филиппа явилась с пустыми руками. Девушка вздохнула и медленно пошла вслед за остальными, чувствуя, как громко колотится сердце. Одна из пассажирок автобуса, негритянка примерно ее возраста, с тонкими аккуратными косичками, переплетенными желто-зеленым бисером, обернулась и подождала Филиппу.

– Новенькая, что ли? Видела тебя в автобусе. Ты к кому?

– Я приехала навестить миссис Дактон… Мэри Дактон.

– Мэри? Она в том корпусе, где конюшни, вместе с моей подружкой. Иди за мной, я покажу.

– Разве не надо где-нибудь отметиться…

– Отметишься у надзирателя. ПП-то с собой?

Филиппа непонимающе выгнула брови.

– Ну, ПП. Пропуск на посещение.

– А, да, с собой.

И новая знакомая повела ее вокруг основного здания, по вымощенному булыжниками двору к перестроенным конюшням. Открытая настежь дверь приглашала войти в маленький кабинет. Женщина в форме приняла у негритянки пропуск, в мгновение ока обшарила ее сумку с передачей и наконец проговорила с мелодичным шотландским акцентом:

– Честное слово, Этти, ну ты и лапочка сегодня. С ума сойти, как у тебя терпения хватает наводить всю эту красоту.

Этти ухмыльнулась и тряхнула косичками. Бусинки с тихим звоном заплясали-запрыгали на свету. Надзирательница повернулась к Филиппе. Та протянула свой пропуск.

– А, вы и есть мисс Пэлфри. Первый раз, да? Комендант подумал, что вам не помешает пообщаться наедине, так что я застолбила комнату свиданий. Около часа вас точно не будут беспокоить. Этти, покажешь мисс Пэлфри, где это? А то мне сейчас нельзя отлучаться.

Комната оказалась совсем близко. На двери висела картонная табличка с надписью «Занято». Негритянка легонько толкнула ее, но открывать не стала.

– Ну вот, пришли. Свидимся в автобусе.

Оставшись одна, Филиппа осторожно отворила дверь. Внутри никого не было. Она захлопнула за собой створку и прислонилась к ней спиной. Прикосновение надежного дерева придало уверенности. Помещение чем-то напомнило кабинет мисс Хендерсон – должно быть, ощущением поддельного уюта. Ничто не цепляло взгляд. Ни дать ни взять привокзальная комната отдыха: использовать и забыть навсегда. Покидая такую, никто не обернется с сожалением. Здесь никому не придет в голову по-настоящему расслабиться, хотя бы на время отрешиться от скорбей и несбыточных надежд. Голые стены пестрели какими-то пятнами, словно их недавно отмыли от граффити. На каминной полке стояла стеклянная ваза с искусственными цветами, сверху висела репродукция с картины Констебля[35] «Подвода, везущая сено». С полдюжины маленьких, отполированных до зеркального блеска столов окружали стулья неодинаковых размеров и формы – похоже, скупленных задешево в разных домах. Вообще тут нагромоздили слишком много мебели. Посреди комнаты, выделяясь на фоне довольно свободной, неформальной обстановки, торчал квадратный столик с парой обращенных друг к другу стульев. Сразу чувствовалось, что здешние обитатели рассматривают каждый визит как официальную беседу сквозь невидимую, но от этого не более проницаемую решетку.

Минуты ожидания показались долгими часами. Порой за дверью звучали шаги. Снаружи стоял оживленный гул, как в школе во время переменки. Душу Филиппы обуревали самые разные эмоции: волнения, тревоги, обиды и в конце концов даже гнев. Ради чего, с какой стати занесло ее в эту безлюдную комнату, где все не так: мебель излишне чистая, стены чересчур неопрятные, цветы – и те ненастоящие? Неужели им трудно было нарвать свежих, когда вокруг такой пышный сад? Право, лучше бы уж ее заперли в камеру. Та по крайней мере не прикидывается тем, чем никогда не станет. И где, интересно, пропадает мать? Она что, не знала о приезде дочери? Не видела автобуса? Или нашла себе занятие поважнее, чем появиться здесь? Воображение рисовало самые причудливые образы: девушке представлялось, будто некогда золотые локоны матери поблекли, высохли, точно пакля, и увешаны танцующими бусинами; лицо заштукатурено слоями косметики, изо рта уныло свисает замусоленная сигарета, и длинные размалеванные ногти жадно тянутся к ее горлу… «Пусть она мне не понравится. – Филиппа упрямо закусила губу. – Пусть даже невзлюбит меня. Все равно нам придется прожить эти месяцы вместе. Я не отступлю. Не возвращаться же к Морису с повинной: дескать, простите, ошиблась».

Девушка подошла к окну, поглядела на мощеный двор и бывшие конюшни. Можно скоротать время, размышляя об архитектуре. Морис научил ее внимательно присматриваться к зданиям. Так, Филиппа без труда заметила, что в хозяйственном блоке напротив когда-то размещался дом, возможно, даже в неогеоргианском стиле. А вот башня с часами и золоченым флюгером выглядела гораздо старше. Наверное, ее восстановили, перестраивая конюшни. Да, пришлось им потрудиться… Однако где же мать? Почему не идет?

Филиппа обернулась на скрип двери. Первым делом девушке померещилось – впрочем, она тут же отвергла эту глупую мысль, – будто Мэри прислала вместо себя подругу, чтобы передать, что передумала встречаться. Странно, почему она вообще ждала увидеть женщину почтенного возраста. И потом, на первый взгляд вошедшая смотрелась так заурядно: стройная, миловидная, в серой плиссированной юбке, блузке из светлого хлопка и с тонким зеленым шарфом, повязанным на шее. Все прежние уродливые представления рассеялись, точно злые духи от запаха ладана. Это было все равно что узнать саму себя. Вернее, тот миг стал началом узнавания. Без сомнения, где бы ни состоялась встреча, в любом краю, среди любой толпы Филиппа сразу же поняла бы: они – одна плоть и кровь. Не сговариваясь, женщины заняли места у квадратного столика напротив друг друга.

– Прости, что заставила ждать, – промолвила Мэри. – Автобус пришел раньше обычного. И я не хотела смотреть: боялась, что ты не приедешь.

Теперь-то Филиппа знала, от кого унаследовала свои пшеничные локоны. Вот только шапочка золотистых волос и челка над глазами матери смотрелись куда нежнее и легче – возможно, из-за частых серебряных нитей. Рот, чуть шире, чем у дочери, имел такой же изгиб, но выглядел увереннее, и уголки опускались мягко, правда, менее чувственно. Зато очерченные скулы и нос с едва заметной горбинкой повторялись как в зеркале. А вот глаза отличались: на сияющем сером фоне будто вспыхивали зеленые вкрапления. Во взгляде, повидавшем слишком многое, сквозила напряженная осторожность и, пожалуй, стойкость пациента, которого ждет еще одна неминуемая и очень болезненная процедура. Некогда медовая кожа со временем приобрела чуть ли не бескровный вид. Постоянные тревоги отняли краски у этого все еще привлекательного, молодого лица.

Посетительница и та, к кому она пришла, намеренно не касались друг друга. Ни одна не решилась протянуть руку первой.

– Как мне вас… тебя называть? – спросила Филиппа.

– Мамой. Разве не поэтому ты здесь?

Она промолчала. Ей хотелось извиниться за то, что явилась без гостинца, но вдруг мать возьмет и ответит: «Главное, ты сама пришла»? Невыносимо начинать их первый разговор с подобной пошлости.

– Ты понимаешь, что я сделала? – проговорила Мэри. – Почему тебя удочерили?

– Не понимаю, но знаю, да. Мой отец изнасиловал девочку, а ты ее убила.

Если до этого Филиппе казалось, будто бы они говорят сквозь толщу вязкой мерцающей жидкости, то последние слова заставили океан содрогнуться и закачаться расходящимися волнами. Какое-то время собеседница смотрела в пустоту, словно утратив хрупкую связь с реальностью. Затем промолвила:

– Преднамеренно и злоумышленно убила некую Джулию Мэвис Скейс. Истинная правда, за исключением того, что подобные выражения уже не в ходу и никакого злобного умысла у меня не было. Хотя ей это уже без разницы. Смерть есть смерть. И потом, все преступники так говорят. Можешь не верить. Сама не знаю, зачем я это сказала. Наверное, разучилась общаться с людьми. Ты моя первая гостья за девять лет.

– С какой стати я не буду тебе верить?

– Да это не важно. Ты не похожа на фантазерку, начитавшуюся детективных романов. Ты ведь не мечтала доказать мою невиновность?

– Я не читаю детективных романов, кроме Диккенса и Достоевского.

Голоса за дверью звучали все громче, все настойчивее. В коридоре грохотали шаги.

– Шумновато здесь, да? – сказала Филиппа. – Словно в каком-нибудь интернате.

– Точно. В интернате, куда забирают скверных девочек из плохих семей и где железная дисциплина – закон жизни. Раньше тут была старая конюшня, теперь вот селят нас перед выходом на волю. Нам даже дают работу. В Йорке нашлось несколько либерально настроенных нанимателей, заинтересованных в трудоустройстве бывших заключенных. Моя зарплата и карманные деньги лежат пока в банке. Все двести тридцать фунтов сорок восемь центов. Полагаю – если ты еще не передумала, – этого хватит на квартплату.

– За квартиру я заплачу. Две сотни фунтов тебе самой пригодятся. А чем ты занимаешься? Я имею в виду – где работаешь?

«Прямо как на собеседовании», – мысленно поморщилась девушка, но мать отвечала просто:

– Я горничная в отеле. Выбор был не очень большой. Вообще-то убийц берут охотнее, чем воров или мошенников, однако при нынешней безработице нужно радоваться и этому.

– Гостиница? Не скучновато ли?

– Нет, не скучно. Скорее трудно. Но я не боюсь тяжелой работы.

Последняя фраза, на взгляд Филиппы, прозвучала фальшиво, патетично, почти униженно. В ней слышался до изумления наивный призыв: «Забери меня отсюда!» Ни дать ни взять стряпуха Викторианской эпохи, чья единственная отчаянная мечта – выйти замуж за богача. Девушке припомнилась Хильда, склонившаяся над кухонным столом. Отмахнувшись от неуместной мысли, гостья произнесла:

– А нам обязательно тут сидеть? На улице так солнечно… Может, пройдемся?

– Если хочешь. Обычно охрана не разрешает, но для тебя – для нас двоих – сделали исключение. Меня предупредили, что не будут против.

Мать и дочь не спеша пошли по обсаженной липами дорожке, что окружала огромный газон. Нагретый гравий блестел на солнце, прожигая, как уголь, тонкие подошвы Филиппы. Впереди белели нагие скелеты вязов, пораженных какой-то болезнью, похожих на изуродованные виселицы на фоне пестрой зелени дубов, берез и каштанов. Кое-где их темные тени прорезала полоска света, и сквозь кроны мелькали дразнящие виды на круглый розовый сад с пухлыми херувимами из камня. Остов сухого березового листа затрепетал на ветру и превратился в прах под ногой девушки. В разгаре лета почему-то уже хватало облетевшей листвы. Откуда-то даже по-осеннему тянуло сладковатым, едким дымком костра. Не рано ли для таких забав? В лондонских парках никто не палил шуршащие желтые вороха. Запах напоминал о загородной жизни, о забытых осенних днях в Пеннингтоне. Впрочем, Филиппа никогда не бывала там, к чему себя обманывать?.. По-летнему тяжелые кроны дубов и каштанов, мертвый лист под ногой, острый аромат дыма и хрупкая, весенняя прелесть цветов на мгновение смешали чувства, и девушке почудилось, будто все времена года наступили разом. Похоже, два предстоящих месяца перед Кембриджем пройдут вот так же – словно в ином измерении. Когда-нибудь она оглянется на этот день и не вспомнит, что это было: весна или осень, лишь смутная игра запахов и звуков нежно всколыхнет воображение… И мертвый лист под ногой…

Они шагали молча. Филиппа пыталась разобраться в собственных ощущениях. В самом деле, что у нее на душе? Замешательство? Да нет. Дружеские чувства? Неподходящее название для нарождающейся связи. Осуществленная надежда? Мир? Ну уж нет. Хрупкое равновесие между волнением, восторгом и мрачными опасениями не имело ничего общего с душевным спокойствием. Удовлетворение, наверное. «Теперь мне хотя бы известно, кто я. Худшее уже знаю, осталось выяснить лучшее». А главное – уверенность, что она должна быть именно здесь и что эта самая прогулка вместе, но на расстоянии, с умыслом: так чтобы первое прикосновение не стало случайным – подлинный ритуал, исполненный невыразимого смысла, начало и конец чего-то важного.

В первый же миг, услышав первые же нотки, она влюбилась в ее голос – глубокий, неискусный, будто у иностранки, хорошо изучившей английский язык. Словно символы, рождаясь в глубине разума, не спешили наружу. Филиппа удивилась открытию: выходит, ей труднее было бы ужиться с обладательницей писклявого или хрипучего голоса, чем с убийцей ребенка.

– А чем ты собираешься заниматься? – поинтересовалась мать. – В смысле работы? Ой, прости. Подросткам вечно надоедают подобными вопросами.

– Ну, это я знала с десятилетнего возраста. Буду писать книги.

– А, так ты собираешь материал? Вот почему предложила свою помощь? Я не против. Хоть какую-то пользу принесу. Ведь больше я тебе ничего не дала.

Последние слова прозвучали просто и без тени самоуничижения.

– Кроме моей жизни. Кроме моей жизни. Кроме моей жизни.

– «Гамлет»… Странно вспоминать: я почти не знала Шекспира до того, как села в тюрьму. А потом дала себе зарок прочесть каждую пьесу, в хронологическом порядке. Их всего двадцать две. По одной за полгода – как раз на весь срок. Слова иногда отвлекают от мыслей.

Вот оно, неразрешимое противоречие поэзии.

– Понимаю, – кивнула Филиппа.

Гравий больно колол ноги.

– Пройдемся по саду?

– С дороги сходить нельзя. Такие правила. Иначе на всех охраны не хватит.

– Да там же ворота открыты. Хоть все уходите.

– Куда? Из одной тюрьмы в другую?

Две женщины, явно из охраны, неуклюже торопились по траве, неотступно держась поблизости.

– Как с вами тут обращались? – полюбопытствовала Филиппа.

– Одни принимали за диких животных, другие – за непокорных детей, третьи – за душевнобольных. Легче всего было с теми, кто видел в нас узников.

– А те двое, они как?..

– Подруги. Все время просятся работать в одну смену. Живут вместе.

– То есть любовницы, лесбиянки? – Девушке припомнился низкий намек Мориса. – И много здесь таких?

Мать усмехнулась:

– Как будто про болезнь говоришь. Разумеется, и это бывает. И даже часто. Люди хотят, чтобы их любили. Чтобы кто-то в них нуждался. Если ты сомневаешься насчет меня – сразу скажу: нет. В любом случае у меня и возможности такой не было. Человеку нужен тот, кого можно презирать больше, чем себя. Даже в тюрьме место детоубийцы – на самом дне. Привыкай к одиночеству, держись незаметно, только так и выживешь. А твой отец не сумел.

– Каким он был, мой отец?

– Учитель, не окончивший университета. Твой дед работал клерком в маленькой страховой компании. Пожалуй, в их роду никто не мог похвастать высшим образованием. Когда Мартин поступил в педагогическое училище, это расценили как великое достижение. Он работал со старшеклассниками в лондонской общеобразовательной школе, пока не надоело. Потом устроился на службу в газовую компанию.

– Да, но каким он был человеком? Чем интересовался?

– Маленькими девочками, – безжизненным голосом промолвила Мэри.

Филиппу передернуло; она вдруг ясно вспомнила, почему находится здесь и мерит шагами усыпанную гравием дорожку. Девушка помолчала, пока не почувствовала, что сумеет говорить спокойно.

– Это не интерес, а одержимость.

– Прости, не стоило так… Я даже не уверена, что это правда. Похоже, ты вряд ли получишь то, за чем пришла.

– Мне ничего не нужно. Я здесь не за этим.

Однако Филиппа смутно подозревала: вопрос об отце – лишь первая строчка в длинном списке ее желаний. «Я хочу знать, кто я. Хочу одобрения, успеха, любви». В воздухе повисло невысказанное: «Тогда почему ты здесь?» Девушка не знала ответа.

Некоторое время они шли молча. И вот мать задумчиво произнесла:

– Он любил посещать старинные церкви, бродить по городским улицам, гулять целый день по пирсу. Еще предпочитал подержанные книги, исторические, биографии, никакой беллетристики. Мартин жил своим воображением, а не чужим. Работу терпеть не мог, а уйти не хватало смелости. Он вообще боялся что-то менять. Говорят, именно такие наследуют землю. Ты ему нравилась.

– Как он заманил ту девочку к себе?

Филиппе пришлось постараться, чтобы фраза прозвучала вежливо, в духе светской беседы. «Как мой отец пил чай – с сахаром или без? А спортом он занимался? Да, чуть не вылетело из головы: что у них там произошло, с этим ребенком?»

– Правая рука у него была в гипсе. На самом деле была: поцарапался в саду о ржавые грабли, подцепил какую-то заразу. Он как раз вернулся с работы, а девочка в форме скаута шла домой после собрания. Муж сказал, что собрался поужинать и не может сам заварить себе чай.

Ах, вот оно что. Умно, ничего не скажешь. Дитя беззаботно шагает по провинциальной улочке, не догадываясь об опасности собственной чистоты и невинности. Девочка в форме скаута. Наверняка только и ждет возможности совершить доброе дело. Столь хитрая уловка обманет и более подозрительного или послушного ребенка. Девочка не почуяла угрозы, потому что узнала чужую беду, которой могла помочь. Филиппа так и видела: вот она бережно наливает в чайник холодную воду, зажигает газ, заботливо ставит на стол чашку и блюдце… Насильник сыграл на лучших струнах детской души – и уничтожил ее. Нет, если только зло существует, если эти три буквы, поставленные в нужном порядке, имеют какой-то смысл, то, несомненно, перед ней воплощение истинного зла.

До посетительницы будто сквозь пелену донесся голос матери:

– Он не хотел причинять ей боль.

– Правда? Чего же он хотел?

– Поговорить, наверное. Поцеловать. Потискать… Не знаю. Что угодно, только не насилие. Муж был очень мягким, кротким, слабым. Пожалуй, потому его и тянуло к детям. А ведь я могла бы помочь. Мне бы достало сил. Но ему не нужна была сила – он не знал, что с ней делать. Мартина привлекала в людях уязвимость, детскость. Он ей не сделал больно, по крайней мере не физически. Понимаешь, это было насилие, но не жестокость. Думаю, если бы я не убила ее, родители заявили бы, что мы сломали девочке жизнь и теперь она не сможет построить счастливую семью. И наверное, были бы правы. Психологи утверждают, будто бы дети не способны изжить последствия сексуальных надругательств до конца своих дней. Впрочем, я не оставила ей шанса. Не то чтобы я оправдывала его поступок, просто не надо воображать все хуже, чем на самом деле.

«Куда уж хуже?» – хмыкнула про себя дочь. Ребенок изнасилован и убит. Подробности не сложно представить. Что она и сделала. Но ужас и одиночество жертвы, особенно в последний миг перед уходом, – проникнуться ими еще более трудно и невозможно, чем постичь усилием воли чужую боль. Страх и страдание, после которых человек навеки остается одиноким.

В конце концов, Морис предупреждал ее во время одного из коротких, бессвязных разговоров за те четыре дня, пока Филиппа ожидала ответа от матери:

– Никто из нас не в силах перенести слишком много правды. Каждый творит собственный мир, в котором только и способен выжить. Ты затратила на него чуть больше воображения, чем прочие. Так ради чего все рушить?

И девушка самоуверенно бросила в ответ:

– Может, я и решу, что приятнее было бы мириться с грезами. Но теперь уже слишком поздно. Тот мир погиб навсегда. Придется искать себе новый. Этот хотя бы вырастет из реальности.

– Разве? Откуда тебе знать, что ты не променяешь одну иллюзию на другую, гораздо менее удобную?

– Факты всегда лучше фантазии. Ты же ученый… ну, или псевдоученый. Я думала, для тебя истина – это святое.

И Морис промолвил:

– «Что есть истина?» – усмехнулся Пилат и даже не ждал ответа. Факты – вещь упрямая, но сначала их нужно разыскать. И не перепутать с вымыслом.

Между тем собеседницы обошли газон кругом и зашагали обратно к тюрьме.

– У меня остались еще какие-нибудь родственники? – спросила Филиппа.

– Отец был единственным ребенком в семье. Его двоюродная сестра эмигрировала вместе с мужем в Канаду, когда начался суд, – боялась лишней огласки. Полагаю, они еще живы, хотя в то время им перевалило за сорок. А вот детей заводить не стали.

– Ну а по твоей линии?

– У меня был младший брат Стивен. Погиб на армейской службе, в Ирландии. Ему не исполнилось и двадцати.

– Значит, мой дядя умер, а других не было?

– Нет, – хмуро покачала головой мать. – Прочей кровной родни у тебя не осталось.

Солнце жарко пекло девушке спину. Они продолжали неторопливо шагать.

– Если хочешь, у нас посетителей угощают чаем, – предложила Мэри.

– Хочу, но не здесь. Выпью потом, в Йорке. Сколько еще?

– До автобуса? Полчаса.

– Что надо сделать? – спросила Филиппа, не отрывая взгляда от дорожки. – То есть ты просто переедешь ко мне или существуют какие-то формальности?

Она избегала смотреть в глаза матери. Настал решающий миг: предложение озвучено, будет ли оно принято?

Женщина помолчала, потом, взяв себя в руки, невозмутимо заговорила:

– Предполагалось, что я поживу в женском общежитии для условно освобожденных в Кенсингтоне. Терпеть не могу общаги, но выбирать не приходилось, по крайней мере в первый месяц. Вряд ли возникнут какие-то трудности, если я поселюсь у тебя. Понадобится официальное обращение в Министерство внутренних дел, потом кого-нибудь пришлют убедиться, что нам обеим будет где жить… И все-таки не лучше тебе подумать пару недель?

– Уже подумала.

– А как бы ты провела эти два месяца, если бы…

– Пожалуй, так же. Сняла бы квартиру в Лондоне. Не тревожься, я не меняла свои планы ради тебя.

Мать проглотила невинную ложь, только вздохнула:

– Я очень беспокойная соседка. К тому же как ты объяснишь мое появление друзьям?

– Мы не собираемся к ним ходить. Наверное, скажу, что ты моя мать. Зачем кому-то знать больше?

– Тогда спасибо, Филиппа, – учтиво произнесла Мэри Дактон. – Буду рада пожить с тобой пару месяцев.

После этого они уже не говорили о будущем, а просто шагали рядом, погрузившись каждая в свои мысли, пока не подошло время девушке присоединиться к нестройному потоку посетителей, идущих к воротам и автобусу по раскаленной солнцем дорожке.