Ребра ныли, а близость Тобольского тревожила. Я дергалась при каждом его движении и тут же стонала от пронизывающей боли.

– Ты не шевелись. Если надо чего, я подам.

– Угу.

Но меня напрягало даже его нахождение рядом. Я не могла расслабиться.

В дверь позвонили, и Никита сорвался с места, заставив меня вскрикнуть.

– Прости, прости, мелкая. Я не подумал. Сейчас все исправим.

Как он собирался исправлять, понятия не имела, но уже через минуту вернулся, по-деловому входя в спальню и отдавая приказ.

– Раздевайся.

– Зачем?

Черт, неужели он не понимает, что у меня ребра сломаны? Мне даже не двигаясь лежать больно!

– Раздевайся. Обезболивающую мазь привезли и таблетки. Я сам тебя намажу.

Я чуть зубами не заскрипела. С одной стороны, понимала, что сама с этим не справлюсь, а искушение обезболиться слишком большое. С другой, я не хотела раздеваться перед Тобольским. Мы все же как-то еще держались на границе приличия, которую не переступали. Но раздевшись перед ним, я теряла последнее преимущество.

Кажется, он что-то понял.

– Ладно, лежи. Я сам.

Так было проще. Мне было проще. Потому что меня снова подчинили, заставили.

Я лежала и с тревогой следила за каждым осторожным движением Никиты. Как он обходил кровать, как развязывал мой халат и разводил полы. Как задирал сорочку, очень деликатно, чтобы я даже не поморщилась. Как взгляд остановился на неровно вздымающейся груди.

Соски тут же, как назло, сморщились под его взглядом. Тобольский облизнулся и как будто случайно задел их ладонью, задирая ткань. Потом еще раз, когда опускал руки.

Я задохнулась, но прикусила язык, чтобы не выдать себя.

Ощущения были странными. Я немного терялась от их неоднозначности. Совершенно точно я не любила Тобольского, я даже не была в него влюблена! Я не мечтала о близости с ним и не радовалась его вниманию. Но все же Никита не был мне неприятен, как, например, его сынуля Стас. И его прикосновения как-то странно действовали на тело. Даже его взгляд заставлял кожу покрываться мурашками.

Никита осторожно присел на край, оказываясь слишком близко ко мне. Я закрыла глаза, но тут же открыла снова. Без визуального контакта меня атаковали другие чувства. Я стала прислушиваться, как он берет с тумбочки тюбик мази. Ощутила тепло его большого тела своей голой выставленной напоказ кожей. Окунулась в его характерный мужской запах с терпким парфюмом, от которого кружилась голова.

Это сбивало с мыслей еще сильнее, поэтому было проще смотреть за ним и его движениями, чем воспринимать остальными органами чувств.

Никита выдавил на пальцы немного мази и развернулся ко мне. Посмотрел в глаза и легонько дотронулся до ребер.

– Не больно?

Я чуть-чуть поморщилась. Боли еще не было, а вот предчувствие, что будет, уже напрягало.

– Потерплю, – ответила я и тут же сжала челюсть, когда он стал втирать мазь в кожу, касаясь ребер.

Никита по-прежнему старался осторожно касаться пальцами, но одного его старания теперь было недостаточно.

– Не догадался сначала напоить тебя таблетками, – пробормотал он и тут же ушел, а вернулся со стаканом воды и парой таблеток.

Я не спрашивала, что это. Просто открыла рот, он вложил их и придержал голову, когда я запивала таблетки водой.

– Надо сесть, – распорядился он.

– Зачем?

– Намажу со спины. Потом можешь поспать. Боль пройдет.

Со старушечьим кряхтением я с его помощью села, Никита окончательно избавил меня от халата и сорочки, и сел за спиной, продолжая наносить мазь и распределять по коже.

Против воли от поглаживаний пошли мурашки. Никита замер.

– Сзади не больно, – пробормотала я. – Трещины только спереди.

Он молчал. Я услышала, как тюбик брякнулся о поверхность тумбочки, а потом ладони Тобольского легли мне на спину и легко провели вдоль спины. И еще раз. И еще.

Может, из-за обезболивания, но ребра ныли уже не так сильно, зато прикосновения Никиты воспринимались слишком остро.

Я вздрогнула и снова покрылась мурашками. А пальцы Тобольского с какой-то щемящей нежностью стали обводить позвонки, один за другим. И от этого, а еще от его запаха и обволакивающего тепла, я превращалась в желейного зайца. Тряслась и всхлипывала.

Прикосновения были приятными. Ненужными, неправильными, но чертовски приятными. А еще осознание, что я нравлюсь этому богатому и грубому мужчине. Нравлюсь настолько, что он поздно вечером сорвался ко мне, проявляет нежность и терпение, чтобы снять мне боль, успокоить…

Пока я расслаблялась под его поглаживаниями, руки Тобольского нырнули подмышками и обхватили груди. Я распахнула глаза и, застигнутая врасплох, не сдержала стона, когда он сжал груди и придавил соски между пальцами.

Я не ожидала, что от этого меня прострелит до самого основания и внизу загудит та самая потребность в большем.

К которому я точно не готова.

– Я хочу спать, – прохрипела я. – Вы обещали.

– Обещал, – подтвердил Тобольский, но руки с груди не убрал, продолжая мять их и заставляя меня вибрировать внизу.

– Мне холодно, – соврала я, чтобы скрыть, из-за чего снова и снова покрываюсь мурашками.

– Ложись под одеяло, – сдался Никита, и в голосе отчетливо было слышно легкое разочарование. – Халат не надевай. Утром я снова намажу тебя, перед тем как уехать.

– Утром? – всполошилась я. – Вы останетесь здесь на ночь?

Он кивнул.

– А жена? – продолжала я.

– Сказал, что в командировке. Не переживай за мою жену. Переживай за себя. Ложись.

– А где будете спать вы? – я все еще не могла успокоиться и принять.

– Рядом.

Как бы мне не хотелось спать, я не могла расслабиться рядом с Тобольским. Тот разделся, но остался в боксерах и футболке. За это я была ему благодарна. Мне очень трудно переварить собственную наготу, хотя под одеялом я смущалась гораздо меньше. Но оказаться лежащей рядом с его голым телом было что-то за гранью.

Наверное, и он подстраховался. Ведь не железный же он дровосек, чтобы всю ночь обнимать голую девушку и оставаться при этом безучастным?

Но Никита меня не прижимал. Даже лег поверх одеяла.

– Не замерзнете? – что-то дернуло меня спросить.

– После холодного душа температура в комнате вполне комфортная, – буркнул он, а я еще подумала, какой же дядька молодец, закаливанием занимается!

Ночью он все же залез ко мне под одеяло. Я проснулась не только от чувства жара, сколько от упирающегося мне между ягодиц твердого предмета. Ну а попытка отодвинуться тут же отдала болью в ребрах.

Я застонала, Никита моментально проснулся и отодвинулся, что-то спросонья приговаривая. Кажется, пытался меня убаюкать. Но закончилось тем, что снова напоил меня таблетками, натер мазью и помог сходить в туалет.

Отдельная радость была в том, что позволил одеться в пижамку и снова лечь в постель уже прилично одетой. Сам больше не благородничал, сразу заняв место рядом и прижавшись ко мне.

Утром мы завтракали вместе. При этом Тобольский очень сильно разругался из-за меню, в котором не было приличного куска мяса.

– Какой идиот придумал разделять меню в ресторане на завтрак и основное? – ворчал он по телефону, когда заказывал.

А вот я оказалась не против такого разделения и огромного разнообразие панкейков, яиц, разных джемов и каш.

За столом мы не говорили. Тобольский что-то проверял в планшете, периодически кому-то звонил, что-то узнавал или, наоборот, приказывал. Потом снова раздел меня.

– Сейчас нанесу мазь, и ложись. Сегодня никуда не едешь. И вообще никуда не выходишь, пока повторные снимки не покажут, что все с тобой нормально.

– Я не могу так долго отсутствовать, – запротестовала я. – У меня сессия на носу!

– Сдашь, – легко отмахнулся Тобольский.

– Ну, нет. Я должна хотя бы вернуться и переписать лекции. И взять несколько вещей сюда. Я как-то не думала оставаться в заточении надолго.

Взгляд Никиты мне не понравился, но, к счастью, он обдумал и кивнул, только на выходе пояснил, чему кивает:

– Тогда звони своей соседке и говори, что привезти. Вечером тебе все доставят.

– Но…

Договорить я не успела, дверь захлопнулась перед носом.

Ну, а к вечеру мне привезли не только вещи, но и Гельку!

Она на радостях обняла меня, я заверещала, отбиваясь. После мы заказали в квартиру шикарный ужин. Гелька переписывать мне не дала, сама сидела и копировала лекции в мою тетрадь.

Мы успели поболтать обо всех новостях в универе, что Стас после вчерашнего не пришел, или Геля его не видела. А когда я забеспокоилась, что снова припрется Тобольский и застанет тут мою подругу, он позвонил сам.

– Как ты?

– Обычно. Сижу, лекции переписываю.

– Девчонку свою оставь на ночь. Пусть смажет ребра. Сама не забудь выпить таблетку перед сном.

От радости я чуть не вскрикнула, но сдержалась:

– Слушаюсь!

– Надеюсь. Меня неделю не будет. Костя остается при тебе. Подругу будет привозить и отвозить, – продолжал распоряжаться Тобольский, а я только кивала. – И последнее… Никакого алкоголя!

Я воровато посмотрела на дорогущее шампанское, которое мы с Гелькой заказали к моллюскам. В результате моллюски проглотить так и не смогли, а вот шампанское все выдули.

– Я запретил в твою квартиру продавать спиртные напитки и сигареты. Все. Выздоравливай. Через неделю увидимся.

Я обернулась к подруге, внимательно следившей за моим разговором:

– Гель, ты не против остаться у меня на недельку?

Та заверещала.

– Тут? Ты шутишь?

Я замотала головой, улыбаясь ей.

– Конечно! Чего ты спрашиваешь!

Сразу после лекций мы врубили караоке и отрывались до полуночи.

– Все. Спать, – прохрипела Гелька. – Завтра до универа добираться.

– Костя отвезет, – зевнула я. – Ты только намажь меня мазью. Дядя Никита велел. Приедет через неделю – проверит.

Мы снова прыснули, но Гелька серьезно подошла к обязанностям, покрыв меня толстым-толстым слоем мази.

Четыре дня прошли как один. Я ни о чем не думала. Спала, ела, смотрела сериалы, снова спала. Вечером развлекала Гельку.

Тобольский за это время ни разу не позвонил и не написал. Он снова стал чужим и непонятным, хотя до этого мне казалось, мы сблизились.

На пятый день от скуки я готова была лезть на стены, но решила, что теперь моя очередь пойти в гости к Гельке. Написала ей эсэмэс, оделась и на выходе из башни столкнулась с Костей.

– Куда?

– В общежитие, – растерялась я. – Кое-что взять надо.

– Говори что, я сам привезу.

– Ой, нет. Мне самой надо.

Костя больше со мной не спорил, что-то написал своими пальцами на телефоне и через минуту кивнул.

– Садись, довезу.

Пока мы ехали, я дулась на Тобольского. Даже мои родители не так тщательно следили и опекали меня, как он. Это раздражало. Но почему-то обиднее было, что какой-то амбал мог написать Никите, а я нет. Мне просто нечего писать Никите. Ну не отпрашиваться же, чтобы выйти из квартиры?

* * *

Общежитие после пентхауса воспринималось как комната под лестницей. С одной стороны, все такое родное, обжитое. С другой, я впервые могла оценить, что видел Тобольский, когда впервые зашел сюда.

Понятно, что, по его мнению, он вытаскивал меня из нищеты и бродяжничества.

Наша комната с Гелькой никак не вязалась с удобными апартаментами в башне, не имела вида и доставки из дорогого ресторана. Не могла похвалиться королевской кроватью и оборудованным мини-кинотеатром. Не имела джакузи и кабины с тропическим душем.

Но здесь витал дух свободы! А в башне я чувствовала себя в плену дракона.

– Взяла, что хотела? – спросил прислужник дракона, а я вздохнула.

– Может, я сегодня здесь переночую?

– Нельзя, – отрезал Костя.

Но не успела я придумать еще хотя бы одну причину задержаться, как он сам предложил.

– Хотя мне же все равно через пару часов возвращаться за твоей Гелькой. Лучше, если ты ее тут дождешься, чем мотаться два раза.

– Точно! – обрадовалась я.

– Но никуда из этой конуры не выходи.

– Клянусь.

Костя оставил меня, и я с облегчением плюхнулась на свою кровать. Только потом нашла телефон, поставила на зарядку и через пятнадцать минут смогла позвонить маме. На время не смотрела, у меня возможности позвонить позже просто не будет.

Но можно было не беспокоиться. Ни мамы, ни папы не было в сети.

Помощь от них снова откладывалась.

Гелька удивилась мне, но попросила подождать.

– Я запихну шмотки в стиралку, и поедем.

– Так возьми их с собой, у меня постираем.

Гелька закатила глаза:

– В прачечной? Ты цены там видела? Я лучше сама постираю, простым порошком, а не золотым.

Я прыснула, но спорить не стала.

– Подожду тебя во дворе. Не торопись. Я хоть воздухом подышу.

– Глубоко не дыши только, побереги ребра, – поддела Гелька и умчалась в умывалку, где стояли пара стиральных машин.

Дышала я недолго.

– Я думал, ты сбежала, – раздался знакомый голос из-за спины.

Я резко обернулась, успев почувствовать укол боли в ребрах, и увидела за спиной небрежно прислонившегося к колонне Александра Тобольского.

Что за наваждение? Они меня вдвоем пасут?