I

— С какой радостью гляжу я на немытые оконные стёкла. Ни одна птицы не падёт бездыханной. Случись такие в моём дому при жизни бабушки, вот бы я получил от неё за это!

— Не понял, за что именно.

— Да что окна грязные!

— Ну, а птицы тут причём?

— Если окошко отмыть как следует, птицы. не разобравшись, бьются насмерть о прозрачные стёкла.

— И что, твоей бабушке было всё равно?

— В том-то и дело, что нет!

— Ты меня совершенно сбил с толку.

— Бабушка сперва отмывала стёкла с мелом, а после вешала чистые занавески. Они вздымались на сквозняке, будто паруса, и отпугивали птиц.

— И..?

— А я не терплю на окнах тряпок, посему просто не мою стёкол!

— Ох… затейник ты, однако.

— Лентяй!

— Ну, одно — другому не мешает. Знаешь, как говаривал один наш профессор?! «Учитесь быть ленивыми! Все открытия человечество совершило из желания облегчить себе жизнь.»

— Умный мужик.

— Без сомнения.

II

Я живу неподалёку от города, где родился. Проезжая мимо одной станции, которая до войны именовалась Сосновкой, всегда смотрю то место, где меня дожидались дед с бабой. Низенькая, почти квадратная бабка и чуть выше её — прямоугольная фигурка деда. Их было хорошо видно издали даже в сумерках. Маленьким я их точно такими и рисовал: квадрат подле прямоугольника. Взрослые восхищались моими рисунками и, похлопывая по плечу, говорили, что я, такой молодец — уже разбираюсь в арифметике. Но я нисколечко, ничегошеньки не понимал в ней, а просто рисовал дедов.

Их нет давно, но, когда проезжаю мимо Сосновки, так и кажется, — а вдруг стоят?! Придвигаюсь ближе к окошку, плющу нос о стекло, как бывало в детстве, ищу их глазами на пригорке, да плачу, от того, что не нахожу. И страшно, и хорошо…

— Страшно — понятно, а хорошо-то из-за чего?

— Воображаю, что встретить меня им помешал дождик, и они прячутся в беседке подле сарайчика, который снимают на лето под видом «усадьбы». На низеньком крепком столике нехитрая закуска, и то там, то сям мелькает из-под усов хитроватая усмешка деда. Он весь в заботах по хозяйству: очищает варёную свёклу и «моркошку», так шутливо он величает морковь. К обеду будет винегрет.

— Только и всего?

— Почему… Ещё чай.

А после, в полной уже темноте, не зажигая ни керосинки, ни свечи, ни даже простой лампы, деды поют на два голоса. Что именно, не спрашивай, не припомню, но выходило складно. Таковой же была и их семейная жизнь.

— Да, ладно. Все ругаются.

— Может быть, только мне не довелось слышать ни разу, чтобы они не то что ссорились, но просто повысили голос друг на друга.

***

Дома живы до поры, покуда загорается свет в окнах, словно в глазах, навстречу сумеркам, а люди, — пока не угасает сожаление о невозможности встречи с ними, и уходят лишь тогда, когда вовсе становятся ненужны.