КАВУНОВСКАЯ НОРА

Многие парижане помнят эту обаятельную брюнетку, державшую в Париже игорные клубы, где играли в джин-рамми. Позднее она уехала с мужем на Лазурный берег Франции и долгое время держала игорный дом в Жуан-ле-Пене, прежде чем, завершив все земные игры, упокоиться навеки под этими березами…

КАЗАЧКИН ЮРИЙ ПАВЛОВИЧ,

30.06.1899–5.05.1968

Юрий Павлович Казачкин был одним из участников «Православного дела», созданного поэтессой, монахиней и богословом матерью Марией.

До войны «Православное дело» спасало тела и души бесприютных и голодных русских бедолаг, в войну пыталось спасти от гибели евреев, пряча их и выдавая им документы о крещении. За это мать Мария, юный ее сын Юра Скобцов, отец Димитрий Клепинин, Ф. Т. Пьянов и Ю. П. Казачкин отправлены были нацистами в лагерь. Ю. П. Казачкин был последним, кто смог проститься в подземном лагере «Дора» (Бухенвальд) с умирающим отцом Димитрием и посланным на смерть Юрой Скобцовым. Из лагеря он вернулся больным…

КАЗЕМ-БЕК НАДЕЖДА ГЕННАДЬЕВНА,

26.02.1881–1.02.1943

Можно посочувствовать бедной Надежде Геннадьевне. Ее сын, вождь младороссов (глава), блестящий оратор, шармер, авантюрист Александр Казем-Бек уже в начале 30-х годов флиртовал с советской разведкой, с русскими, немецкими и итальянскими фашистами, потом был замечен в кафе во время переговоров с советским агентом А. Игнатьевым, в результате чего его популярное движение было скомпрометировано. В начале войны он был недолгое время в немецком лагере, потом уехал в США, где преподавал русский язык, поддерживал связи с ЦРУ, РСХД, Московской патриархией и еще Бог знает с кем, а после войны перебрался в СССР. Все эти скачки и предательства (по мнению автора книги «Призрачная Россия» М. Горбовой) «приводили в отчаяние его семью и были сурово осуждены старыми друзьями и всей русской эмиграцией».

Гр. КАПНИСТ АЛЕКСЕЙ,

9.10.1916–1993

В годы эмиграции граф Алексей Дмитриевич Капнист занимал во Франции пост вице-президента Объединения зарубежных обществ страхования против пожара. Его отец, граф Дмитрий Павлович Капнист, был в России депутатом Четвертой Государственной думы, а дед, Павел Алексеевич, – тайным советником, сенатором, попечителем Московского учебного округа. Дед супруги Алексея Дмитриевича Капниста (урожденной Смирновой) был некогда священником русского посольства в Париже, а отец – капитаном корвета русского императорского флота.

В одной из своих мемуарных книг («Татьяна») дочь княгини Васильчиковой Татьяна де Меттерних вспоминает похожего на седого ежика, толстенького, быстроглазого графа Капниста, который был таксистом в Париже и любил бродить по парижским толкучкам («блошиным рынкам»), где он безошибочно выбирал из груды разложенной на тротуаре, зачастую битой посуды настоящий старинный фарфор. Он покупал и склеивал эти битые тарелки, которые потом украшали стены его тесной квартирки в неказистом, дешевом доме парижского предместья. Бродя по «блошиным рынкам», граф бередил свои воспоминания о прежней жизни в Одессе, где его коллекция старинного фарфора славилась на весь город.

Мемориал казачьей славы в Сент-Женевьев-де-Буа

КАРТАШЕВ АНТОН ВЛАДИМИРОВИЧ,

профессор, 1875–1960

Сын шахтера из уральского поселка Киштьма, Антон Владимирович Карташев, окончив семинарию в Перми и духовную академию в Петербурге, где он был оставлен в должности доцента, стал одним из крупнейших историков Русской церкви. Академию он оставил в 1905 году, не желая мириться с ее консерватизмом, служил позднее в Петербургской публичной библиотеке, потом преподавал на Высших женских курсах. A.B. Карташев был председателем Религиозно-философского общества и активно выступал за обновление русской церковной жизни. Вскоре после Февральской революции он стал обер-прокурором Святейшего Синода и бескорыстно ратовал за упразднение этой должности. В тот же самый год он стал министром вероисповеданий Временного правительства и членом Поместного собора Русской Церкви. Он был арестован после Октябрьского переворота, три месяца провел в тюрьме, а в начале 1919 года уехал через Финляндию в Париж, ибо большевистский режим он не жаловал. За рубежом А. Карташев стал одним из организаторов русского студенческого христианского движения, сыгравшего столь славную роль в религиозной жизни эмиграции, и последовательным борцом за единство христианских церквей.

Он участвовал в экуменических конференциях в Англии и Шотландии и был одним из основателей Свято-Сергиевского богословского института, в котором затем на протяжении 35 лет преподавал историю Русской Церкви. В 1959 году вышли его двухтомный монументальный труд «Очерки по истории Русской Церкви» (в Москве переиздан в 1991 году), а также богословский трактат «Воссоздание Святой Руси». A.B. Карташев был блестящим представителем зарубежного ренессанса Православной Церкви, и никогда еще, пожалуй, русское богословие не было таким свободным и плодотворным, как в тот межвоенный период в Париже.

Кн. КАСАТКИН-РОСТОВСКИЙ ФЕДОР НИКОЛАЕВИЧ,

поэт, 14.11.1875–22.07.1940

В начале 30-х годов на левобережной парижской улице Кампань-Премьер, помнившей и Бодлера, и Анн де Ноай, и Модильяни, и Маяковского, открылся Русский интимный театр, возглавляемый бывшей артисткой петроградского Малого театра Диной Никитичной Кировой. Репертуарной частью в театре ведал муж Д. Кировой, князь Федор Николаевич Касаткин-Ростовский, известный поэт, а репертуар в театре был по большей части классический: Островский, Чехов, Тургенев. Сам князь нередко выступал с чтением своих стихов в различных эмигрантских собраниях. По рождению он принадлежал к одной из самых старых семей России, которая вела свой род от Константина Ростовского, старшего сына Всеволода Большое Гнездо. Окончив Пажеский корпус, князь Федор Николаевич служил в Семеновском полку, был ранен в годы Первой мировой войны, воевал против большевиков в рядах Добровольческой армии, в Новороссийске сам сформировал Свободно-гвардейский полк, чтобы бороться с Махно и красными, а в 1923 году через Болгарию и Сербию добрался в Париж. Дорогой этому блестящему офицеру лейб-гвардии довелось работать грузчиком, что нашло отражение в его стихах:

Еще до революции князь издал несколько сборников стихов (первый вышел, когда князю было 24 года). В эмиграции он продолжал писать стихи и пьесы. Интимный театр его жены Д. Кировой пользовался успехом в Париже, играли в нем известные актрисы, такие как Наталья Лисенко. В последние годы князь тяжело болел, а умер вовсе еще не старым.

Похоронив мужа, Дина Никитична Кирова еще долго играла в различных русских труппах Парижа. После Второй мировой войны она устроилась кастеляншей («бельевой дамой») в русский детский дом и помогала детям ставить самодеятельные спектакли.

КАТУАР (ур. ЛОМАН) АЛЕКСАНДРА НИКОЛАЕВНА,

1864–1952

КАТУАР АНДРЕЙ ГЕНРИХОВИЧ, 1890–1976

КАТУАР И (J,—Р.), умер в 1979

Жители Москвы и Подмосковья, которым доводилось ездить по живописной Дмитровской дороге, отлично помнят это французское название станции на выезде из Москвы – Катуар. Мой сверстник, профессор Никита Струве, рассказывал мне, что его дед со стороны матери Андрей (он же Генрих) Катуар был обрусевшим французом, купцом первой гильдии. Бабушка Никиты Струве, Александра Николаевна (она была из обрусевшего немецкого рода фон Ломанов), умерла в Париже, а матушка H.A. Струве, Екатерина Андреевна Катуар, вышла замуж за сына Петра Бернгардовича Струве, Алексея Петровича. Струве были тоже из немецкого рода, а немецких фамилий, как Вы уже могли убедиться за время нашей кладбищенской прогулки, здесь великое множество. Обрусевшие немцы были придворными, военными, большими патриотами России и верными слугами русского императора. Впрочем, Петр Струве был уже интеллигентом и патриотом иного поколения.

Парижский врач И. Катуар звался уже по-французски Жан-Пьером. Тетушка же Никиты Струве, Ольга Андреевна, сестра его матери, вышла замуж за журналиста из «Последних новостей» Арсения Ступницкого, который возглавил после войны просоветские «Русские новости». Впрочем, колебаний такой амплитуды в семье Катуаров-Струве, пожалуй, больше не было, если не считать, конечно, былой эволюции самого патриарха – Петра Бернгардовича Струве.

КЕДРОВ НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ,

профессор СПб. консерватории, 1871–1940

КЕДРОВ НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ, 1905–1981

Николай Николаевич Кедров-старший преподавал в Петербургской консерватории и в придворной певческой капелле. После революции основанный им еще в 1897 году квартет Кедрова обосновался в Париже и отсюда разъезжал по всему миру с концертами. H.H. Кедров был также одним из основателей Русской консерватории в Париже и автором нескольких произведений церковной музыки. После смерти Николая Николаевича-старшего квартет возглавил его сын, тоже Николай Николаевич. Мне доводилось несколько раз навещать в Медоне дочь H.H. Кедрова, певицу Наташу Кедрову. Она пела в опере, в хоре и в русских ресторанах. У нее было замечательное низкое контральто. У нас с ней были общие (географически общие, но с разрывом в полвека) воспоминания о Коктебеле. Она там гостила у М. Волошина. В дар коктебельскому музею Наталья Николаевна передала собрание волошинских акварелей.

Другая дочь H. Н. Кедрова, Лиля Кедрова, была замечательной киноактрисой. Это она – старая француженка в знаменитом фильме «Грек Зорба».

КЕЛДЫШ ИГОРЬ МИХАЙЛОВИЧ,

10.05.1892–24.02.1968

Игорь Келдыш был художником-гримером в кино. И если Жану Ренуару (скажем, для фильма «На дне»), Александру Корде, Александру Грановскому или Жаку Тати нужен был гример, они звали Игоря Келдыша (или Армавира Шахатуни, или Бориса Карабанова, или Рахматова, или Яблоновского), потому что русские художники в кино – это был высший класс… Вряд ли многие помнят нынче во Франции о решающей роли русских изгнанников в возрождении французского кино 20-х годов XX века.

КЕЛЬБЕРИН ЛАЗАРЬ ИЗРАИЛЕВИЧ,

23.11.1907–28.12.1975

Лазаря Кельберина многие знали на довоенном Монпарнасе: он был человек общительный, присутствовал на всех заседаниях, сборищах, вечеринках… Он играл на рояле, сочинял стихи, писал статьи и – общался. «На мою память, он ничего значительного не произвел, – вспоминает В. Яновский, – хотя сочинял стихи и болтал непрерывно… Однако многие влиятельные поэты – Иванов, Злобин, Оцуп – относились к Кельберину с вниманием». Яновский явно завидует приятелю: «Кельберин, мистически настроенный, многократно сочетался законным браком: одной из его ранних жен была Лидия Червинская». Лёлик считал, что «ранние» и новые его жены должны помогать друг другу выжить, и создавал для них нечто вроде профсоюза жен. Поэтому одну из «ранних» жен, поэтессу Л. Червинскую, Лёлик поселил в Ла Фавьере с семьей своей новой жены, красивой Натальи Оболенской. Лично мне тоже довелось познакомиться в Париже с одной совсем еще не старой француженкой, носившей редкую фамилию Кельберин – в парижской школе, куда поступила моя дочка. «Вы не дочь того Кельберина?» – спросил я у дамы-учительницы. «Я была его студенткой, – сказала она, – Теперь я его вдова. Поэтому я и преподаю русский язык».

КЛЯГИН АЛЕКСАНДР ПАВЛОВИЧ,

1884–1952

Когда с виллы Бельведер в Грасе Бунины переехали в годы войны на виллу Жаннета, их соседом оказался богатый русский инженер и предприниматель Александр Клягин. «Мы часто коротали… время в наших долгих беседах… – вспоминал позднее И. Бунин. – Без конца рассказывал он мне в эти часы и о своей удивительной жизни – с живостью тоже совершенно удивительной для его возраста». Если бы Бунин слушал внимательнее, он бы отметил, что этот Клягин на самом деле не так уж стар, во всяком случае, лет на 14 моложе самого Бунина…

Бунин побуждает Клягина писать прозу. Но, конечно, не только одиночество и занимательные истории «русского американца» притягивали на миллионерскую виллу обедневшего писателя-академика, совершенно трагически переживавшего скудость военного питания: «Нынче у нас за обедом голые щи и по три вареных картошки. Зато завтракали у Клягина – жиго, рис, все плавает в жиру». К жирной пище с обильной выпивкой 73-летний Бунин относился одобрительно: «Вчера завтрак с Верой у Клягина. Он читал 2 рассказа. Второго я совсем не слыхал – выпил за завтр. рюмку мару и стакана 3 вина, за кофе 2 рюмки коньяку и полрюмки ликеру – и сидя, спал. Придя домой, спал от 6 до 10. В 11 лег и проспал еще часов 10. Переутомление. Нельзя мне так пить».

КЛЯЧКИНА РОМА СЕМЕНОВНА,

22.01.1902–22.10.1959

Вера Семеновна Клячкина говорила мне, что эти стихи молодой Владимир Набоков посвятил ее старшей сестре Роме. Он был в нее влюблен в Берлине. К сожалению, Вера Семеновна смогла вспомнить всего две строчки из этого стихотворения…

Рома обладала сильным характером и была очень способная. Отец-юрист прочил ей блестящую адвокатскую карьеру. Но учиться ей не пришлось – революция, переворот, одна война, другая, изгнание… Многие члены семьи погибли еще в России. Иные сумели бежать за границу. В Берлине Романа Клячкина работала во французском посольстве, как и будущая жена В. Набокова Вера Слоним. Может, именно Вера и привела ее на вечер стихов Набокова. Владимир Набоков заметил Рому, познакомился, встречался с ней и, если верить Вере Семеновне и некоторым из биографов, делал ей предложение. Вера Семеновна вспоминает, какой он был удивительный, юный Володя: «худенький, как жердочка, и весь точно стремился вверх». (Младшую сестру, Веру, он даже не замечал, она была совсем девочка, Лолита.) Набоков понравился и Роме, но она отказала ему, потому что была тогда влюблена в другого поэта: звали его Нижат Нихат, он был турок, стихи писал по-французски, был поклонник Леконта де Лиля. Но выйти за турка родители Роме не разрешили (мало того, что поэт, – еще и турок), она уехала в Париж и там даже слегла от горя… Потом она поправилась, жила в Париже, работала, дружила с матерью Марией, участвовала в работе ее «Православного дела», которое до войны спасало от голода русских бедняков, а во время оккупации – бедолаг-евреев, обреченных на смерть. На ее счастье, Рома гостила в Перигоре у третьей из сестер Клячкиных, когда в «Православное дело» на рю Лурмель явилось гестапо и арестовало мать Maрию, ее сына и ее помощников. Была у Ромы еще и четвертая сестра, которая была замужем за адъютантом Пилсудского, Болеславом Венява-Длугошевским.

Могила вдовы, сына и невестки адмирала A.B. Колчака

КНЯЖЕВИЧ НИКОЛАЙ АНТОНИОНОВИЧ,

свиты Е. И. В. генерал-майор, 1871–1950

КНЯЖЕВИЧ (урожд. ОБУХОВА) ЕКАТЕРИНА БОРИСОВНА,

1891–1954

Генерал его императорского величества свиты Николай Антонионович Княжевич командовал некогда Крымским полком, а потом был Таврическим губернатором – пост высокоответственный, потому что царская семья проводила лето в Крыму. Николай Антонионович был по происхождению серб, а супруга его Екатерина Борисовна была из Обуховых (приходилась кузиной знаменитой певице Н. Обуховой). Супруги доживали свой век в старческом доме, но не любили сидеть сложа руки и оба нашли себе приработок на русском кладбище. Екатерина Борисовна оформляла металлические дощечки с именами для временных крестов, а генерал нанялся в помощники к садовнику, бывшему своему сослуживцу и подчиненному, полковнику К. Баженову. Целые дни сидел генерал в белом колониальном шлеме на зеленых могилках и подстригал дерн специальными ножницами.

КОЛЧАК СОФЬЯ ФЕДОРОВНА,

вдова адмирала, Верховного правителя России,

1876–1956

КОЛЧАК РОСТИСЛАВ АЛЕКСАНДРОВИЧ,

сын адмирала, 1910–1965

КОЛЧАК (ур. РАЗВОЗОВА) ЕКАТЕРИНА АЛЕКСАНДРОВНА,

невестка адмирала, 1910–1975

Семья расстрелянного большевиками в 1920 году в Иркутске адмирала A.B. Колчака, который в 1916–1917 годах командовал Черноморским флотом, а в 1918-м объявил себя Верховным правителем России.

КОНОВАЛОВ АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ,

1875–1949

Прогрессивный предприниматель (он уже в 1900 году на своих текстильных предприятиях ввел девятичасовой рабочий день), либерал, политик, депутат четвертой Думы от партии «прогрессистов» и масон Александр Иванович Коновалов был в первом и четвертом Временном правительстве России министром торговли и промышленности, а также товарищем (то есть заместителем) премьер-министра Керенского. В эмиграции примыкал к Милюкову и был председателем правления лучшей эмигрантской газеты «Последние новости», которую редактировал Милюков. Коновалов возглавлял также одно время Союз Земств и городов (Земгор) и был председателем Союза общественных организаций.

КОРНИЛОВ ФЕДОР ДМИТРИЕВИЧ,

1864–1945

Когда предприимчивый Рыжиков собрался открыть в Париже свой первый ресторан, он объявил, что у него в «Эрмитаже» будет царский повар Федор Дмитриевич Корнилов. И если даже Федор Дмитриевич не был на самом деле штатным личным поваром последнего русского императора (как заявляла об этом ресторанная реклама), это все же был повар высочайшего класса. Когда в царском дворце принимали Пуанкаре, Корнилов хлопотал у плиты, он же обливался потом на торжествах по случаю 300-летия Романовых. Герцог Лейхтенбергский возил Корнилова в 1900 году на Всемирную выставку в Париж… Сюда и вернулся Корнилов 20 лет спустя эмигрантом, чтобы обрести мировую славу. Рыжиков, пригласив в свой «Эрмитаж» «царского повара», запустил его имя в первую свою рекламу вместе со звучными именами цыганской примы Нюры Масальской, ее кузенов и кузин из хора – Саши Масальского, Володи Михайлова и Маши Сувориной… «Дорогой длинною да ночкой лунною…» Остальное найдете в романах Набокова, Хемингуэя, Ремарка, Кесселя…

Был потом и свой ресторан у Корнилова. Уже в 1924 году он ушел из «Эрмитажа» под своды своего собственного «Осетра» на Пигаль…

Париж 20–30-х годов без русских кабаре, без кухни Федора Корнилова не истинный Париж. Потому что не одни только русские певцы, князья, министры, модельеры и красавицы-балерины составляли тогда славу европейской столицы, но и ее русские повара. Среди них едва ли не первым среди равных был Федор Дмитриевич Корнилов.

КОРОВИН КОНСТАНТИН АЛЕКСЕЕВИЧ,

23.11.1861–11.09.1939

КОРОВИНА АННА ЯКОВЛЕВНА,

8.03.1873–20.04.1947

КОРОВИН АЛЕКСЕЙ КОНСТАНТИНОВИЧ,

умер в декабре 1950

Константин Коровин, похороненный здесь рядом с женой и сыном Алексеем, был в России (да и во Франции тоже) не только известным живописцем и графиком, но и прославленным театральным художником. Совсем еще молодым Константин Коровин вошел в Абрамцевский кружок Саввы Мамонтова, увлекся сценографией, оформлял вместе с Врубелем и Малютиным оперы «Садко», «Снегурочка», «Псковитянка». Что касается его живописи, то Коровин, по мнению художественных критиков, сделал решительный шаг к импрессионизму.

В 1899–1900 гг. Коровин оформлял Русский павильон на Всемирной выставке в Париже и был удостоен ордена Почетного легиона, Большой премии, двух золотых и нескольких серебряных медалей. В те же годы он выставлялся на выставках «Мира искусства». Вплоть до своей эмиграции (в 1923 году) он также преподавал и участвовал в общественной работе. В Париже Коровин занимался живописью, выставлялся в парижских галереях, оформлял театральные спектакли, но также и много писал – рассказы, очерки, мемуарные книги (о встречах с Чеховым, Шаляпиным, Врубелем).

Картины Коровина были очень популярны в Париже, едва ли не первым он начал писать ночные Бульвары. Известный парижский фотограф Е. Рубин рассказывал мне, что, к огорчению его отца Е И. Рубина, продававшего картины Коровина, с годами картины эти становились хуже, ибо художник повторял себя, гнался за заработком и беззаботно пропивал деньги с Шаляпиным. Е. Рубин рассказал мне, как Коровин брал его, совсем еще молодого, в игорный дом на Бульвары: с ним было так интересно, с Коровиным, он был удивительный рассказчик. Однако судьба его сына-калеки причиняла ему много горя…

Век Коровин кончил вполне печально, в старческом доме. Еще печальнее кончил жизнь сын Константина Коровина, Алексей Константинович, тоже художник, учившийся у отца, писавший под его руководством декорации, до эмиграции тоже участвовавший в выставках, а позднее работавший «под отца». Еще в раннем возрасте Алексей Константинович потерял в результате несчастного случая обе ноги, и несчастью этому противостоял с трудом. В 1950 году он покончил жизнь самоубийством (ему было всего 53 года).

В молодые годы супруга Константина Коровина, Анна Яковлевна Коровина (урожденная Фидлер), была хористкой в частной опере Саввы Мамонтова.

КОЧУБЕЙ (урожд. ЗАКРЕВСКАЯ) АННА ИГНАТЬЕВНА,

22.01.1987–22.11.1941

Анна Игнатьевна Кочубей (урожденная Закревская) была дочерью сенатского чиновника Игнатия Платоновича Закревского. Двойняшка-сестра Анны Игнатьевны, Александра (Алла), жила во Франции и была замужем за французом Муленом. Однако по-настоящему знаменитой, знакомой всем читающим россиянам стала ее младшая сестра Мария (Мура) Закревская, вышедшая первым браком замуж за погибшего позднее, в годы Гражданской войны, И. А. Бенкендорфа, а потом за барона Будберга: это ей посвящен биографический роман писательницы Нины Берберовой – «Железная женщина». В берберовской истории Муры Будберг наиболее романической и наименее, на наш взгляд, правдоподобной представляется нам история с помощником Дзержинского Петерсом, который пылко мечтает овладеть какой-нибудь настоящей княгиней из числа арестованных (в данном случае Мурой Закревской), а овладев ею, выпускает ее на волю, да еще вместе с ее возлюбленным, британским шпионом. Однако освобождение молодой женщины после успешной вербовки в органы представляется вполне правдоподобным. Вскоре после освобождения М. Закревская становится возлюбленной и секретарем Горького, уезжает с ним за границу, уговаривает его вернуться в Россию, однако сама остается на Западе и связывает свою жизнь с Гербертом Уэллсом, а в самые страшные времена России, приехав к изголовью умирающего Горького, привозит в Москву (после нажима и угроз со стороны органов) хранившийся у нее в Лондоне архив Горького (таков один из самых драматических эпизодов книги Н. Берберовой).

Во время моего первого странствия по Италии я набрел однажды на деревушку Чиконья в Тоскане (между Флоренцией и Ареццо), где жил сын, милейший Павел Иванович Бенкендорф (Поль). Он рассказал мне, что его мать, которую он перевез из Англии в Италию, скончалась в этой деревушке незадолго до моего приезда, после того как «случайно» сгорел стоявший близ деревенского дома фургон с ее бумагами (которые всегда так беспокоили Москву)… Еще год спустя в Лондоне мне довелось познакомиться и с симпатичной сестрой Павла – Татьяной Александер, дочерью М.И. Будберг-Закревской. Не думаю, чтобы дети Марии Игнатьевны были посвящены в разведтайны баронессы. Еще меньше знала о них, вероятно, ее сестра Анна, которая была замужем за Василием Васильевичем Кочубеем, некогда мировым судьей, уездным предводителем дворянства, депутатом Четвертой думы. Анна умерла совсем еще не старой, оставив сына, которого звали, как и отца, Василием Васильевичем. Сын Анны Игнатьевны Закревской-Кочубей прожил на свете всего 26 лет и умер, оставив молодую вдову Елену (урожденную Ладыженскую) и маленького сына (его тоже звали Василием). Елена вышла вторым браком за искусствоведа Андрея Дмитриевича Шмемана, который стал добрым отчимом младшему Василию, а мне – добрым советчиком в моих кладбищенских и генеалогических розысках, ибо А.Д. Шмеман председательствовал в Союзе русских кадетов в Париже и заседал в административном совете архиепископата. Что до младшего Василия Кочубея, его пасынка, то он стал профессором геологии и преподавал в бразильском университете. Кстати сказать, кроме высокого общественного положения и тяги к образованию, род Кочубеев издавна славился своим богатством, и это отмечал еще А. С. Пушкин («богат и славен Кочубей»). Обитателям нынешней Ниццы об этом напоминает роскошная кочубеевская вилла, подаренная княгиней городу и ставшая государственным музеем искусства…

КРАСНОВА (урожд. НЕВЕРОВСКАЯ)

НАДЕЖДА МИХАЙЛОВНА,

13.08.1896–22.06.1943

Скончавшаяся в 46 лет Надежда Михайловна Краснова была женой Семена Краснова, который приходился племянником знаменитому казачьему генералу, журналисту, популярнейшему в эмиграции писателю и историку Петру Николаевичу Краснову, с 1943 года возглавлявшему в Германии казачьи войска. В мае 1945 года в Австрии он был выдан английским командованием советским войскам вместе со многими тысячами казаков и двумя тысячами казачьих офицеров, а в 1947 году был предан в Москве мучительной казни. Племянник Петра Николаевича, Семен Краснов, был также казнен.

КРИВОШЕИН ИГОРЬ АЛЕКСАНДРОВИЧ,

штабс-капитан л.-гв. конной артиллерии, армия генерала Врангеля, узник нацистских и советских концлагерей, участник движения Сопротивления, инженер,

1899–1987

Даже этот поразительный намогильный список жизненных этапов моего соседа по парижскому жилью в 13-м округе Игоря Кривошеина не исчерпывает всех подвигов, порывов, увлечений, заблуждений и трагедий его жизни. Воистину это была жизнь героического (и трагического!) сына века.

Игорь Александрович был третьим из пяти сыновей Александра Васильевича Кривошеина, известного государственного деятеля, министра-реформатора и соратника Столыпина до революции, а после нее – премьер-министра правительства Врангеля в незабываемую, поистине историческую эпоху полуострова Крым. Как и другие сыновья А. В. Кривошеина, Игорь Александрович получил хорошее образование, был выпускником Пажеского корпуса, знал европейские языки. Он успел повоевать против немцев в Первую мировую войну, а потом и против большевиков – в Гражданскую, на которой он сражался в деникинской армии и под Перекопом у Врангеля. Кончил Игорь Кривошеин войну в чине штабс-капитана лейб-гвардии конной артиллерии, из Крыма эвакуировался вместе с отцом. В Париже И. А. Кривошеин закончил образование, получил диплом инженера-электротехника, нашел хорошую работу, женился на Нине Алексеевне Мещерской. Как и его молодая, энергичная жена, как и многие «эмигрантские дети» из «хороших семей», Игорь Александрович переживал кризис переоценки твердой антибольшевистской позиции отцов, испытывал ностальгическое чувство «вины перед родиной», сблизился с движением «младороссов», искавших нового пути в красных и коричневых идеологиях (и нередко попадавших в объятия красно-коричневых идеологов и разведок). Искал он ответа на свои сомнения и в ложе благородных русских масонов. Не исключено, что именно там он попал в орбиту «ловцов душ»… А потом грянула новая война. Вместе с другими русскими эмигрантами (по большей части масонами) Игорь Александрович попал в лагерь Компьень. Впрочем, всех, кроме евреев, оттуда скоро выпустили. Лагерь завершил антифашистское воспитание Игоря Кривошеина. Он становится активным участником Сопротивления, устанавливает в оккупированной Франции связь с английской разведкой и сотрудничает со «Свободной Францией» де Голля. Связным его становится младший брат Кирилл.

Валентин Серов

Портрет художника Константина Коровина

И вот однажды… Помню, как потрясла меня в его передаче эта история, рассказанная им на мирных тропинках парижского парка Шуази, что на полдороге между его и моим домом. Был жаркий полдень. Моя годовалая доченька перебирала у газона грязный парковый песок, голос Игоря Александровича звучал тихо, ровно, но мне слышалась в нем неизжитая боль… Однажды в оккупированном Париже он встретил на улице друга студенческих лет, немца. На немце была ненавистная нацистская форма, он был уже майор, и когда Игорь сказал ему, как все это страшно, как горько, немец с жаром признался, что он тоже ненавидит тирана Гитлера, что он тоже хотел бы бороться против него… При следующей встрече Игорь Александрович передал майору Бланку список вопросов, присланный из Лондона. Ну а потом провокатор выдал их обоих, и майора Бланка сразу поставили к стенке. Может, это воспоминание о погибшем немце и дребезжало болью в голосе моего собеседника. Татьяна Осоргина-Бакунина говорила мне, что ее старый друг И. А. Кривошеин до смерти не мог забыть этого немца, винил себя в его гибели… Самого Игоря отправили в Бухенвальд, оттуда в лагерь смерти Дахау. Он выжил, но вернулся домой чуть живой. А Париж кипел в те месяцы: русская эмиграция переживала патриотический подъем – подъем слепого патриотизма, вызванного счастливой русской победой. Столпы эмиграции и масонства, заслуженные борцы с большевизмом пошли с повинной в советское посольство! Герой Сопротивления Игорь Кривошеин становится вскоре во главе движения русских, а потом и «советских патриотов». У него впечатление, что, как бывало в лагере, они продолжают борьбу против общего врага. Его не смущает, что борьба идет теми же подпольными методами, что и в лагере. Только сегодня некоторым из историков приходит в голову, что, возможно, уже и в немецких лагерях были советские профессионалы-подпольщики из органов (как, скажем, во французской компартии верховодили профессионалы-подпольщики из «органов» и Коминтерна). Многие тысячи русских берут в ту пору во Франции русские паспорта. Однако, пригласив брать паспорта, советские власти не спешат пустить их на родину. Эти «советофилы» могут пригодиться и здесь. Им объясняют, что возвращение еще надо «заслужить», надо «послужить», «поработать», «оправдать доверие». Новые «советские патриоты» захватывают бывший штаб русско-фашистской администрации на улице Гальера. Дом становится центром советской разведки. В ту пору коммунистический профсоюз, готовясь к захвату власти в стране коммунистами, пускает под откос первый французский поезд, и французское правительство, выдворив из Матиньона министров-коммунистов, идет на крайние меры. Оно высылает из Франции два десятка активных «советских патриотов»-«возвращенцев», имеющих советские паспорта. Заслуженный герой французского Сопротивления Игорь Кривошеин попадает в их число. Он выслан. Сперва чекисты держат его в пересыльном лагере в Восточной Германии, потом впускают в Россию. За ним едет семья. Начинается новый, русский период жизни Кривошеиных в страшной (ныне, похоже, забытой и даже беспамятно воспеваемой) сталинской России 40–50-х годов. Полунищета и нищета, квартирные трудности, униженное положение обманутых «ре-эмигрантов», которые у всех на подозрении, вечная и повсеместная слежка и, наконец, снова лагерь. Игорь Кривошеин был арестован – на сей раз КГБ, как английский шпион, как французский шпион, как монархист, масон и злейший враг советской власти, интересам которой ему довелось служить. Восемнадцать месяцев жестокого следствия на Лубянке, после которого постановлением Особого совещания приговор: десять лет лагеря по статье 58-4 Уголовного кодекса («сотрудничество с международной буржуазией»). Для Кривошеина начинаются лагерные муки – сперва описанная у Солженицына марфинская «шарашка», но потом уж и настоящие лагеря, описанные тем же Солженицыным по чужим рассказам, а еще страшнее – Шаламовым… Озерлаг в Тайшете… Игорь Александрович вышел на свободу лишь после смерти Сталина. Его сын Никита окончил к тому времени институт, но потом… Я помню, как приятель по Инязу испуганно шепнул мне в Москве, что арестован наш бывший студент Никита Кривошеин. Три года исправительно-трудовых лагерей (по статье 58–10, часть 1) за «шпионаж в пользу Франции», точнее, за интервью корреспонденту «левой» газеты «Монд»: три года в Дубровлаге (в Мордовии) и четыре года в Малоярославце, за сотым километром.

В 1974 году Кривошеины вслед за вышедшим из лагеря, вынужденным уехать Никитой вернулись во Францию… С Игорем Александровичем мы стали видеться в начале 80-х годов, когда я поселился в 13-м округе Парижа, близ его дома. Только что умерла его жена Нина Алексеевна. Игорь Александрович был грустен, потерян. Судьба России волновала его по-прежнему.

КРИВОШЕИНА НИНА АЛЕКСЕЕВНА,

1895–1981

Откликнувшись на исходе своих дней на призыв А.И. Солженицына, парижанка Нина Алексеевна Кривошеина (урожденная Мещерская) написала для «Всероссийской мемуарной библиотеки» парижского издательства «ИМКА-пресс» одну из интереснейших книг о русской эмиграции и о советской жизни конца 40–50-х годов («Четыре трети нашей жизни»). Женщина была талантливая, энергичная, да и судьба выпала супругам Кривошеиным удивительная. К тому же, пройдя через все испытания, прожила Нина Алексеевна, несмотря на хрупкое здоровье, долгий век – жила и во дворцах, и в коммунальных лачугах советской провинции, а в конце жизни жила по соседству с нашим домом, в 13-м округе Парижа, на краю «Чайнатауна»…

Отец Нины Алексеевны, Алексей Павлович Мещерский (из той ветви Мещерских, что не имела княжеского титула), был инженер, энергичный предприниматель, богач, банкир, директор Сормовского, а потом Коломенского заводов. Была у Нининой семьи большая квартира в Петербурге, появились уже у красивой образованной девушки первые поклонники – будущий знаменитый экономист и богослов Кирилл Зайцев, композитор Сергей Прокофьев… После Октября последовали арест отца (и угроза расстрела), ночной побег за границу по льду Финского залива, а за рубежом – первый брак, через год – развод и второй брак. Вторым браком Нина Алексеевна вышла за Игоря Кривошеина, сына бывшего царского министра, соратника Столыпина, а позднее врангелевского премьер-министра Александра Кривошеина. Эмигрантское странствие – Белград, Константинополь, Ницца – временно завершилось в Париже. Игорь Александрович выучился на инженера и нашел работу, Нина Алексеевна стояла за стойкой своего ресторанчика близ русского собора (у нее там пела Лиза Муравьева, а подпевал за столиком младший сын Льва Толстого Михаил Львович), были встречи, концерты, путешествия по Европе в своем автомобиле. Позднее появился сын Никита (и конечно, взяли ему няню)… И вот однажды, году в 1931-м, родственник графа Адама Беннигсена, Миша Чавчавадзе, привел молодую, любопытную, энергичную Нину в кафе «Ле Вожирар», в 15-м районе Парижа, где проживало много русских: «так я попала к младороссам и так… там и осталась». Эта веселая фраза, произнесенная Ниной Алексеевной на девятом десятке лет, неплохо передает легкость тогдашних решений молодой женщины. Впрочем, Нина Алексеевна пытается дать и некоторые объяснения тогдашнего успеха младоросской партии в аристократических и интеллигентских верхах эмиграции:

«Младоросская партия оказалась единственной новой, то есть не дореволюционной партией, партией, родившейся в эмиграции… Был ли это просто ответ на новый социальный фактор тридцатых годов XX века – фашизм? Да, конечно, это отчасти так и было, и в 1935–36 гг. как белый, так и красный фашизм довольно-таки ярко и четко выявили свои гадкие мордочки среди Младороссов».

Проще говоря, младоросские теории примыкали и к нацизму, и к национал-большевизму, причем «вождь» вел тайные переговоры и с русскими фашистами из Германии, и с агентами ГПУ…

Эти откровения былой «младоросской» активистки и ее ощутимо уцелевшие до старости симпатии очень показательны. Все, кто поверил этим фальшивкам, дорого заплатили за свои увлечения и легковерие. В первую очередь Нина Алексеевна Кривошеина.

В конце 1947 года муж Нины Алексеевны за свою подозрительную активность был выслан из Франции в Россию, и вскоре семья последовала за ним… Уже на борту электрохода «Россия», шедшего в Одессу, Нина Алексеевна заметила, что советские члены экипажа смотрят на «возвращенку» как на ненормальную. Ну а действительность провинциальной России превзошла все ожидания семьи: лишения, голод, холод, убожество жизни, организованное и добровольное стукачество, произвол властей, приемные КГБ, арест мужа, лагерь, потом арест подросшего сына…

Один из самых внимательных читателей мемуарной книги H.A. Кривошеиной, ее друг Н.В. Вырубов сказал в этой связи о судьбе русских «возвращенцев»: «…уехавшим было еще хуже. Кто сгинул в лагерях, кто бедствовал, во всяком случае все подверглись преследованиям. Это было подло, заманивать людей в страну, зная, что они там никому не нужны, да и не приспособлены к советской жизни».

КРЫМОВ ВЛАДИМИР ПИМЕНОВИЧ,

20.07.1878–6.03.1968

Владимир Пименович Крымов прожил на свете почти 90 лет и больше 50 из них издавал свои книги, а журналистикой занимался больше 70 лет, ибо еще студентом Петровско-Разумовской земледельческой и лесной академии он начал печататься в московских газетах, а в 30 с небольшим совершил деловую поездку в Южную Америку и не упустил при этом случая прогуляться по обеим Америкам. Впрочем, и о делах он не забывал тоже, этот поразительно деловой россиянин. Он взял подряд на печатание почтовых марок для Венесуэлы, поставлял русскому двору американские машины «линкольн», знал всех во дворцах и в деловых кругах… Он успел поработать коммерческим директором знаменитой газеты А. Суворина, три года издавал журнал «Столица и усадьба». В апреле 1917 года В. П. Крымов двинулся с женой в кругосветное путешествие, странствовал два года и описал свое странствие в книге «Богомолы в коробочке». В ту пору этот выходец из бедной прибалтийской семьи был уже «почти миллионером». Позднее он умножил в Берлине свое состояние удачным участием в германо-советской торговле. С приходом к власти фашистов он перебрался во Францию, поселился к пригороде Шату и волновал воображение бедных эмигрантских собратьев слухами о несметном своем богатстве. Однако он не давал себя разорить бесчисленным просителям… В годы войны помогал, впрочем, талантливому И. И. Тхоржевскому.

Его произведения (а их было множество) часто переводили в Англии. Последний свой большой роман («Завещание Мурова») он издал в Нью-Йорке в 1960 году (82 лет от роду). Крымов писал его в годы оккупации, уже почти ослепший.

Не только богатством своим, но и работоспособностью и долголетием превзошел он бедных своих эмигрантских собратьев. Впрочем, эти завидные качества все же не сделали его видным писателем эмиграции.

КУЗНЕЦОВА МАРИЯ,

1880–1966

Мария Николаевна Кузнецова родилась в Одессе (где женщины от века были так красивы), в семье знаменитого художника Миколы Кузнецова, который написал несколько дочкиных портретов (наряду с портретами Чайковского, Шаляпина, Направника, Васнецова, Поленова) и который сам позировал многим собратьям по искусству (казак с повязкой на лбу в «Запорожцах…» Репина – это он, и палач, и дьявол на картинах того же Репина – тоже он). П. И. Чайковский и часто бывавший в одесском доме художника Илья Мечников отмечали, что девочка-то у Миколы Кузнецова растет гениальная певунья. Выйдя замуж за сына акварелиста Альберта Бенуа и переехав в Петербург, Мария начинает брать уроки у итальянского певца Марти, и вскоре, в 1904 году, она дебютирует в роли Маргариты («Фауст» Гуно) в антрепризе князя Церетели. Ее приглашают на пробу голосов в Мариинский театр, и уже через год, в 1905-м, она становится солисткой прославленной Мариинки. Она растет не по дням, а по часам и напряженно учится, у всех – у мэтров, у партнеров, у Шаляпина, у Тартакова, у А. Петровского, у Направника… Она обратилась за советом о движении на сцене к Ольге Преображенской, и та открыла в ней талант балерины. Репертуар Марии Николаевны расширяется, и тут она воистину неукротима. Она первой поет партию Февронии (Римский-Корсаков) в Петербурге и Клеопатры (Ж. Массне) в Монте-Карло. Она знакомит русскую сцену с «Таис» Массне, и очарованный ею французский композитор пишет для нее оперу.

В 1918-м она покинула Россию, а в 1919-м была солисткой сразу в двух театрах – в датском и шведском. Она создает собственный театр миниатюр, а позднее ее новый муж, племянник композитора, банкир и миллионер Альфред Массне, помогает ей открыть в Париже свой оперный театр – «Русскую оперу». В ее театре были лучшие певцы, лучший хор и лучший балет (под руководством Фокина), работали такие режиссеры, как Санин и Евреинов, такие художники, как Билибин и Коровин… Театр Елисейских полей, где шли спектакли ее труппы, не вмещал всех желающих. Потом были Мадрид, Мюнхен, Милан, завоевание Южной Америки. В 1934 году Париж отметил тридцатилетие ее триумфов. Позднее, поселившись в Барселоне, она еще консультировала театры, давала уроки…

Генерал от инфантерии, видный участник Белого движения, председатель Русского Общевоинского союза эмиграции Александр Павлович Кутепов в январе 1930 года был похищен на парижской улице оперативной группой советской разведки…

КУТЕПОВ АЛЕКСАНДР ПАВЛОВИЧ,

1882–1930

Александр Павлович Кутепов окончил гимназию в Архангельске, потом пехотное училище, участвовал в Русско-японской войне и был «за оказанные боевые отличия» переведен в лейб-гвардии Преображенский полк. В годы мировой войны он был награжден многими боевыми орденами, командовал в чине полковника гвардии Преображенским полком. Отдав приказ о его расформировании, А. П. Кутепов вступил в Добровольческую армию, оборонял Таганрог с одной офицерской ротой, под Екатеринодаром стал командиром Корниловского полка. После взятия Новороссийска он был назначен Черноморским военным губернатором и произведен в генерал-майоры. В 1919 году был произведен в генерал-лейтенанты «за боевые отличия» во время Харьковской операции, позднее прибыл в Крым и командовал Первой армией. При эвакуации Крыма он был назначен помощником главнокомандующего и произведен в генералы от инфантерии «за боевые отличия». В 1928 году, после смерти генерала Врангеля, великий князь Николай Николаевич поставил генерала Кутепова во главе Русского Общевоинского Союза. Генерал Кутепов возглавил тайную борьбу против большевистской России. В этой тайной войне профессионалы из ГПУ очень скоро переиграли отважного боевого генерала, засылая к нему многочисленных агентов, создавая (в рамках операций «Синдикат-2», «Трест» и др.) фальшивые монархические союзы на советской территории, завлекая его в авантюрные операции. Врангель довольно рано понял, что Кутепов попал в ловушку, и порекомендовал ему прекратить эту бессмысленную, жертвенную, трагическую деятельность. Генерал Кутепов не внял указанию старшего по званию и продолжал играть в игры ГПУ. Обманутыми ГПУ оказались не только знаменитый Шульгин, но и племянник Врангеля «евразиец» Арапов, и многие другие. После смерти Врангеля Кутепов остался хозяином положения и продолжал эту наперед проигранную игру в терроризм. В середине января один из агентов ГПУ (де Роберти) раскрыл Кутепову, что им манипулирует советская разведка и что на него самого готовится покушение. Охрана Кутепова была усилена. Но на воскресенье (26 января 1930 года) генерал дал выходной своему шоферу и телохранителю и, выйдя из дома у себя в 7-м округе Парижа, отправился пешком к обедне в церковь галлиполийцев. По дороге он был похищен оперативной группой советской разведки. Он был то ли переправлен в Марсель на борт советского корабля, то ли убит в машине и похоронен где-то в саду пригородной виллы…

КУТЕПОВА (урожд. КУТТ) ЛИДИЯ ДАВИДОВНА,

1888–1959

В 1930 году муж Лидии Давидовны, генерал Кутепов, был посреди дня похищен агентами ГПУ на парижской улице и убит. Но жизнь продолжалась, и беды Лидии Давидовны Кутеповой на этом не кончились. Ее сын Павел подрос и в годы войны принял участие в борьбе против большевиков на стороне немцев, 20 лет от роду был взят в плен в Сербии. Присужден к смертной казни, которая была заменена ему 25-летним тюремным заключением, из которых он пробыл в знаменитой Владимирской тюрьме 10 лет.

Он вышел из тюрьмы по реабилитации, был поселен в Иванове, где женился, а расставшись с женой, маялся без работы по Москве. Там он встретился со знаменитым агентом А. Казем-Беком, который пристроил его на работу в хитрый отдел московского патриархата, где трудился и сам. В 1958 году Павлу была даже разрешена (вернее, доверена) краткосрочная поездка в Париж. Понятно, что он вернулся из этой поездки в Москву, где и умер в 1983 году. Не исключено, что бедной Лидии Давидовне удалось взглянуть на сына хоть перед смертью.