актриса из тебя не получится!»

Вскоре Раневская продемонстрировала наставнику, что кое-чему научилась. Узнав, что ее не утвердили на роль

в «Иване Грозном», она пришла в негодование и на чей-то

вопрос о съемках этого фильма крикнула: «Лучше я буду

продавать кожу с жопы, чем сниматься у Эйзенштейна!»

Автору «Броненосца» незамедлительно донесли, и он отбил

из Алма-Аты восторженную телеграмму: «Как идет

продажа?»

* * *

– Как жизнь, Фаина Георгиевна?

– Я вам еще в прошлом году говорила, что говно. Но тогда

это был марципанчик.

* * *

Подводя итоги, Раневская говорила:

– Я родилась недовыявленной и ухожу из жизни

недопоказанной. Я недо…

* * *

– Всю свою жизнь я проплавала в унитазе стилем

баттерфляй.

* * *

– Успех – единственный непростительный грех по

отношению к своему близкому.

* * *

– У нее не лицо, а копыто, – говорила об одной актрисе

Раневская.

* * *

– Смесь степного колокольчика с гремучей змеей, –

говорила она о другой.

* * *

О коллегах-артистах:

– У этой актрисы жопа висит и болтается, как сумка у

гусара.

* * *

– У него голос – будто в цинковое ведро ссыт.

* * *

Главный художник «Моссовета» Александр Васильев

характеризовался Раневской так: «Человек с уксусным

голосом».

* * *

Об одном режиссере:

– Он умрет от расширения фантазии.

* * *

Раневская о проходящей даме: – Такая задница называется

«жопа-игрунья».

* * *

А о другой: «С такой жопой надо сидеть дома!»

* * *

– Когда нужно пойти на собрание труппы, такое чувство, что сейчас предстоит дегустация меда с касторкой.

* * *

– Деляги, авантюристы и всякие мелкие жулики пера!

Торгуют душой, как пуговицами.

* * *

Раневская всю жизнь мечтала о настоящей роли. Говорила, что научилась играть только в старости. Все годы копила

умение видеть и отражать, понимать и чувствовать, но чем

тверже овладевала грустной наукой существования, тем

очевиднее становилась невозможность полной

самореализации на сцене. Оказалось, нет для нее ни Роли, ни Режиссера. Роль не придумали. Режиссер не родился.

* * *

Раневская хотела попасть в труппу Художественного театра.

Качалов устроил встречу с Немировичем-Данченченко.

Волнуясь, она вошла в кабинет. Владимир Иванонович

начал беседу – он еще не видел Раневскую на сцене, но о

ней хорошо говорят. Надо подумать – не войти ли ей в

труппу театра. Раневская вскочила, стала кланяться, благодарить и, волнуясь, забыла имя и отчество мэтра: «Я

так тронута, дорогой Василий Степанович!» – холодея

произнесла она. «Он как-то странно посмотрел на меня, –

рассказывает Раневская, – и я выбежала из кабинета, не

простившись». Рассказала в слезах все Качалову. Он

растерялся – но опять пошел к Немировичу с просьбой

принять Раневскую вторично. «Нет, Василий Иванович, –

сказал Немирович, – и не просите; она, извините, ненормальная. Я ее боюсь».

* * *

– Фаина Георгиевна! Галя Волчек поставила «Вишневый

сад».

– Боже мой, какой ужас! Она продаст его в первом

действии.

* * *

– У Юрского течка на профессию режиссера. Хотя актер он

замечательный.

* * *

– Ну и лица мне попадаются, не лица, а личное

оскорбление! В театр вхожу как в мусоропровод: фальшь, жестокость, лицемерие. Ни одного честного слова, ни

одного честного глаза! Карьеризм, подлость, алчные

старухи!

* * *

…Тошно от театра. Дачный сортир. Обидно кончать свою

жизнь в сортире.

* * *

«…Перестала думать о публике и сразу потеряла стыд. А

может быть, в буквальном смысле «потеряла стыд» –

ничего о себе не знаю.

…С упоением била бы морды всем халтурщикам, а терплю.

Терплю невежество, терплю вранье, терплю убогое

существование полунищенки, терплю и буду терпеть до

конца дней.

Терплю даже Завадского».

(Из записной книжки)

* * *

Раневская постоянно опаздывала на репетиции. Завадскому

это надоело, и он попросил актеров о том, чтобы, если

Раневская еще раз опоздает, просто ее не замечать. Вбегает, запыхавшись, на репетицию Фаина Георгиевна:

– Здравствуйте!

Все молчат.

– Здравствуйте!

Никто не обращает внимания. Она в третий раз:

– Здравствуйте!

Опять та же реакция.

– Ах, нет никого?! Тогда пойду поссу.

* * *

Раневская называла Завадского маразматиком-затейником, уцененным Мейерхольдом, перпетуум кобеле.

* * *

– Кто бы знал мое одиночество? Будь он проклят, этот

самый талант, сделавший меня несчастной…

* * *

– Одиночество как состояние не поддается лечению.

* * *

– Доктор, в последнее время я очень озабочена своими

умственными способностями, – жалуется Раневская

психиатру.

– А в чем дело? Каковы симптомы?

– Очень тревожные: все, что говорит Завадский, кажется

мне разумным…

* * *

– Нонна, а что, артист Н. умер?

– Умер.

– То-то я смотрю, он в гробу лежит…

* * *

– Ох, вы знаете, у Завадского такое горе!

– Какое горе?

– Он умер.

* * *

Раневская забыла фамилию актрисы, с которой должна

была играть на сцене:

– Ну эта, как ее… Такая плечистая в заду…

* * *

– Я была вчера в театре, – рассказывала Раневская. –

Актеры играли так плохо, особенно Дездемона, что когда

Отелло душил ее, то публика очень долго аплодировала.

* * *

Как я завидую безмозглым!

* * *

В юности, после революции, Раневская очень бедствовала и

в трудный момент обратилась за помощью к одному из

приятелей своего отца.

Тот ей сказал:

– Дать дочери Фельдмана мало – я не могу. А много – у

меня уже нет…

* * *

В архиве Раневской осталась такая запись: «Пристают, просят писать, писать о себе. Отказываю. Писать о себе

плохо – не хочется. Хорошо – неприлично. Значит, надо

молчать. К тому же я опять стала делать ошибки, а это

постыдно. Это как клоп на манишке. Я знаю самое главное, я знаю, что надо отдавать, а не хватать. Так доживаю с этой

отдачей. Воспоминания – это богатство старости».

* * *

– Стареть скучно, но это единственный

способ жить долго.

* * *

– Старость, – говорила Раневская, – это время, когда свечи

на именинном пироге обходятся дороже самого пирога, а

половина мочи идет на анализы.

* * *

Раневская рассказывала, как они с группой артистов театра

поехали в подшефный колхоз и зашли в правление

представиться и пообщаться с народом. Вошедший с ними

председатель колхоза вдруг застеснялся шума, грязи и

табачного дыма.

– Еб вашу мать! – заорал он, перекрывая другие голоса, –

Во что вы превратили правление, еб вашу мать. У вас здесь

знаете что?.. Бабы, выйдите! (Бабы вышли.) У вас здесь, если хотите, хаос!

* * *

Раневская со всеми своими домашними и огромным

багажом приезжает на вокзал.

– Жалко, что мы не захватили пианино, – говорит Фаина

Георгиевна.

– Неостроумно, – замечает кто-то из сопровождавших.

– Действительно неостроумно, – вздыхает Раневская. –

Дело в том, что на пианино я оставила все билеты.

* * *

Во время гастролей во Львове ночью, выйдя однажды на

балкон гостиницы, Фаина Георгиевна с ужасом обнаружила

светящееся неоновыми буквами огромных размеров

неприличное существительное на букву «е». Потрясенная

ночными порядками любимого города, добропорядочно

соблюдавшего моральный советский кодекс днем, Раневская уже не смогла заснуть и лишь на рассвете

разглядела потухшую первую букву «М» на вывеске

мебельного магазина, написанной по-украински: «Мебля».

* * *

Перед Олимпиадой 1980-го года в московскую торговлю

поступила инструкция: быть особо вежливыми и ни в чем

покупателям не отказывать. По этому поводу ходило много

анекдотов. Вот один, весьма похожий на быль.

Заходит в магазин на Таганке мужчина и спрашивает:

– Мне бы перчатки…

– Вам какие? Кожаные, замшевые, шерстяные?

– Мне кожаные.

– А вам светлые или темные?

– Черные.

– Под пальто или под плащ?

– Под плащ.

– Хорошо… Принесите, пожалуйста, нам ваш плащ, и мы

подберем перчатки нужного цвета и фасона.

Рядом стоит Раневская и все это слушает. Потом

наклоняется к мужчине и театральным шепотом, так что

слышит весь торговый зал, говорит:

– Не верьте, молодой человек! Я им уже и унитаз

приволокла, и жопу показывала, а туалетной бумаги все

равно нет!

* * *

Актер Малого театра Михаил Михайлович Новохижин

некоторое время был ректором Театрального училища

имени Щепкина.

Однажды звонит ему Раневская:

– Мишенька, милый мой, огромную просьбу к вам имею: к вам поступает мальчик, фамилия Малахов, обратите

внимание, умоляю – очень талантливый, очень, очень.

Личная просьба моя: не проглядите, дорогой мой, безумно

талантливый мальчик.

Рекомендация Раневской дорого стоила Новохижин обещал

«лично проследить».

После прослушивания «гениального мальчика»

Новохижин позвонил Раневской:

– Фаина Георгиевна, дорогая, видите ли, не знаю даже, как

и сказать…

И тут же услышал крик Раневской:

– Что? Говно мальчишка? Гоните его в шею, Мишенька, гоните немедленно! Боже мой, что я могу поделать: меня

просят, никому не могу отказать!

* * *

Однажды Раневская с артистом Геннадием Бортниковым

застряли в лифте. Только минут через сорок их освободили.

Своему компаньону Фаина Георгиевна сказала:

– Геночка! Вы теперь обязаны на мне жениться: иначе вы

меня скомпрометируете.

* * *

Ткань на юбке Раневской от долгой носки истончилась.

Фаина Георгиевна скорее с удовольствием, чем с

сожалением, констатирует, глядя на прореху:

– Напора красоты не может сдержать ничто!

* * *

Александра Александровича Румнева, снимавшегося вместе

с Раневской в сцене бала в фильме «Золушка», искусного

графика и изысканного кавалера, Раневская называла

«Последний котелок Москвы». Румнев, давний друг Фаины

Георгиевны, часто приходил в ее полутемную комнату, они

подолгу беседовали. Он садился рядом и рисовал в своей

тонкой, карандашной манере; часто засиживался допоздна.

По меркам Лизы, домработницы Раневской, обстановка

была интимная. Однажды она выразила свой протест:

– Фаина Георгиевна, что же это такое? Ходить-ходить, на

кровать садится, а предложения не делает?!

* * *

14 апреля 1976 года. Множество людей столпилось в

гримуборной Раневской, которую в связи с 80-летием

наградили орденом Ленина.

– У меня такое чувство, что я голая моюсь в ванной и

пришла экскурсия.

* * *

«Народ у нас самый даровитый, добрый и совестливый. Но

практически как-то складывается так, что постоянно, процентов на восемьдесят, нас окружают идиоты, мошенники и жуткие дамы без собачек. Беда!»

(Из записной книжки)

* * *

Раневская как-то рассказывала, что согласно результатам

исследования, проведенного среди двух тысяч современных

женщин, выяснилось, что двадцать процентов, т. е. каждая

пятая, не носят трусы.

– Помилуйте, Фаина Георгиевна, да где же это могли у нас

напечатать?

– Нигде. Данные получены мною лично от продавца в

обувном магазине.

* * *

– Сейчас, когда человек стесняется сказать, что ему не

хочется умирать, он говорит так: очень хочется выжить, чтобы посмотреть, что будет потом. Как будто, если бы не

это, он немедленно был бы готов лечь в гроб.

* * *

Раневская изобрела новое средство от бессонницы и

делится с Риной Зеленой:

– Надо считать до трех. Максимум – до полчетвертого.

* * *

– 85 лет при диабете – не сахар, – сокрушалась Раневская.

* * *

Раневская тяжело переживала смерть режиссера Таирова.

У Фаины Георгиевны началась бессонница, она вспоминала

глаза Таирова и плакала по ночам. Потом обратилась к

психиатру. Мрачная усатая армянка устроила Раневской

допрос с целью выяснить характер ее болезни. Фаина

Георгиевна изображала, как армянка с акцентом

спрашивала ее:

– На что жалуешься?

– Не сплю ночью, плачу.

– Так, значит, плачешь?

– Да.

– Сношений был? – Внезапный взгляд армянки впивался

в Раневскую.

– Что вы, что вы!

– Так. Не спишь. Плачешь. Любил друга. Сношений не был.

Диагноз: психопатка! – безапелляционно заключила врач.

* * *

Раневской делают операцию под наркозом. Врач просит ее

считать до десяти. От волнения она начинает считать