Крузенштерн получал письма с берега Белого моря. Он сочувственно улыбался: офицеры так и рвались в кругосветные походы. Ежели бы всех удовлетворить, так каждое лето не меньше десятка кораблей уходили бы из Кронштадта. А нынче, в восемьсот тринадцатом году, снимется с якоря лишь один, тот самый «Суворов», на который метил его молодой друг. Полноте, пусть потерпит. На «Суворов» назначен Михайло Лазарев, достойный капитан, с большим будущим. А для Отто найдется дело; пусть-ка потерпит…

Все лето обдумывал Иван Федорович план большой научной экспедиции и в конце августа представил Румянцеву тщательно переписанный документ, заключенный в переплет и названный: «Начертание путешествия для открытий, сочиненное флота капитаном Крузенштерном».

В «Начертании» говорилось: экспедиция должна попытаться отыскать тихоокеанское начало Северо-западного прохода, то есть, совершив полукругосветное плавание из Кронштадта в Берингов пролив, пробиваться на север вдоль берегов Аляски.

Иван Федорович некрепко верил в удачливость будущих путешественников, но замечал, что экспедиция, даже не решив главной задачи, все равно будет очень и очень полезна для географии и естествознания, ибо она доставит «любопытные известия» и о полярных областях (Берингов пролив, Аляска), и об островах южной части Тихого океана.

Особенно большие надежды возлагал капитан Крузенштерн на Южное море — так зачастую называли в то время Великий, или Тихий океан, в дальних далях которого таились неизведанные острова и архипелаги.

Наконец, автор «Начертания» справедливо подчеркивал, что экспедиция, снаряженная Николаем Петровичем Румянцевым, будет сильно отличатся от прежних морских путешествий, предпринятых европейцами. Экспедиция эта, писал Крузенштерн, не преследует никаких корыстных целей, а диктуется одной лишь любовью к научным исследованиям…

И вот снова сошлись они в зале с высоким лепным потолком, с окнами, выходящими на Неву. Румянцев положил рядом с собой переплетенное «Начертание». Крузенштерн, сидя в кресле с золоченой спинкой, держал в руках аспидную доску и грифель.

Итак, план путешествия составлен, предварительные расходы определены. Кого же избрать исполнителем славного предприятия? И тогда Крузенштерн впервые назвал в доме на Английской набережной имя лейтенанта Коцебу.

Очень способный моряк. Что? Нет, его, к сожалению, нельзя нынче пригласить. Он в Архангельске. В плаваниях уже, слава богу, десять лет. Молод? О, это-то и нужно. У молодых больше рвения, больше энергии. У них горячая кровь. Кроме того, он уже был в кругосветном вояже. Умеет производить астрономические наблюдения и вычисления по ним. Да, важно. Вот англичане все еще не доверяют хронометрам. И совершенно напрасно. Он, Крузенштерн, знает цену этому инструменту и приохотил Коцебу пользоваться хронометрами, равно как и изучать муссоны, прибрежные ветры, течение. А ведь кто не имеет всех перечисленных им сведений, не может надеяться окончить путешествие с желаемым успехом. Что он думает об экипаже? Экипаж следует набрать из военных моряков. Известно, что наши матросы лучшие в свете.

«Я, — быстро писал Крузенштерн, — шесть лет был в английском флоте. И много дивлюсь искусству тамошних моряков. Однако избрал бы для опасного предприятия одних только русских».

Румянцев поднялся и отошел к окну. Нева в лучах заходящего солнца казалась окрашенной кровью. Мелкие волны плескали о гранит набережной. На другой стороне реки виднелись дома Васильевского острова. Седые волосы Румянцева шевелил ветер. Ветер приносил вечернюю свежесть и запах речной воды.

Николай Петрович прошелся по залу. Ну, что же, он добьется перевода Коцебу на Балтийский флот, попросит у морского министра (правда, после отставки он страсть не любит ездить ко двору и к министрам) командировать Ивана Федоровича в Лондон для закупки астрономических приборов у Баррода и Гарди, новейших карт и книг у Арроусмита или Горсбурга. А по пути Иван Федорович заедет в финский город Або и сговорится с корабельным мастером Разумовым о постройке брига. Тот бриг нарекает он «Рюриком»…

С тех пор как лейтенант получил известие о предполагаемой экспедиции, он жил лихорадочным ожиданием. Но даже при тогдашней почтовой связи письма приходили все же скорее, нежели дела делались в петербургских канцеляриях. Наконец, в архангельское адмиралтейство дотащилось распоряжение отрядить флота лейтенанта Отто Евстафьевича Коцебу на Балтику.

Но Белое море уже и впрямь сделалось белым: в бухтах — тяжелые ледяные панцири, в открытом море — дрейфующие льды, куда ни глянь, до горизонта, за горизонтом, вокруг — метель. Можно б, думал Коцебу, перезимовать в Архангельске, а летом… Что — летом? Будет ли еще летом корабельная оказия в Кронштадт? Одному богу то ведомо.

И лейтенант решил добираться сухопутьем.

Путь был не близкий. Лошади бежали, потряхивая гривами и звучно фыркая; звенели бубенцы, под высокой дугой коренника лопотал колоколец, и казалось, что он без устали вторит словам, выгравированным по старинному обыкновению на его медном бочке: «Купи, денег не жалей, со мной ездить веселей… Купи, денег не жалей, со мной ездить веселей…» Заяц-русак выскочит на дорогу, прижмет уши да и задаст стрекача. Ямщик на облучке перекрестится — дурная-де примета — и подстегнет лошадей…

Лейтенанту люба шибкая езда. Он завернулся в овчину, прикрыл глаза, и все те же мысли проходят в его голове: как-то примет Румянцев? Согласится ль послать? Иван Федорович обещал… Да вдруг канцлер откажет, как отказали господа директоры почтенной Российско-Американской компании… «Суворов»-то давно уж в море, идет нынче где-то в Атлантике… Как-то примет Румянцев?.. Согласится ль?..

Коцебу думалось: чем скорее он будет в столице, тем быстрее отправится в экспедицию, хотя знал, что еще год-полтора потребуется на подготовку к ней. И все же казалось, что он может не поспеть к сроку (какому? кто его назначал?) и тогда — баста, упустит случай… Он понукал ямщика.

— У-у, барин, куда-а спешишь? — ворчал ямщик. — Все там будем. — Но лошадей погонял, надеясь на чаевые.

Петербург начался полосатым шлагбаумом:

— Пожалуйте-с подорожную!

Шлагбаум скрипя поднялся. Кибитка въехала в город; Коцебу открылась знакомая прямизна проспектов, каменные ряды домов, решетки, горбатые мостики над замерзшими каналами… Ямщик свернул в Малую Морскую и осадил у трактира «Мыс Доброй Надежды».

Лейтенант скорым шагом вошел в трактир. Глаза его сияли. Он велел подать рябчика и водки.

— За добрую надежду! — сказал он удивленному половому и осушил большую граненую рюмку.

Даже Ревель не радовал, даже он, этот милый, тихий, опрятный городок его детства.[1] Пусть себе гордо взирают башни Вышгорода и шпиль Олай-кирки вонзается в небо; пусть красиво и торжественно звучит органный хорал в старой церкви, окруженной каштанами; пусть белесое море сто-то ласково шепчет прибрежным камням и, отбегая, дарит им дрожащую, сверкающую пену. Что ему до того?

Вот уже несколько месяцев, как Коцебу на Балтике. Уже свиделся он и с Крузенштерном и с Румянцевым. Глухой старик пытливо всматривался в него, точно в душу проникал своими умными глазами, а на переносье у него лежала складка. Свидание было непродолжительным. Румянцев сказал, что решение свое он сообщит письмом.

Крузенштерн передал потом, что Николай Петрович остался доволен молодым моряком и очень хвалил рвение, с которым тот стремился к делу. Но хвалить-то он хвалил, а письма все еще не было. На беду и самого Ивана Федоровича не было ни в Петербурге, ни в Кронштадте: в мае командировали его в Лондон. И вновь, как в прошлую архангельскую зиму, томительная вереница дней.

Но всему же на свете, как говорится, бывает конец — худой или добрый. Пришел конец и ожиданию. Счастливый конец! Лейтенант схватил перо.

«Письмо вашего сиятельства, — писал он Румянцеву, — принесло мне неописанную радость. С получением его мне казалось, что я уже плаваю на «Рюрике», борюсь с морями, открываю новые острова и даже самый северный проход; но, опомнясь, нашел, что еще далеко от сей цели. Главная моя забота есть та, чтобы корабль сооружен был прочным образом; медная обшивка есть один из важнейших пунктов и потому приступаю к ней прежде всех. «Рюрик» будет обшиваться медью в Абове…»

Письмо из Ревеля помечено 6 июня 1814 года. С этого дня лейтенант Коцебу с головой уходит в подготовку к дальнему, рассчитанному на несколько лет, плаванию.

Он уехал в Або. Небольшой финский город, расположенный в Замковом фьорде, по берегам светлой речки Аура, был очень хорош. Быть может, он казался таким оттого, что Коцебу приехал туда в прекрасном расположении духа, полный энергии и жажды деятельности. Впрочем, Або действительно был хорош со своими гранитными берегами, с корабельными мачтами в гавани Бокгольм, с шестивековым замком, где кочевали тени жестоких рыцарей и белокурых коварных дам.

Но самым привлекательным местом в Або была, конечно, верфь. Когда лейтенант приблизился к ней, его взволновал смешанный запах дерева и смоленой пеньки, канифоли, красок, серы. Он вдохнул этот запах, и в памяти его встал Архангельск, краснолицый Курочкин, ладная работа бородатых плотников.

Коцебу познакомился с мастером Разумовым, с которым Крузенштерн, выполняя поручение Румянцева, столковался о постройке брига. Одним своим видом мастер внушил доверие лейтенанту: большой, плечистый, неторопливый; да и народ на верфи был под стать Разумову: честные финны, неутомимые и молчаливые.

Весь вечер просидел Коцебу на квартире мастера. Чертежи будущего корабля лежали перед ними на столе. За окном плыл белесый свет; в палисаднике благоухали табаки.

Договорившись о внутреннем расположении судна и о том, чтоб завтра ж приступить к изготовлению такелажа, блоков и бочек, Коцебу ушел. На дворе была белая балтийская ночь. В каменистом русле вызванивала светлая речная вода. Коцебу глубоко вздохнул и вслух сказал:

— Хорошо!

Он опять ждал. Но теперь уже спокойно. Главное свершилось: Румянцев согласился, морской министр без возражений отпустил его в плавание на «Рюрике».

Он ждал теперь окончания кампании, чтобы выбрать на эскадре лучших матросов для «Рюрика»; набор был разрешен правительством, но лейтенант предполагал проводить его лишь по добровольному согласию.

Балтийская эскадра вот-вот должна была вернуться из плавания в Англию и во Францию. Англию русские корабли посетили в дни празднеств по случаю окончательного разгрома Наполеона; после торжеств они вышли из Темзы, отсалютовав военно-морской базе Ширнесс, и взяли курс на французский порт Шербур, где приняли на борт гвардейские части, бравшие Париж.

Теперь эскадра была на пути домой. Возвращался, стало быть, и бриг «Гонец», которым командовал старый приятель Коцебу Глеб Семенович Шишмарев; лейтенанту очень хотелось уговорить Шишмарева перейти на «Рюрик», хотя он и немножко боялся, что тот не согласится быть вторым «после бога»: Шишмарев получил производство в лейтенантский чин годом раньше «Коцебу», да и вообще дольше его служил во флоте, а с этим в те времена очень и очень считались. Впрочем, зная покладистый, веселый нрав Глеба, Коцебу был почти уверен, что он примет его предложение. Ведь пошел же Юрий Федорович Лисянский под начальством Крузенштерна, а Юрий Федорович тоже был старше, да и нрав у него порывистый, крутой.

Эскадра пришла и встала на зимовку в Ревеле и в Кронштадте. Коцебу приступил к набору добровольцев. Их оказалось больше чем достаточно.

Начался восемьсот пятнадцатый год. Разумов сообщал из Або, что такелаж и блоки уже изготовлены и он с артелью приступил к закладке киля.

Прошли веселые святки, ударили крещенские морозы.

В ревельских домах трещали печи, и над высокими крышами столбом поднимались дымы. Час был послеобеденный; горожане благодушествовали у очагов, кто посасывая трубку, кто прихлебывая черный кофе; и разговоры были послеобеденные — ленивые, с зевотой: о том, сколь еще продержатся морозы да как было об эту пору в прошлый и позапрошлый годы…

Вдруг на улице послышался высокий заливистый озорной голос:

И грянул басовитый хор с двухпалым присвистом:

В окнах домов показались головы в вязаных колпаках и чепцах.

Небольшой отряд моряков проходил по Ревелю в сторону Нарвской дороги. Позади тянулись сани с поклажей; полозья вминали в снег зеленые лапки хвои, которой были посыпаны ревельские улочки.

Давно уже не слышны были ни песня, ни визг санного полоза, а ревельцы все еще гадали, зачем да куда прошли матросики, и жалели людей, которых гонят бог весть для чего в этакую холодину.

Мало кто из горожан знал, что нынче, 22 января 1815 года, команда Отто Коцебу выступила в пеший переход Ревель — Петербург — Або. Команда шла к верфи, где стучали топоры сноровистой артели корабельного мастера Разумова.

Неделю шел Отто Коцебу с матросами до Петербурга. Шли весело, вольно, будто и не ждал их впереди долгий путь морями-океанами, в неизведанные северные края.

В Петербурге семь дней отдыхали. Коцебу встретился с Глебом Шишмаревым. Лейтенант был извещен, что Глеб согласен отправиться на «Рюрике». И вот Шишмарев обнимал друга Отто, сиял круглым добродушным лицом.

И снова команда шла по заснеженной дороге. Ветер с моря нес колючий снег. Сосны гудели сердито и густо. Скрипели полозья обоза.

Лейтенанты шагали вместе с командой. Они пытливо приглядывались к матросам. Сравнительно небольшой пеший марш мог послужить некоторой проверкой. К их радости, никто не жаловался. Напротив, матросы не уставали шутить, подбадривать друг дружку. Народ был на славу — рослые здоровяки, служившие на море уже не один год. Только вот корабельный кузнец Сергей Цыганцов к вечеру заметно приуставал. Но и он в ответ на тревогу лейтенантов отшучивался:

— Помилуйте, ваше благородь, не привычен я к сухопутью…

Около шестисот верст отделяло Петербург от Або. Двенадцать дней шли моряки. Наконец сквозь взыгравшую метель увидели они желтые огоньки Або.

И лишь ступили на городские улицы, как шаг сам собою сделался легче, неодолимо потянуло в комнатную теплынь, где можно скинуть шинели, разуться и спросить у застенчивой хозяюшки горячей воды и хрустящее полотенце.

Команда Коцебу присоединилась к разумовской артели. Топоры на верфи застучали бойчее, звеня в морозном воздухе. Пар поднимался над артелью, и тот же заливистый голос, что запевал в Ревеле лихую походную песню, теперь выкрикивал:

— Ра-аз-два, взяли! Е-еще ра-азик!