Юг Московской области, 5 июня 1985 года
«…ты написал на центральное телевидение с просьбой передать письмо актрисе, игравшей Алису — этой самой Наташе Гусевой — но отправить его так и не решился. Промучился до мая, потом наваждение само ушло…» — уже второй раз за эти дни излагал я Младшему случившуюся с ним этой весной историю. Рассказ об игрушечном солдатике, которого он выменял на коллекционную модель «Москвича», прозвучал чуть раньше — как и возражения на идею юного пионера, что в его мозг внедрились коварные инопланетяне. В общем, знакомство с самим собой, версия 2.0 — оно же дежавю!
«Да уж… — задумчиво протянул мой внутренний собеседник. — Об этом я точно никому не рассказывал. Сам не знаю, что на меня тогда нашло…»
«Ну что, убедился?» — спросил я, именно такого ответа и ждавший — ведь однажды я его уже получил.
«Похоже, что ты не врешь…»
«Молодец, соображаешь!»
«И если все это правда — как долго ты уже здесь? — осведомился Младший после коротких раздумий. — В смысле — сколько времени выпало из моей памяти?»
«Считай сам. Прибыл я первого, сегодня — четвертое… Вернее, уже пятое», — на автомате я посмотрел на часы — «Командирские» показывали три минуты второго.
Так это я, получается, всего неполный час тут бегаю? Казалось — раза в три дольше!
«Понятно, — пробормотал юный пионер. — Ну и что тут без меня произошло — кроме того, что ты благополучно отключил тот свой зонд?» — про последнее я ему уже успел рассказать, растолковывая, зачем прибыл в 1985-й.
«Многое, — хмыкнул я, отметив про себя, что первым делом мой внутренний собеседник спросил именно про четыре забытых дня из прошлого, а не принялся расспрашивать о грядущем. До этого, впрочем, еще, без сомнения, дойдет, так что нужно бы получше подготовиться к разговору — чтобы не так, как в предыдущий раз… — Сразу по приезде в «Полет» ты спас Ингу Трефилову от некоего Игонина из первого отряда — тот тащил ее в лес, явно не шишки еловые собирать, а ты вмешался и посадил бугая в лужу — в буквальном смысле слова, — приступил к повествованию я. — В тот раз этим все и кончилось — появился старший вожатый — Максим — и разборку пресек. Трефилова тебе, кстати, потом даже спасибо не сказала…»
«О, женщины, вам имя — вероломство! Как говаривал Вильям наш Шекспир», — продемонстрировал завидную эрудицию Младший — сам я не сразу бы вспомнил, откуда эта цитата.
«Потом ты поспорил с Михеевым за кровать в палате — и настоял на своем, победив его в борьбе на руках».
«Гм…»
«Затем Игонин с тремя подручными подстерег тебя по дороге из столовой, ты схватил бутылку, сделал из нее “розочку”, и первоотрядники предпочли ретироваться…»
«А что такое “розочка”?» — не понял юный пионер.
Разве в 85-м я этого еще не знал? Ну, может быть…
«Отбитое горлышко бутылки с острыми краями. В умелых руках — очень опасное оружие!»
«Ясно. А где я взял бутылку?»
«В траве валялась».
«Удачно».
«Не то слово! От “розочки”, кстати, у тебя до сих пор недозажившая ранка», — поднес я ближе к глазам руку с так и не сошедшими до конца следами зеленки.
«Погоди, так я кого резал той стекляшкой — первоотрядников или себя самого?» — буркнул Младший.
«Готов был — их, если бы полезли. Порезался сам, но сперва не заметил, а потом еще перепугал окровавленной “розочкой” Михеева с присными — они тебе кровать “заминировали”, но ты это дело просек и заставил все исправить!»
«Даже так?»
«С Михеевым ты потом еще столкнулся на Сборе отряда — его “миньоны” пытались вынудить тебя голосовать за своего босса на выборах Председателя, а ты толкнул пламенную речугу и обломал им всю малину».
«Вот тут — не сходится! — разом встрепенулся мой внутренний собеседник. — С чего бы вдруг Михееву рваться в активисты?»
«Официальная версия — чтобы проучить Стоцкую. Но на самом деле все куда многограннее. На “Полет” выделили четыре путевки в “Артек”. Похоже, Михеев считал, что как Председатель Совета второго отряда наверняка получит одну из них».
«Считал, но… просчитался?»
«Зришь в корень! На Совете дружины объявили иной порядок. За путевки отряды всю смену будут открыто бороться между собой. А внутри отрядов одновременно станут соревноваться звенья. Лучшее звено лучшего отряда получит обе — и уже само решит, кому из своего состава их отдать».
«Обе? Мне показалось, ты говорил про четыре путевки».
«Две — отрядам с первого по четвертый, две — с пятого по восьмой».
«А, теперь понятно… И актив, значит, участвует в борьбе на общих основаниях?»
«Ну да. Кстати, забыл сказать — ты у нас заместитель Председателя Совета отряда, когда нет Стоцкой, орешь, как дурной, на линейке: “Отряд «Данко»!”, и все тебе хором отвечают: “Здесь!”»
«Серьезно? И как это меня угораздило?»
«Проявил пионерскую сознательность».
«Издеваешься?»
«Ничуть!»
«Ладно, потом подробнее расскажешь… Что еще случилось важного?»
«Еще?.. Ну, позавчера ты победил на лагерном шахматном турнире, причем снова ухитрившись поступить по-пионерски и даже по-коммунистически — это я, если что, цитирую старшего вожатого — за что утром удостоился вызова на флаг. Затем, дежуря в тихий час в пионерской комнате, уже совсем не по-советски играл там в карты на раздевание со своей напарницей по посту, Яной Казанцевой. Но до чего-то по-настоящему пикантного вы не доиграли — появился все тот же старший вожатый и лишь чудом вас не запалил… Ну и в завершение, уже этой ночью Яна спрятала тебя под своей кроватью от Марины, вожатой. И потом вы с ней самозабвенно целовались в темноте…»
«Целовались? С Мариной?!»
«Да нет, с Яной».
«С Яной?! Это такая… с челочкой, худенькая?»
«Она самая».
«Она же… никакая вообще! — недоверчиво пробормотал Младший. — И я… с ней?»
«Ну не я же! Для меня-то она еще ребенок!»
Блин, а ведь если я и впрямь тут надолго — а то и вовсе навсегда — это может оказаться реальной проблемой! День-два снисходительно посмеиваться над приключениями Младшего на подростковом любовном фронте — это одно, а годами бегать вместе с ним за малолетками — уже совсем иной коленкор выходит! А тем, кто хоть немного постарше — той же Марине — уже самим стремно со мной связываться. Да и моего юного пионера это малость шокирует…
Вот уж попал так попал…
Между тем, за разговором мы вышли к Шестому корпусу. Еще пара минут — и будем в палате…
«Свет!» — внезапно воскликнул Младший.
«Что?» — замер я.
«Свет горит! На втором этаже, в холле!»
Черт, точно! И кому это посреди ночи не спится?!
«Через холл мы и не пойдем, — успокоил собеседника я. — Поднимемся сзади, по пожарной лестнице! Тем же путем, что я вышел!»
«Если только там нас уже тоже не ждут…»
«Думаешь?»
«Сам смотри!»
В самом деле: дверь запасного выхода была приоткрыта — уверен, что, следуя за кроликом, я ее за собой плотно притворил! Больше того, на миг в проеме будто бы мелькнула тень!
Черт побери! Похоже, наше отсутствие и впрямь обнаружили — и то ли поджидали, то ли готовились идти искать в ночи.
«Олег с Ирой могли поднять тревогу! — предположил Младший. — Ну, ты рассказывал, что мы вспугнули парочку вожатых…
Ну да, рассказывал — когда вел речь о том, как обезвредил зонд.
«Еще не факт, что они опознали нас тогда в темноте, — с сомнением покачал головой я. — Скорее даже — нет. И уж наверняка не поспешили со всеми поделиться, за каким занятием мы их застукали!»
А вот осторожная Марина вполне могла вернуться в коридор, обнаружить сдвинутые щеколды на двери запасного выхода и на всякий случай пройти по палатам, проверить подопечных. Ну и…
«В любом случае, кажется, дело — дрянь!» — констатировал юный пионер.
«Это да, — признал я. — В лучшем случае — черная метка…»
«Черная метка?»
«Новинка этой смены — креативное наказание за грубое нарушение дисциплины. Лишает твой отряд трех зачетных баллов, а самого тебя — всякого шанса на “Артек”».
«Не годится, — заявил Младший — можно подумать, кто-то предложил ему выбрать. — За урон интересам отряда добрые товарищи могут и “темную” устроить. Да и от “Артека” глупо отказываться!»
«“Темную” — поостерегутся, — прикинув, выговорил я. — У нас с тобой репутация человека, с которым лучше не связываться. К тому же, как раз три звезды мы в общую копилку и внесли…»
«Что за три звезды?»
«Баллы в актив — красные звезды. Бремя в пассив — черные метки… В общем, “темную” — это вряд ли. А вот с мыслями об “Артеке” — да, придется попрощаться. Не очень-то, впрочем, и хотелось…»
«Тебе, может, и не очень — а мне очень даже!»
«Ты об “Артеке” пять минут назад узнал!»
«И что теперь? Нужно что-то придумать!»
«Ну, вперед! — развел я руками. — Придумывай!»
«Уже! — почти тут же выдал Младший. — Можно сказать, что почувствовал себя плохо — живот, например, заболел — и пошел в изолятор! Со мной однажды так реально было в младшем отряде. Потом, правда, вожатые ругались, что я никого не предупредил — просто встал среди ночи, оделся и ушел — но в целом обошлось без последствий: больному, вроде как, простительно!»
Теперь, когда он про это сказал, что-то такое мне из детства и впрямь припоминалось — правда, смутно.
«Ну так они спросят в изоляторе — и там скажут, что в глаза нас не видели!» — заметил я.
«Почему же не видели? Мы реально туда пойдем!»
«Ну…» — если задуматься, идея Младшего выглядела не такой плохой.
«Только надо быстрее — пока Вадим или Марина сами в изолятор не сбегали!» — принялся развивать свою мысль сообразительный юный пионер.
«Тогда поспешим!» — кивнул я — лучшего плана у меня все равно не было.
* * *
Лагерный медпункт, известный как изолятор, располагался на отшибе, в отдельно стоявшем одноэтажном здании, окруженном почти символическим деревянным заборчиком. Мы были уже в паре десятков шагов от его калитки, когда из темноты вдруг раздалось властное:
— А ну стоять!
Признаться, тут у нас и в самом деле чуть не схватило живот!
Мысль задать стрекоча у меня мелькнула, не скрою, но основной настрой все же был до конца отыграть намеченную роль, так что мы послушно замерли на полушаге.
В лицо нам ударил луч фонарика.
— Резанцев?
— Он самый, — ослепленный и вынужденный прищуриться, говорившего я не видел, но узнал наконец голос Максима. И этому в кровати не лежится!
С другой стороны, хорошо, что не Олега встретили!
— Куда это ты такой красивый собрался? — сухо осведомился старший вожатый.
— В изолятор! — честно ответил я. — Живот болит, сил нет! — для убедительности я схватился обеими руками за область пупа и малость скрючился.
— А почему один? — уже несколько более теплым тоном поинтересовался Максим. — Вадим с Мариной в курсе?
— Нет, — выдохнул я. — Я им не сказал… Не подумал… Можешь им передать — а то утром перепугаются?
— Если опомнятся только утром — гнать их таких к чертям из лагеря! — хмыкнул старший вожатый.
— Не надо к чертям… Так скажешь им?
— Обязательно. Но сперва провожу тебя.
— Спасибо…
Свет в медпункте не горел, но для такого часа дверь на наш настойчивый стук открылась довольно быстро — где-то через полминуты.
— Что случилось? — узнала Максима выглянувшая изнутри медсестра — дородная тетка лет сорока…
Стоп. Тетка? По-хорошему, она куда младше меня! Но назвать ее иначе почему-то не получается! Забавно…
— Вот, Алевтина Герасимовна, принимайте пациента, — кивнул на меня старший вожатый.
— Что с ним? — поинтересовалась медсестра — почему-то у Максима, а не у меня самого.
— Говорит, живот.
— Ну, проходите.
Внутри меня усадили на табурет, велели расстегнуть рубашку, и Алевтина Герасимовна приступила к осмотру. Надавила там-сям:
— Так больно? А так? Какая вообще боль? Острая или тупая? Живот крутит? Понос был?
Я отвечал, стараясь не запутаться — вопрос повторялись в самых замысловатых комбинациях.
Все это время Максим стоял в углу и задумчиво наблюдал за происходящим — уведомить о моей судьбе Вадима с Мариной он что-то не спешил. Может, ждал диагноза?
— Что ел вечером? — поинтересовалась между тем медсестра. — Фрукты, овощи из дома? Конфеты?
— Ничего такого, — заверил я ее. — Только что давали на ужин!
— Когда почувствовал боль?
— Уже после отбоя… Иначе бы сказал вожатым…
— Сколько раз после этого ходил в туалет по большому?
— Ну… Несколько.
— Сейчас сильно болит?
— Как вы щупать перестали — почти прошло…
— Ясно, — кивнула Алевтина Герасимовна. — Держи градусник, — протянула она мне ртутный термометр, — померяем тебе температуру.
— Каков вердикт? — поинтересовался тут Максим.
— Если не тухлые фрукты, то, скорее всего, как обычно — грязные руки, — повернулась к нему медсестра. — Дам ему уголь и оставлю у нас до утра. Если боль не уйдет — разбудим Зою Давыдовну, пусть сама его посмотрит!
— Принято, — кивнул старший вожатый. — Я тогда пошел?
— А я вообще не знаю, что ты тут до сих пор торчишь. Иди, конечно.
— Марину с Вадимом предупреди, пожалуйста! — напоследок напомнил я Максиму.
— Обязательно, — пообещал тот.
Температура у нас с Младшим оказалась почти нормальной — 36,9. Три лишние десятых — это мы, должно быть, по лесу набегали, но Алевтина Герасимовна, увидев результат, покачала головой, и в добавок к активированному углю дала нам еще какую-то таблетку, на этот раз не черную, а белую.
— Что это? — спросил я.
— Не задавай дурацких вопросов — пей!
Ничего и не дурацких!
Как бы то ни было, к спорам обстановка не располагала — мне все еще требовалось правдоподобно изображать испуганного болезненным недугом пионера. Да и не дадут в СССР ребенку чего-то совсем уж вредного… Ведь не дадут же?
Напоив лекарствами, медсестра отвела меня в палату — поменьше, чем в корпусе, всего на пять кроватей, на одной из которых уже, кстати, кто-то, посапывая, дрых.
— Раздевайся и ложись! — шепотом, дабы не потревожить другого пациента, велела мне Алевтина Герасимовна. — Но если что — я тут, сразу подходи! Коли вдруг усну — не стесняйся, буди!
— Хорошо, — кивнул я.
На этом мы с ней и расстались.