Перламутровые предрассветные сумерки. Плоское пыльное небо с прилаженными к нему розовыми полосками облаков. Неровные их края топорщатся, а гладкие, вровень с горизонтом, мерятся с ним — кто глаже и прямее. Видно воткнутые в землю прутики лишённых листвы дерев, — ветер споро отряхнул их пучки о своё колено. Там же, вдали, частокол сосняка… Просто всё, без ухищрений.

По дороге, в сторону рассвета, коротая путь за неспешной беседой, шли двое.

— Говорят, в ком меньше мудрствований, в том больше мудрости, только простота не прямолинейность, но понимание смысла в размеренности побуждений разума его постичь. — Умничал один с рассеянным, несколько безразличным выражением лица.

— Эк, ты знатно завернул! — Уважительно ответствовал второй, но запнулся. Просёлочную дорогу промеж рекой и болотом преградили утки. Стая стояла молча. Явно горюя, прощаясь. Те, которые в первый раз, с плохо сокрытым нетерпением переминались с ноги на ногу, поглядывая на старших, коим были известны уже и тяжесть пути, и сладость возвращения домой. Привыкли утки к родному углу, в котором тебе простор и чистота речки, уют и сытость болота. Да только вот, охладевшее на время к округе солнце гонит их некстати с места. Не по злобе, не по прихоти, а в силу определённой им от природы судьбы.

Оправившись от удивления из-за неожиданной встречи, и не обнаружив в птицах беспокойства относительно своего появления, собеседники пробрались мимо стаи, и продолжили разговор.

— Просто истолковать тоску по родным местам привычкой, либо удобствами. Но будет ли то правдой?

— Так оно от веку так повелось, — каждый ищет, где слаще.

— Верно, только у всякого своя сладость. Уют не в тепле и покое, не в подручности всего нужного, но в сердечной расположенности к месту, в котором хочется обустроить себе гнездо, и отношение то больше безотчётно, нежели расчётливо.

— Ну, это довольно обидно, совершать нечто, повинуясь порыву, в котором не можешь дать себе отчёт!

— Ды-к, понятное дело. Куда как возвышеннее, прислушиваться к стороннему мнению, и делать вид, что оно твоё собственное.

Покуда путники упражнялись в красноречии, картина неба совершенно переменилась. Облака, понукаемы ветром, обрели солидную пышность, и с трудом скрывая слёзы, сорили на землю хлопьями то ли снега, то ли дождя.

Провожая уток в дальний путь, облака были шумливы и грустны, а птицы летели молча, приберегая радость до лучших времён, до возвращения на Родину весной.