Не знаю, кто первый у нас во дворе начал изводить Альку Сухонина. Вероятнее всего, пример подал, как всегда, Колька Свистунов, тот самый Колька, который приехал откуда-то из Сибири, ко всякому слову прибавлял «однако» и после был капитаном нашей дворовой хоккейной команды.

Колька умел лучше всех уцепиться крюком за проезжающий грузовик и с шиком съехать вниз по улице на коньках. Он сильней всех подавал мяч в волейболе, и, когда мы отправлялись драться с соседним двором, он дрался свернутым в трубку кожаным поясом.

Ходил Колька в матросской тельняшке, говорил прожженным мальчишеским басом и научил нас всех курить и насмешливо чмокать губами в кино, когда на экране показывали влюбленных.

Наверное, он был грубым и недалеким парнем, но в то время всем нам Колька казался замечательным. Мы все норовили говорить басом, прибавляли кстати и некстати «однако» и докуривались до того, что у нас деревенело горло.

Во всем дворе один только Алька Сухонин не восхищался Колькой, не подражал ему и, выходя во двор, по-прежнему держался особняком.

— Это что, однако, за цапля? — спросил, увидев его в первый раз, Колька Свистунов.

Мы захохотали. В самом деле, долговязый Алька с торчащим на затылке хохолком и подпрыгивающей походкой очень напоминал эту серьезную одинокую птицу.

Мы все вместе росли во дворе и знали друг друга еще с тех пор, как мастерили в деревянных формочках песочные пирожки. Но, несмотря на такое давнее знакомство, Алька Сухонин к нам не прививался. Это был молчаливый, тихий, неловкий на вид мальчик. Он не ходил сообща драться с соседскими ребятами, не крал папирос, не стрелял из рогаток, не ездил на коньках за машинами. В волейбол Алька играл неважно, и его звали в команду, только когда уже решительно не хватало игроков. Про Альку было известно, что отец у него чего-то измеряет и часто ездит на какие-то объекты, а мать давно лежит больная и Алька делает всю работу в доме, даже, как говорили, стирает. Нам это казалось недостойным занятием, мы чуждались Альки и теперь обрадовались случаю посмеяться и подразнить.

— Цапля! Цапля! — загоготали ребята, прыгая вокруг Альки.

— Однако, чистюля. Девчатник — сразу видать, — сказал Колька, сморщив нос.

Развалистой, особо пренебрежительной походкой он направился к Альке. Тот, делая вид, что не замечает обидчика, вынул ножик с четырьмя лезвиями — предмет нашей постоянной зависти — и принялся стругать какую-то щепку.

— Отдай мой ножик, Цапля! — бесстыдно сказал Колька. — Сейчас же отдай!

Алька вдруг ужасно покраснел.

— Это ножик не твой, а моего отца! — сказал он срывающимся голосом. — И отстань от меня, пожалуйста.

— Вон как мы разговариваем? — свистнул Колька и вдруг, изловчившись, изо всей силы ударил Альку под ложечку самым коварным, запрещенным даже у нас ударом.

Внутри у Альки что-то екнуло, как в заводной игрушке. Он перегнулся пополам и выронил ножик. Колька тотчас же схватил его и спрятал в карман.

Но, пока мы оценивали противников, Алька перевел дыхание, выпрямился и, повернувшись, направился к дому.

— Га! Трус! Фискалить пошел! — радостно заорал Колька. — Трус! Цапля — трус!

И как бы в ответ на его крик из дому вышел высокий седоватый человек — отец Альки — и отобрал у Кольки свой ножик с четырьмя лезвиями.

С этого дня нашим любимым занятием стало изводить Альку. Отныне мы были убеждены, что он и трус и фискал, и стоило ему появиться во дворе, как тотчас же отовсюду неслись лай, свист, кудахтанье. Мы показывали ему языки, мы корчили гримасы, мы обливали его водой из шланга, мы стреляли в него из рогаток.

Бедный Цапля похудел и побледнел, но держался стойко и по-прежнему выходил во двор. Теперь и в волейбол его не звали играть, даже если не хватало игроков: с трусом и фискалом никто не хотел водиться.

Но время шло, мы вырастали. Нам уже надоела наша жертва, и мы мало-помалу отстали от Альки. У нас появились новые увлечения, новые игры. Теперь мы играли в войну, в рыцарей и в турниры. Мы рисовали щиты, клеили шлемы, вырезали из дерева мечи.

Однажды, когда во дворе происходил рыцарский турнир и шел жаркий бой между Железной перчаткой и Оранжевым рыцарем Луны, на поле боя появился Алька Сухонин. На левой руке у него висел великолепно разрисованный и оклеенный серебряной бумагой щит. Поперек щита синей краской был выведен девиз: «Мужество побеждает все препятствия».

Мы переглянулись: такого щита, да еще с девизом, не было ни у кого из наших рыцарей. Минуту казалось, что старой вражде конец и что Алька полноправным членом войдет в компанию. Но Железная перчатка, он же Колька Свистунов, пренебрежительно усмехнулся:

— Девиз выбрал важный, а сам чуть что — в кусты. Знаем мы таких рыцарей, видали! — сказал он и захохотал.

Алька вздрогнул, потупился и, неловко прижав к себе блестящий щит, ушел в подъезд.

С того дня прошло несколько лет. Мы окончательно выросли и больше не играли в войну. А когда на нашу страну напал враг и началась настоящая война, многие из нас ушли в Красную Армию.

Одетый в новую, пахнущую арбузом гимнастерку, с зеленым противогазом через плечо, я только к вечеру, в казарме, окончательно почувствовал себя бойцом третьего взвода саперного полка.

Я лежал на койке под теплым шершавым одеялом, слушал шаги дневального и звуки затихающей казармы и перебирал в памяти впечатления последних дней: запись добровольцев у нас на заводе, потом склад, где нам выдавали обмундирование, сегодняшнюю вечернюю перекличку, на которой командир впервые назвал мою фамилию…

На соседней койке пошевелились. Там, спиной ко мне, лежал такой же новоиспеченный красноармеец. Я посмотрел на него, и в очертаниях его спины, в черном хохолке, упрямо торчащем на затылке, мне почудилось что-то знакомое. Я кашлянул. Мой сосед повернулся, поднял голову, и я узнал Альку Сухонина.

Наверное, лицо мое выразило не слишком большую радость, потому что Алька покраснел и конфузливо пробормотал:

— Вот где пришлось встретиться.

— Н-да, — сказал я сухо. — Мобилизовали?

— Нет, — сказал Алька извиняющимся тоном, — я, знаешь, тоже добровольцем записался.

Цапля — доброволец?! У меня невольно появилась нехорошая усмешка. Алька пристально поглядел на меня и, ничего не прибавив, снова повернулся лицом к стене.

С этого дня судьба, словно чтоб подшутить надо мной, крепко связала меня с Цаплей: он был моим соседом по столовой и по шеренге; мы рядом спали и рядом шагали в строю; командир взвода, узнав, что мы знакомы с детства, и думая сделать нам приятное, вместе назначал нас на дежурства и на ученьях давал нам совместные задания.

Я несколько раз пробовал меняться с кем-нибудь местами, чтоб избежать этого постоянного соседства: мне вовсе не улыбалось выполнять вместе с трусливым Цаплей какое-нибудь боевое задание. Но каждый раз судьба снова сводила меня с Алькой, и в конце концов мне так это надоело, что я махнул рукой. К тому же мне волей-неволей приходилось сознаться, что Цапля — вовсе уж не такой плохой боец.

Из гладкого стального ППД он стрелял, пожалуй, ничуть не хуже меня, а ползал по-пластунски и окапывался гораздо быстрее и лучше, и это меня здорово злило. Я старался не обращать внимания на Альку, но ловил себя на том, что, когда сержант на стрельбищах проверяет наши мишени, я всегда ищу глазами Алькину мишень и сравниваю наши результаты.

— Сегодня твой дружок удачней стрелял, — говорил иногда сержант.

— У тебя, Ведерников, целых четыре пули за молоком пошли, а он семь штук прямо в яблочко посадил.

Я вспыхивал и с вызовом смотрел на Альку. Но он по обыкновению молча занимался своим делом.

И вот уж мы лежим на сене не в учебной, а в настоящей землянке. Горит прикрытая газетой лампа, ефрейтор Сафонов вытаскивает патефон и заводит «Раскинулось море широко», но в это мгновение раздается гул, и с потолка на нас сыплется сухая земля: это бомбят немцы.

— Маленькая, — говорит Сафонов, задумчиво наклоняясь к патефону, — пятидесятикилограммовая. — И он меняет иголку.

Раскатами доносились выстрелы. Это была война, фронт, и я исподтишка поглядывал на Альку: каков он? Но он был такой же, как всегда, — серьезный, молчаливый, всегда чем-нибудь занятый.

Привалившись к тесовой стене землянки, он под лампой пришивал пуговицу к своему ватнику.

— Ведерникова и Сухонина к командиру, — сказал дежурный, просунув в землянку розовое от холода лицо.

Я поспешно вскочил и ударился головой о бревенчатый потолок. Алька аккуратно закрепил нитку, откусил ее зубами и только тогда пошел следом за мной.

Комвзвода сидел в соседней землянке. Певучим, окающим говорком владимирца он объяснил нам задание. Через реку перекинут полуразрушенный железобетонный мост. Сегодня утром, несмотря на наш огонь, немцы восстановили разрушенную часть моста и, очевидно, хотят во время атаки пустить по нему танки и артиллерию. Нам, мне и Альке, поручалось ночью взорвать мост.

— Сафонов хвалит вас обоих, говорит, способные ребята, — сказал, улыбнувшись, лейтенант. — Кроме того, мне известно, что вы старые друзья. Вот и решил послать вас вместе.

Я искоса посмотрел на Альку. Он был невозмутимо серьезен. Комвзвода вызвал дежурного и велел готовить все, что было нужно для нашей операции.

И вот уже над нашими головами рвется на части, как кусок коленкора, черное осеннее небо. К реке идет перепаханное снарядами поле с голым низкорослым кустарником. Холодная мокрая земля прилипает к сапогам. Мы молча тащим вдвоем тяжелый ящик с динамитом. Я не вижу лица Альки, но слышу его хриплое дыхание.

«Запарился, Цапля!» — злорадно думаю я, с трудом вытаскивая ноги из вязкой почвы и буксуя на каждом шагу. В это мгновение столб света обрушивается на нас, и, ослепленный, я закрываю глаза.

— Ложись! — свирепо бормочет Алька и изо всей силы толкает меня в спину.

Вобрав голову в плечи, мы неподвижно, как два земляных кома, лежим на земле, пока прожектор ощупывает нас со всех сторон. Это очень противное ощущение — лежать в луче прожектора. Но вот луч отодвигается, и мы с Алькой снова беремся за ящик и идем. До реки остается совсем немного, всего несколько десятков метров, но тут немцы вдруг открывают пальбу. Может быть, они что-то подозревают или палят просто так, на всякий случай. Тараторит пулемет, вокруг нас тоненько посвистывают пули, и мы то ползем на животе, то неподвижно лежим, распластавшись, стараясь вжаться в землю. Меня бьет дрожь — то ли от нетерпения, то ли от страха, я сам не знаю. Я грубо выдергиваю из рук Альки ящик, встаю и иду напрямик к реке. Алька хватает меня за ноги, цепляется за меня, и мне волей-неволей снова приходится лечь.

Меня душит злость.

— Трус! — говорю я громко. — Все о шкуре своей хлопочешь?

Я наклоняюсь к самому лицу Альки и вслух говорю ему все, что я о нем думаю. Я выбираю самые обидные, самые злые слова.

— Тс-с… — шепчет вдруг Алька и машет рукой у меня под носом. — Помолчи минутку…

Он не слушает меня. Его глаза и уши обращены к немецкому берегу. Там вдруг перестали стрелять. Холодный речной воздух ясно доносит шум моторов.

— Антракт, — шепчет Алька. — Надо пользоваться. Давай живей за мной! — И он ловко, быстро по-пластунски ползет вперед и тянет за собой ящик.

Я следую за его ногами. Иногда Алька останавливается, и я в темноте тыкаюсь лицом в мокрые комья земли, приставшие к его сапогам.

Вот уже и берег — высокий, обрывистый, с размытыми водой складками. Мы сползли вместе с мокрой глиной к самой воде. Здесь река казалась глубокой, и мне чудились в ней черные ямы и омуты. Алька уже сбрасывал ватник и подтягивал повыше пояс с оружием.

— Что же ты? Раздевайся, — сказал он мне.

Но я из упрямства не хотел следовать его примеру и полез в реку в ватнике. И сразу ледяная черная вода с оглушительным журчанием наполнила мои сапоги, стеганые брюки, пропитала низ куртки. Вода доходила мне только до пояса, но даже лицо у меня начало леденеть и заломило зубы. А потом это журчание, этот страшный плеск, который мы производили при нашем движении! Мне казалось, что этот плеск слышен даже на противоположном берегу и немцы и часовые, охраняющие мост, давно уже обнаружили нас и ждут только удобной минуты, чтобы нас пристрелить. А может, притаились под мостом и сейчас набросятся на нас, хотят захватить живьем…

Я изо всех сил старался что-нибудь разглядеть, однако впереди неясно проступало только что-то белое. Мы знали, что часть моста разбита снарядами и немцы укрепили эту часть бревнами и рельсами. Нам предстояло подобраться к свежему настилу и именно под него подложить динамит.

Алька раза два оборачивался и что-то шептал, но я не расслышал что. Вот, наконец, и мост. Стараясь двигаться неслышно, мы проскользнули под пролет. Пахло мокрым бетоном и водорослями. Река под мостом бежала быстрее, и полтуловища у меня совсем одеревенело. К тому же и рук своих я не чувствовал, так отмотал их ящик с динамитом. С трудом мы нащупали скользкий, узкий выступ под быком и встали на него, стараясь отдышаться. Положить ящик было некуда, и я с отчаянием думал, что вот-вот не выдержу и выроню его из рук.

— Держи, — сказал в эту самую минуту Алька.

Он сказал это одним дыханием, а мне почудилось, что он прочитал мои мысли. Но тут он взвалил мне на руки весь ящик, а сам вскочил мне на плечи. Это было так неожиданно, что я от двойной страшной тяжести пошатнулся и чуть не полетел в воду. Альки уже не было на моих плечах, он полз куда-то выше и вдруг повис над самой моей головой. Раза два меня хлестнул по лицу шнур, потом Алька пнул меня ногой и я понял, что нужно передать ему наш груз. Как я поднял один ящик, как его перехватил Алька, я теперь не помню и не понимаю. Наверное, в такие минуты физические силы человека удесятеряются, иначе никогда бы я такого не сделал. Но вот как чиркнуло у меня над головой — это я помню. И помню, как сполз на мои плечи Алька, свирепо дернул меня за руку и мы, торопясь, начали выбираться из реки.

Как я проклинал теперь свое упрямство! Мой ватник намок и тянул меня невыносимо. Я был точно в водолазном костюме, весящем целые пуды. Вот и берег — обрывистый, скользкий, желанный берег! Мы цепляемся руками за кочки, за землю, за клочки старой травы, мы так хотим поскорей выбраться наверх, уйти подальше от моста, попасть к своим!.. Но когда мы, наконец, влезаем на гребень, снова ударяет столб света, и нам обоим становится ясно, что теперь-то мы уж видны немцам, как на тарелке: два красноармейца в шлемах на обрывистом берегу.

— Поймали, — угрюмо бормочет Алька.

Он делает мне знак ложиться, но это уже бесполезно. Ночь сразу превращается в день. Взлетают ракеты, разрывы мин окольцовывают берег, река теперь совсем белая, пули бороздят воду, и, как от дождевых капель, на воде вскакивают пузыри. В детстве у нас была примета: когда на лужах от дождя вскакивают такие пузыри, значит дождь будет лить очень долго.

Я не успел додумать о дожде: что-то сверкнуло, точно распахнулась летка домны, и мне стало очень горячо и светло, и я на некоторое время ослеп, а потом, когда я прозрел, то увидел Альку, который что-то быстро делал с моими ногами и боком. Он нагнулся к моему лицу, заметил, что я смотрю на него, и, кажется, очень обрадовался.

— Жив? — торопливо сказал он. — Можешь держать меня за шею?

Я покачал головой, и от этого движения меня словно сунули в печку.

— Брось! Все равно крышка.

Но Алька крепко обхватывает меня, взваливает к себе на спину и на четвереньках очень быстро ползет по полю. Это то самое вспаханное поле, по которому мы ползли полтора часа тому назад. Оно и тогда показалось мне бесконечным.

Вдруг желтое пламя озаряет поле, земля качается и позади нас обрушивается лавина. Алькин голос, радостный, задыхающийся, говорит:

— Готово дело!

— Что готово? — Я еще не понимаю.

— Мост готов — взлетел! — объясняет Алька, весь трепеща от радости.

Но внезапно, я чувствую, что он вздрагивает и опадает подо мной.

Он очень долго лежит неподвижно и молчит, и мне становится страшно.

— Алька! — зову я. — Алька, Цапля, что с тобой?

И опять проходит очень много времени, пока, наконец, не раздается голос Альки, далекий, словно идущий из глубокой воды.

— Ничего, — говорит он, — я скоро, я сейчас…

И он снова ползет, таща меня на спине. Мимо нас идет ночь, идет время. Своего тела я совсем не чувствую, может быть, его даже нет. Немцы продолжают палить в нас, и лучи прожекторов снова мечутся по полю. В этих лучах, совсем близко от Алькиной головы, я замечаю голые ветки кустарника. Значит, скоро свои?!

Алька не отвечает мне, он ползет и ползет. Я опять слепну, и когда, наконец, прозреваю, мне вдруг становится удивительно спокойно и удобно.

Светает. Подо мной уже не спина Альки, а зеленые носилки, и мне видно лицо Сафонова, который идет рядом с санитарами.

— А где Алька? Сухонин где? — нетерпеливо спрашиваю я.

— Вон он, твой дружок. Всегда были соседями и в госпитале соседничать будете, — говорит Сафонов.

И я вижу рядом носилки, на которых несут очень бледного и серьезного Альку.

Он смотрит на меня.

— Помнишь, Алька, девиз: «Мужество побеждает все препятствия», — говорю я, радостно улыбаясь.

Нет, Алька не помнит такого девиза. Он морщит свои брови, такие хорошие черные брови, и очень старается припомнить, но не может.

— Серебряный щит, — напоминаю я. — Ну, помнишь твой серебряный щит?..

И тут Алька, видимо, вспоминает, потому что он вдруг краснеет и со своих носилок неловко протягивает мне руку.

— После налюбезничаетесь! — притворно свирепо кричит на нас Сафонов.

Но я не слушаюсь и сейчас же, сию же минуту говорю Альке, каким дорогим другом он стал для меня.

_____