В четыре часа дня послышались шаги, голоса, сомнений не было: наконец приехали долгожданные гости из Олд-Бейли. Поднявшийся навстречу Дарси испытывал жуткое неудобство. Он знал, насколько успех в обществе зависит от твоего соответствия принятым правилам поведения, ему с детских лет внушали, как должен себя вести джентльмен. Надо сказать, что мать иногда высказывала более человечную точку зрения, говоря, что хорошие манеры предполагают внимание к чувствам других людей, особенно если те принадлежат к более низкому кругу; такой взгляд на вещи его тетка леди Кэтрин де Бер совершенно не разделяла. Но сейчас ни традиционные правила, ни совет матери не могли помочь. Как нужно принимать человека, которого по традиционным канонам он должен звать братом и который совсем недавно был приговорен к повешению? Конечно, он радовался чудесному избавлению Уикхема от виселицы, но не потому ли в первую очередь, что спасена его, Дарси, репутация, восстановлено душевное спокойствие, а уже во вторую, что сохранена жизнь Уикхема? Требования приличия и участия заставляли его обменяться с бывшим узником рукопожатием, однако этот жест казался сейчас Дарси и неуместным, и нечестным.

Как только раздались первые шаги, мистер и миссис Гардинер поспешили навстречу гостям, и теперь он слышал их голоса, громко приветствующие прибывших, однако ответа слышно не было. Затем дверь распахнулась, и вошли Гардинеры, вежливо пропуская вперед Уикхема и шедшего с ним рядом Элвестона.

Дарси надеялся, что его лицо не выдаст потрясения и изумления, которые он испытал при виде Уикхема. Не верилось, что мужчина, бестрепетно стоявший перед судом и твердым голосом объявивший о своей невиновности, и тот Уикхем, который сейчас предстал перед ним, один человек. Он как бы усох, и одежда, которую он надел в день суда, теперь болталась на нем – вульгарная, непотребная дешевка, ее долго не проносишь. Нездоровый цвет лица говорил о тюремном заключении, но, когда их взгляды встретились, задержавшись на мгновение, Дарси увидел в глазах Уикхема проблеск прежнего выражения – расчетливого и, возможно, презрительного. Он выглядел измученным: шок от смертного приговора и последующее облегчение от помилования – переживание, которое трудно выдержать человеку. Но прежний Уикхем все же чувствовался, и Дарси видел напряжение и отвагу, дающие ему силу стоять прямо и смело ждать того, что ждет его впереди.

– Мой дорогой, вам нужно поспать, – предложила миссис Гардинер. – Возможно, и поесть, но спать важнее всего. Я отведу вас в комнату, где вы сможете отдохнуть, туда принесут и еду. Не лучше ли поспать или хотя бы полежать часок перед разговором?

Не отводя глаз от собравшейся компании, Уикхем сказал:

– Спасибо, мадам, за вашу заботу, но если я засну, то просплю не один час, и, боюсь, я привык к тому, что могу и не проснуться. А мне надо поговорить с джентльменами, и это не ждет. Я в полном порядке, мадам, но, если можно, я выпил бы крепкий кофе и что-нибудь съел…

– Конечно, – с готовностью отозвалась миссис Гардинер, переглянувшись с Дарси. – Я уже распорядилась и позабочусь обо всем. Мы с мистером Гардинером оставим вас здесь, беседуйте спокойно. Насколько я понимаю, преподобный Корнбиндер, предложивший вам кров, где вы спокойно проведете ночь и хорошо выспитесь, приедет за вами перед ужином. Как только он появится, мы дадим вам знать. – С этими словами хозяева выскользнули из комнаты, бесшумно закрыв за собой дверь.

Дарси, отбросив нахлынувшую нерешительность, шагнул вперед, протягивая руку, и произнес голосом, который ему самому показался сухим и формальным:

– Поздравляю, Уикхем, со стойкостью, показанной тобою в заключении, и с благополучным снятием ложного обвинения. Устраивайся удобнее, а после того как ты поешь и выпьешь с дороги, мы поговорим. Нам есть что обсудить, но проявим терпение.

– Я предпочел бы объясниться сразу, – сказал Уикхем. Он опустился в кресло, остальные последовали его примеру. Последовало неловкое молчание, и, когда отворилась дверь и вошел слуга с большим подносом, на котором стояли кофейник и блюдо с хлебом, сыром и холодным мясом, все почувствовали облегчение. Как только слуга вышел, Уикхем налил себе кофе и выпил залпом.

– Прошу меня извинить, – сказал он, – но я только что из такого места, где мало уделяют внимания хорошим манерам.

Несколько минут он жадно ел, а потом отодвинул поднос и заявил:

– Наверное, стоит приступить к рассказу. Полковник Фицуильям может многое подтвердить. Меня и так уже записали в негодяи, так что новые проступки вас вряд ли удивят.

– Не оправдывайся, – сказал Дарси. – Ты уже стоял перед жюри, а мы не присяжные.

Уикхем рассмеялся резким, пронзительным, хриплым смехом:

– В таком случае надеюсь, что у вас нет предвзятого мнения. Полковник Фицуильям, вероятно, посвятил вас в суть дела.

– Я рассказал только то, что знаю, а это не так уж много, и подозреваю, что никто из нас не верит, будто на суде истина полностью открылась. Мы ждали вашего возвращения, чтобы узнать все, полагая, что имеем на это право.

Уикхем некоторое время молчал. Он сидел, глядя на сцепленные пальцы рук, потом вдруг с усилием заговорил; голос его звучал монотонно, словно он знал текст наизусть.

– Вам сказали, что я отец ребенка Луизы Бидуэлл. Мы познакомились позапрошлым летом, когда жена гостила в Хаймартене, в летнее время она обычно проводит там несколько недель; меня в этом доме не принимают, и я взял за правило жить в самой дешевой гостинице, где, если повезет, можно устроить встречу с Лидией. Ступи я на землю в Хаймартене, она считалась бы отравленной, поэтому я предпочитал гулять в лесу Пемберли. Там в детстве я провел счастливейшие часы, и в обществе Луизы ко мне возвращалась радость юных лет. Я встретил ее случайно, гуляя в лесу. Она тоже была одинока. Почти все время Луиза проводила дома, ухаживая за смертельно больным братом, и редко видела своего жениха – чувство долга и трудолюбие заставляли того без устали трудиться в Пемберли. Из того, что она рассказала, я составил представление о нем как о скучном человеке, значительно ее старше, чьи стремления ограничиваются работой, а воображения недостает, чтобы представить, как тоскливо и тревожно невесте. К тому же она умна, это качество он не оценил бы, даже если б у него хватило ума его распознать. Да, я соблазнил ее, но, уверяю, я ее не принуждал. Ни с одной женщиной я не прибегал к насилию, и никогда ни одна из них так не жаждала любви.

Когда Луиза поняла, что беременна, это стало ударом для нас обоих. Она с болью в сердце дала понять, что никто не должен знать о ребенке, кроме матери, от которой скрыть ее состояние было невозможно. Луиза не хотела омрачать последние месяцы жизни брата, но, когда он обо всем догадался, она не отпиралась. Больше всего она боялась причинить боль отцу. Она знала, бедная девочка, что для него пятно на репутации Пемберли страшнее всего, что может случиться с дочерью. Я не понимал, почему дитя любви является таким уж позором: в больших хозяйствах это достаточно частое явление, но она твердила свое. Луиза сама придумала, что, когда скрывать ее положение будет нельзя, она поедет с согласия матери к замужней сестре и останется там до родов. Смысл был в том, чтобы выдать новорожденного за ребенка сестры; я предложил ей, как только силы вернутся, приехать с малышом, чтобы показать его бабушке. Мне хотелось убедиться, что ребенок жив и здоров, прежде чем что-то предпринимать. Договорились, что я достану денег, а она упросит Симпкинсов взять ребенка и воспитать как своего. Именно тогда я отправил призыв о помощи полковнику Фицуильяму, и, когда Джорджи подошло время возвращаться к Симпкинсам, полковник вручил мне тридцать фунтов. Это, полагаю, вам известно. Полковник сказал, что поступает так в память о служившем под его началом офицере, но, несомненно, у него были другие причины: по доходившим до Луизы слухам, полковник искал себе в Пемберли жену. Гордый и предусмотрительный человек, особенно богатый аристократ, не желает, чтобы его имя упоминалось в связи со скандалом – тем более таким заурядным и жалким. Он, как и Дарси, не желал, чтобы мой ублюдок играл в лесу рядом с Пемберли.

– Вы, конечно, никогда не называли Луизе свое настоящее имя? – спросил Элвестон.

– Это было бы глупостью и принесло бы ей дополнительное страдание. Я поступил так, как поступает большинство мужчин в подобной ситуации. Моя история была убедительной (чему я радовался) и могла вызвать сочувствие у любой чувствительной молодой женщины. Я назвался Фредериком Деланси (мне всегда нравились эти инициалы), сказал, что был ранен в Ирландской кампании (что во многом правда), а вернувшись домой, узнал, что любимая жена умерла при родах, а с ней и сын. Эта несчастная сага вызвала прилив любви и привязанности Луизы, и мне пришлось приукрасить рассказ, сказав, что я поеду в Лондон, найду работу, а потом вернусь, женюсь на ней, и тогда наш сын сможет жить с нами. Мы вместе – так настаивала Луиза – вырезали мои инициалы на деревьях как символ любви и верности. Признаюсь, я это делал не без озорства. Деньги Симпкинсам я обещал послать, как только найду и оплачу лондонское жилище.

– Бесчестный обман доверчивой и, по сути, невинной девушки, – сказал полковник. – Через какое-то время после рождения ребенка вас и след бы простыл – тут и конец истории.

– Обмана я не отрицаю, но финал казался мне вполне счастливым. Луиза вскоре забыла бы меня и вышла замуж за своего жениха, ребенка растили бы родные люди. О внебрачных детях рассказывают истории и похуже. Но, к несчастью, все пошло не так. Луиза вернулась домой с ребенком, и когда мы встретились, как обычно, у могилы собаки, она передала мне письмо от Майкла Симпкинса. Он не хотел брать к себе малыша даже за щедрое вознаграждение. У них уже росли три дочери, они не собирались на этом останавливаться, и Майклу была неприятна мысль, что, родись у него сыновья, Джорджи будет старшим. Похоже, что и сестры не ладили между собой перед родами Луизы. Подозреваю, что так часто бывает, когда на кухне крутятся две хозяйки. Я доверился миссис Янг, сказав, что у Луизы ребенок, и она захотела его увидеть, попросив, чтобы ей организовали в лесу встречу с Луизой и малышом. Джорджи ее покорил, и она вознамерилась его заполучить. Я знал, что она хочет детей, но не представлял, что до такой степени. Конечно, Джорджи – очаровательный ребенок, и к тому же он мой.

Дарси почувствовал, что не может больше молчать. Он должен во многом разобраться.

– Полагаю, женщина в черном, которую мельком видели в лесу горничные, и была миссис Янг? Как мог ты привлечь к участию в будущем твоего ребенка женщину, чье поведение, насколько нам известно, ставит ее в ряды самых низких и презренных представительниц ее пола?

При этих словах Уикхем чуть не подпрыгнул на стуле. Суставы его пальцев побелели, лицо побагровело от ярости.

– Теперь ты можешь знать правду. Элинор Янг – единственная женщина, любившая меня; все остальные, включая мою жену, не дали мне той заботы, нежности, поддержки, сознания собственной значительности, какую дала сестра. Да, она моя единокровная сестра. Понимаю, ты удивлен. У моего отца была репутация самого квалифицированного, самого преданного, самого превосходного управляющего покойного мистера Дарси, да таковым он и являлся. Мать была строга с ним, как, собственно, и со мной; в нашем доме никогда не звучал смех. Но он ведь тоже был мужчиной и, уезжая в Лондон на неделю-другую по делам мистера Дарси, вел там другую жизнь. Мне ничего не известно о женщине, с которой у него была связь, но на смертном одре он признался мне, что имеет дочь. Отдавая отцу должное, скажу, что он, чем мог, помогал ей, но о детстве сестры мне известно мало; знаю только, что ее определили в лондонскую школу, которая мало чем отличалась от сиротского приюта. В двенадцать лет она оттуда сбежала, и тогда отец утратил с ней контакт; возраст и ответственная работа в Пемберли не давали возможности предпринять полноценные поиски. Но до конца своих дней он мучился этим и умолял меня сделать все возможное, чтобы ее отыскать. За прошедшее время школа прекратила существование, владелец был неизвестен, но мне удалось наладить отношения с людьми из соседнего дома, которые дружили с девушкой из этой школы и не прервали с ней связь. Именно она подсказала, где можно найти Элинор. В конце концов я ее отыскал. Она совсем не нуждалась. Недолгое время сестра была замужем за человеком намного ее старше, оставившим ей некоторую сумму, на которую она купила дом в Марилебоне и сдавала комнаты молодым людям из хороших семей, приехавшим работать в Лондон. Любящие матери были бесконечно благодарны респектабельной даме, по-матерински относившейся к их отпрыскам и не допускавшей, чтобы молодые женщины снимали у нее комнаты или приходили в гости.

– Это мне известно, – сказал полковник. – Но вы ничего не говорите об образе жизни вашей сестры, о тех несчастных, которых она шантажировала.

Уикхем с трудом справился с гневом.

– В своей жизни она принесла меньше вреда, чем многие уважаемые матроны. Муж не оставил недвижимости, и ей пришлось жить своим умом. Мы сразу полюбили друг друга, ведь у нас много общего. Она была умна и сказала, что мое основное и, возможно, единственное ценное качество в том, что я нравлюсь женщинам и владею секретом обольщения. Чтобы покончить с бедностью, мне нужно всего лишь жениться на богатой женщине, и она не сомневалась, что у меня есть все для этого. Как вам известно, мои самые ранние и многообещающие надежды разрушились, когда Дарси неожиданно объявился в Рамсгите и сыграл роль возмущенного брата.

Полковник вскочил прежде, чем Дарси успел пошевелиться:

– Существует имя, которое вы не смеете произносить – ни здесь, ни в любом другом месте, если дорожите своей жизнью, сэр.

Во взгляде, который метнул в его сторону Уикхем, сверкнула прежняя самоуверенность.

– Я не новичок в этом мире, сэр, и знаю, что имя леди никогда не может быть запачкано скандалом, ее репутация священна, и я также знаю, что существуют женщины, чей стиль жизни помогает сберечь эту чистоту. Моя сестра – одна из них. Но вернемся к нашей истории. К счастью, желание Элинор решало нашу проблему. Теперь, когда сестра Луизы отказалась взять ребенка, ему надо было подыскивать новый дом. Элинор поразила воображение Луизы блестящими картинами будущего нашего сына, и Луиза согласилась утром, в день бала, передать нам в коттедже ребенка с тем, чтобы мы увезли его в Лондон, где я буду искать работу, а сестра временно, до нашей свадьбы, позаботится о малыше. Конечно, мы не собирались давать ей адрес сестры.

А затем все пошло не так. Должен признать, тут во многом вина Элинор: она не привыкла иметь дело с женщинами, такая у нее особенность. С мужчинами проще, она умела их убедить и умаслить. Даже после того, как мужчины расставались с денежками, они никогда не испытывали к ней неприязни. Сентиментальная нерешительность Луизы выводила ее из себя. Для сестры это был вопрос здравого смысла: Джорджи срочно нужен родной дом, она может его дать – и намного лучше, чем дом Симпкинсов. Но Луизе не понравилась Элинор, она ей не доверяла; сестра слишком часто упоминала о том, что обещанные Симпкинсам тридцать фунтов нужно дать ей. Наконец Луиза согласилась передать ребенка, как планировалось, но оставался риск, что, когда дойдет до дела, она может заупрямиться. Вот почему я хотел, чтобы при передаче Джорджи присутствовал Денни. Я не сомневался, что Бидуэлл останется в Пемберли, все остальные слуги тоже будут заняты, и карета сестры беспрепятственно проедет через северо-западные ворота. Удивительно, как один-два шиллинга решают такие мелкие затруднения. Элинор накануне устроила встречу с полковником в «Кингз-Армс» в Ламтоне, чтобы рассказать ему об изменениях в плане.

– Я не видел миссис Янг с того времени, когда мы беседовали с ней как с возможной гувернанткой, – сказал полковник Фицуильям. – И, как и в прошлый раз, она вновь очаровала меня. Миссис Янг рассказала о состоянии своих финансов. Я говорил Дарси, что, по моему убеждению, ее предложение для ребенка было самым лучшим, и сейчас я по-прежнему верю, что и для миссис Янг было бы самым лучшим усыновить Джорджи. Когда же мы отправились на поиски, узнав о выстрелах, я решил зайти в Лесной коттедж, считая, что будет правильно сказать Луизе, что ее любовник Уикхем, что он женат и вместе с товарищем пропал в лесу. После этого миссис Янг, друг и наперсница Уикхема, никогда не получила бы ребенка.

– Но у Луизы никогда не было выбора, – сказал Дарси и, повернувшись к Уикхему, спросил: – Ведь ты принял решение при необходимости забрать ребенка силой?

– Я сделал бы все, абсолютно все, чтобы малыш перешел к Элинор, – подтвердил Уикхем с подчеркнутым равнодушием. – Это мой сын, и его судьба важна для нас обоих. Со дня нашей встречи я ничем не мог ответить на ее любовь и поддержку. И вот представился шанс дать ей то, чего она отчаянно хотела, и я не мог позволить, чтобы нерешительность и глупость Луизы мне помешали.

– И каким бы вырос ребенок, воспитанный такой женщиной? – спросил Дарси.

Уикхем не ответил. Взгляды присутствующих были устремлены на него, и Дарси видел, испытывая одновременно ужас и сострадание, как он изо всех сил старается сохранить самообладание. Та самоуверенность, почти беззаботность, с какой он рассказывал свою историю, исчезла. Дрожащей рукой он потянулся за кофе, но глаза его заволокли слезы, и он уронил кофейник на пол. Все молчали, никто не пошевелился, пока полковник не нагнулся, поднял кофейник и поставил на стол.

Наконец, взяв себя в руки, Уикхем сказал:

– Этого ребенка любили бы, любили больше, чем меня в детстве или тебя, Дарси. У сестры не было детей, но теперь она могла бы заботиться о моем малыше. Не сомневаюсь, что она действительно просила денег – так уж она привыкла, – но все они были бы потрачены на ребенка. Она его видела. Он прелестный. Мой сын – чудо. И теперь я больше не увижу ни его, ни ее.

Раздался суровый голос Дарси:

– Ты не смог противостоять искушению и все рассказал Денни. Тебе предстояло встретиться только с пожилой женщиной и Луизой, но ты боялся, что Луиза впадет в истерику и в последний момент откажется отдать ребенка. Надо было все проделать тихо, чтобы не потревожить больного брата. Тебе был нужен еще один мужчина, друг, на которого можно положиться, но Денни, узнав, что в случае необходимости ты заберешь ребенка силой, и то, что ты обещал жениться на девушке, отказался принимать в этом участие и потому вышел из коляски. Мы не могли понять, почему он свернул с дороги, которая привела бы его обратно в гостиницу, или не остался в коляске до приезда в Ламтон, где мог бы расстаться с тобой без объяснений. Он умер, потому что шел предупредить Луизу Бидуэлл о твоих намерениях. Слова, произнесенные тобой над его трупом, – правда. Ты убил своего друга. Все равно что пронзил мечом. Умирающий Уилл считал, что защищает сестру от соблазнителя, а убил того, кто пришел помочь.

Но мысли Уикхема сосредоточились на другой смерти.

– Когда Элинор услышала приговор «виновен», ее жизнь кончилась. Она знала, что через несколько часов меня не станет. Если б это могло помочь, она стояла бы у подножия виселицы, глядя на мои последние содрогания, но некоторые ужасные сцены даже любовь не способна выдержать. Не сомневаюсь, что сестра заранее продумала свою смерть. Она потеряла обоих – и меня, и ребенка, но по крайней мере знала, что будет лежать, как и я, в неосвященной земле.

Дарси собирался сказать, что от последнего унижения ее можно избавить, но Уикхем взглядом заставил его замолчать, сказав:

– Ты презирал Элинор, когда она была жива, не пытайся покровительствовать ей в смерти. Преподобный Корнбиндер сделает все необходимое без твоей помощи. В некоторых вещах он обладает правами, которых лишен даже мистер Дарси, владелец Пемберли.

Все молчали.

– А что с ребенком? Где он сейчас? – спросил Дарси.

Ответил полковник:

– Я взял на себя обязанность это выяснить. Ребенок опять у Симпкинсов, у своей матери, как все думают. Убийство Денни внесло страх и тревогу в жизнь обитателей Пемберли, и Луиза легко убедила родственников взять малыша обратно, чтобы уберечь от опасности. Я анонимно послал им значительную сумму, и, насколько мне известно, ребенка пока никуда отправлять не собираются, хотя в будущем проблемы могут возникнуть. У меня нет никакого желания и дальше заниматься этим делом; скорее всего, в ближайшее время мне придется приступить к решению более серьезных проблем. Европе никогда не покончить с Бонапартом, если не бить его одновременно и на суше, и на море, и я надеюсь быть среди тех, кто удостоится чести участвовать в этой великой битве.

К этому времени мужчины устали, и никто не знал, о чем еще говорить. Поэтому все с облегчением вздохнули, когда раньше, чем ожидали, мистер Гардинер открыл дверь и объявил, что приехал мистер Корнбиндер.