Когда вечер начал окрашивать небо на востоке пурпурными красками, лодка «Fortunato»[56] вернулась в гавань с уловом — не таким большим, как накануне, но достаточно увесистым, чтобы обеспечить едой и возможностью для обмена капитана Атаназку, Монбазеле и Грейтхауза. Все они шли по пирсу, закатные солнечные лучи еще грели их кожу, а глаза еще щурились от воспоминаний о солнце… и об облаке красного тумана, которое недавно окутывало все вокруг и даже на время поглотило лодку.

— Что это такое? — спросил Хадсон, когда находился посреди тумана. Ему казалось, он уже видел нечто подобное прежде, но не мог вспомнить, где именно. Он был настолько ошеломлен этим событием, что даже не сразу вспомнил о языковом барьере, мешавшем остальным членам экипажа понять его вопрос. В ответ остальные лишь пожали плечами и вернулись к своей работе. Однако Хадсона по-прежнему беспокоил этот инцидент, и его настроение нельзя было назвать приподнятым. В красноватом сумраке ему снова почудился приторно-сладкий запах войны, и он заметил тени солдат, сражавшихся на призрачном поле боя.

Этим утром, направляясь к гавани, он услышал звук, похожий на рев какого-то зверя, доносившийся, как он полагал, издалека, с северо-востока. Хадсон подошел к другому рыбаку, чтобы спросить, что это могло быть, но его снова осенило, что он не может ни задать вопрос, ни получить на него ответ. При этом он заметил, как несколько других мужчин, также держащих путь к лодкам, остановились и прислушались, а, когда звук затих, принялись переговариваться между собой. На пирсе в это время поднялась какая-то суматоха, голоса звучали непривычно гневливо. Хадсон был в растерянности, с трудом улавливая суть происходящего, но он сумел разобрать, что накануне одна из лодок пропала — от нее остались только веревки, свисавшие в воду.

Экипаж «Fortunato» тоже вел себя не так, как вчера: Монбазеле — улыбчивый мужчина с большими зубами — сегодня был мрачнее тучи, а болтун Ханса был молчаливой тенью самого себя.

Затем, прежде чем приблизилась красная волна, раздался громкий, отдающийся отовсюду эхом треск на другой стороне острова, и рыбалка остановилась. Хадсон и команда молча наблюдали, как над Голгофой поднимается столб дыма из далекого вулканического конуса. После этого обзор затуманило красное облако, и грубый голос Атаназку вывел всех из ступора приказом вернуться к работе — не понадобился переводчик, чтобы понять эту команду.

Весь день работа велась вяло. Хадсон стоял на корме, наблюдая за поднимающимися парами из вулкана, в панике думая, что над островом нависла угроза уничтожения, и этот рай — его новый дом — скоро будет утерян навсегда. Атаназку сильно хлопнул его по плечу и пробормотал что-то утешающим тоном.

Что ж, может, вулкан пробуждается время от времени? В конце концов, он ведь создал Голгофу, разве нет? Возможно, он просто ослабил внутреннее давление и скоро снова погрузится в сон.

Остальные члены команды, казалось, были не сильно обеспокоены. Даже Флореску завел одну из своих песенок, хотя сейчас к нему никто не присоединился. Хадсон пожал плечами и вместе с остальными вернулся к вытаскиванию сетей.

На берегу Атаназку заплатил двумя рыбами за апельсины для своей команды. Хадсон как раз чистил фрукт, когда какой-то мужчина знакомым хриплым голосом сказал ему:

— Мне нужно с вами поговорить.

Хадсон обернулся и увидел наполовину скрытое маской лицо Маккавея ДеКея, одетого в бледно-голубой костюм и остроконечную шляпу с синим пером. Шляпа восхитила Хадсона: для него было очевидно, что ДеКей начал понемногу перенимать моду островитян.

— Немедленно, — сказал ДеКей и жестом отозвал Хадсона в сторону. Команда бросила на ДеКея несколько любопытных взглядов, но он быстро перестал их интересовать, и они двинулись дальше с апельсинами в руках и уловом за плечами.

— Я ждал, когда вы вернетесь, — сказал ДеКей. — Произошла одна досадная ситуация.

Хадсон продолжил чистить апельсин.

— Что за ситуация?

— Это касается Брома.

— Брома?

Он имеет в виду Фалькенберга? Брома Фалькенберга. Когда Хадсон в последний раз видел своего старого боевого товарища? Кажется, это было довольно давно. Несколько дней назад?

— Сегодня утром перед рассветом, — продолжил ДеКей, — Бром ворвался на ферму и убил двух человек.

Хадсон собирался откусить кусок апельсина, но освободил рот, оставив фрукт лишь слегка надкушенным.

— Он зарезал мужчину и его пятнадцатилетнего сына. Жена и дочь были свидетелями этого. Затем Бром взял немного еды и украл лошадь. Он поскакал на северо-запад. Хадсон, он сошел с ума.

— Бром… убил двух человек?

— Своим мечом, — кивнул ДеКей. — Фрателло рассказал мне об этом после того, как другой фермер привез женщину и девочку в город. Описание убийцы не оставляет никаких сомнений.

— О, Боже! И что теперь будет?

— Фавор направил меня через Фрателло. Он попросил взять нескольких человек и вернуть убийцу обратно. Я подозреваю, что его выслушают, осудят и повесят.

Хадсон опустил взгляд на апельсин и вспомнил оранжевую палатку. Внезапно он повернулся и вышвырнул фрукт прямо в море и резким нервозным движением вытер руку о штанину.

— Я знаю Брома. Если он зашел так далеко, он не позволит привести себя обратно. Даже если вы сумеете отыскать его, он, скорее всего, перебьет весь поисковой отряд. Он хороший… был хорошим солдатом. Нет… он так просто не сдастся.

— Согласен. Я не знаю, что случилось с моими людьми, но единственные двое, которых я сумел найти, не справятся с этой задачей. Фавор говорит, что это моя ответственность, и он — как и я — боится, что Бром может убить снова. У вас есть какие-нибудь идеи, что могло стать причиной его помешательства?

Хадсон напрягся и задумался. Его разум был затуманен, но, словно в дурном сне, к нему приходили воспоминания о том, как Бром стоял перед ним в темноте и говорил: для таких старых солдат, как мы — для таких старых воинов — правда очевидна, не так ли?

Какая правда? — услышал он собственный вопрос.

Что война никогда не закончится. Что всегда есть враг, с которым можно вступить в бой. Ведь если его нет, то какая польза от нас в этом мире?

— Он забылся и утратил свой разум, — покачал головой Хадсон. — Это все, что я могу сказать.

ДеКей кивнул. Некоторое время он смотрел на темнеющее море и молчал, а затем продолжил:

— Кто-то должен привлечь его к ответственности. Ситуация вышла из-под контроля, но контроль нужно вернуть. Вы согласны?

— К чему вы клоните?

— Вы знаете, к чему. Из всех нас вы понимаете его лучше всех. Вы такой же, как он. Я бы попросил вас взять с собой Мэтью, найти Брома и хотя бы попытаться вернуть его.

— Он живым не дастся.

— Может быть, нет. А может быть, и да. Вы могли бы попробовать… как-нибудь достучаться до него. Послушайте меня, — сказал ДеКей с непривычным чувственным жаром в голосе, — я совершал ужасные вещи. Я запятнал свою честь и честь своей семьи. Здесь… в этом месте… я не хочу запятнать себя еще больше. Не хочу быть ответственным за новые смерти. Я боюсь, что Бром может убить снова. Что бы ни владело его разумом — воспоминания о войне или нечто, скрытое еще глубже, — я чувствую, что должен помочь остановить его. Я не знаю, что им овладело. Но я знаю, что буду совершенно бесполезен, если попытаюсь просто убедить его вернуться и предстать перед правосудием. Но вы… и Мэтью… у вас могло бы получиться.

— Я теперь рыбак, — сказал Хадсон. — Не солдат.

— Согласен, но ведь вы были солдатом. Если б я попросил Мэтью пойти в одиночку, он сделал бы это, чтобы спасти еще одну невинную жизнь?

— Бром разрубил бы Мэтью на куски до того, как мальчик даже успел бы увидеть приближающийся меч.

— Это не ответ на мой вопрос. Он бы пошел, если б его попросили?

— Оставьте Мэтью в покое, — угрожающе произнес Хадсон.

— Кто-то должен пойти. Я? Это равносильно тому, чтобы идти прямо в лапы смерти. Один Мэтью? То же самое. Но если пойдете вы с Мэтью… Вы старый солдат и знаете, что у Брома на уме. Я полагаю… что готов умолять вас сделать это для меня.

— Вам бы вряд ли хотелось так пачкать костюм.

— На моих руках уже давно достаточно грязи, — сказал ДеКей. — Я не хочу больше смертей на моей… — он помедлил, подбирая слово, — совести. Не могли бы вы попробовать убедить Брома вернуться? Прошу вас.

Хадсон глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Он посмотрел на запад на последние лучи уходящего солнца, прежде чем море поглотило их.

— Я сомневаюсь, что смогу найти его, — сказал он наконец. — Он наверняка хорошо спрячется.

— Если кто-то и может его найти, то только вы. Вы же знаете, что это так.

Хадсон кивнул. Он снова почувствовал запах гари, сильно напомнивший ему смесь пороха, обожженной плоти, горячей крови и самой сути жестокой войны.

— Оставьте Мэтью в покое. Ничего ему не говорите. Вам понятно?

— Как скажете, — согласился ДеКей.

***

Все приготовления были сделаны. С первыми лучами солнца Хадсону подадут лошадь, и у него будет проводник на ферму, где произошел инцидент. Была надежда, что оттуда он сможет выйти на след убийцы.

В комнате Фалькенберга, где хранилось оружие, перевезенное с «Немезиды», ДеКей предложил Хадсону пистолет, мешочек с порохом и предметы первой необходимости для стрельбы.

Хадсон посмотрел на протянутое оружие.

Hej, gudden! — Ему показалось, что он слышит насмешливый голос Брома где-то неподалеку. Только трус попытался бы пристрелить своего старого боевого товарища, как бешеного пса.

Хадсон прошел мимо ДеКея к ряду мечей, прислоненных к углу, и выбрал рапиру с красиво изогнутым итальянским цевьем и филигранной рукоятью.

Если кому-то суждено умереть, — подумал он, — лучше уйти с шиком.

В любом случае, с пистолетом попыток будет меньше.

— Он не вернется живым, — сказал Хадсон, и у него сложилось впечатление, что он говорит про самого себя.

С первыми лучами солнца Хадсон вскочил на пегую лошадь, которую привели для него и поставили перед дворцом. Рапира была вложена в ножны и приторочена к седлу сбоку. В небо поднималась струйка серого дыма от вулкана. Поодаль от Хадсона ждал седобородый мужчина на другой лошади — его проводник к месту убийства.

ДеКей вышел проводить его, и, когда Хадсон взял поводья, человек в полумаске погладил животное по боку и сказал:

— Сильная лошадь. Хороший костяк у этой породы.

— Разбираетесь в лошадях? — спросил Хадсон.

— Немного, — ответил ДеКей и поднял взгляд на Хадсона. В золотом глазу блеснуло солнце. — Спасибо вам, что делаете это.

— Я сделаю все, что будет необходимо, — ответил Хадсон. Он не мог больше ничего сказать. Жестом он велел своему проводнику трогаться в путь и последовал за ним.

Тропинка повлекла их вверх, мимо дворца и вывела на грунтовую дорогу на вершине утеса, а затем повела вниз, в зеленую плодородную долину. Они шли ровным шагом, минуя фермерские дома, посевные поля и луга. Через некоторое время проводник натянул поводья и указал на выкрашенный в белый цвет дом, стоявший рядом с сараем, загоном для скота и фруктовым садом. В отдалении дорога разделялась на две тропы: одна изгибалась на восток, а другая — на северо-запад. Проводник отсалютовал и повернул своего коня обратно к городу.

Хадсон последовал дальше на северо-запад. Вскоре дорога повела его через лес. Над головой в хитросплетении ветвей солнечные лучи осколками света прорезали листву. Птицы пели звонко и радостно, но Хадсон не разделял их настроения. Его путешествие было смертельно опасным. Возможно, последней музыкой, что он услышит сегодня, будет песнь Ангела Смерти. Но если этому и впрямь суждено случиться, он заберет Брома с собой, потому что их время истекло.

Лес становился все гуще. Красный туман висел на деревьях на высоте тридцати футов, колыхаясь от ветра, как живое существо.

Хадсон понял, что он сейчас здесь, потому что ему не позволяют всецело насладиться жизнью островного рыбака. Он надеялся, что в этом новом доме он сумеет обрести покой, и из памяти исчезнет воспоминание о городе, где какая-то женщина звала его по имени… как же ее звали?.. А этот город… как его там? Хадсон больше не хотел всего этого. Он мечтал о солнце, ветре и море, а также об обществе людей, которые желали проводить время так же хорошо, как и он. Пусть их разделял барьер языка, они казались ему роднее, чем кто-либо. Но нет, он не был предназначен для этого. Пусть он мало что мог сейчас вспомнить из своего прошлого, где-то в глубине души он знал, что там, на другом берегу счел бы свои нынешние желания и мечты глупыми. Жизнь того, прежнего Хадсона была бесконечной войной — день за днем. Войной за жизнь, за свое место под солнцем, за победу над тяготами и трудностями, с которыми здесь, на другом берегу, он попросту боялся столкнуться снова.

Кем он на самом деле был? Он больше не был уверен, что знает Хадсона Грейтхауза. Он ехал на лошади навстречу своей смерти, потому что ему никогда не удавалось победить Брома Фалькенберга в фехтовании… он знал, что не удастся и сейчас. Он был слишком медлителен и слишком стар, и вся великая сила и слава его юности испарилась. Но он должен был идти вперед, чтобы освободить своего друга от страданий и безумия, а затем сказать свое прощальное слово, потому что меч Брома сделает свое дело.

Когда лошадь понесла его вперед, Хадсон вдруг расплакался. По щекам скатилось всего несколько слезинок, но внутри он готов был рыдать в голос, потому что птицы пели вокруг, а он не чувствовал радости.

Тропа стала грязной, обнажив следы копыт лошади, недавно прошедшей этим путем. Хадсон посмотрел вперед: его ждали зеленые заросли низменного болота. Среди лабиринта переплетенных ветвей и свисающих лиан висели красные клочья тумана, напоминавшие боевые знамена. Хадсон опустил пегую лошадь в солоноватую воду. Лошадь занервничала, Хадсон натянул поводья и спешился. Сапоги тут же скрылись под водой, которая доходила ему почти до колен. Поморщившись, он снял с седла рапиру в ножнах. Он рассудил, что Бром, скорее всего, не ушел далеко. Его лошадь, вероятно, была поблизости… хотя в этой густой растительности животное могло быть привязано совсем близко и оставаться незамеченным.

Хадсон привязал поводья пегой лошади к низко свисающей ветке и с рапирой в руке начал продвигаться вперед — медленно, стараясь производить как можно меньше шума и беспокойно вертя головой.

Он вдруг задумался, было ли это болото настоящим? Или оно было извлечено из костей и трупов прошлого? Ведь оно было до жути похоже на то болото, через которое он, Бром и остальные десять оставшихся людей пробирались после битвы при Наардене на голландской низменности. Это была долгая осада: город был окружен голландцами и испанцами, а внутри оказались несколько сотен французских солдат, а также английских и шведских наемников. Одной из задач наемников было выбраться из Наардена глубокой ночью, попытаться уничтожить орудийные команды и завладеть самими орудиями. Но задание не было выполнено удачно и привело к гибели многих хороших солдат. Хадсон не участвовал в этой миссии, но в двадцать один год он знал, что война была славной только для политиков, которые сидели в капитолиях, попивая вино и слушая, полуприкрыв глаза, стратегию генералов, которые также командовали не из горячей точки.

Джентльменская война? Возможно, она была возможна для офицеров, которых захватывали в плен и обращались с ними почти как с гостями, чтобы их позже выкупили. Для захваченного же пехотинца лучшее, на что можно было надеяться, это перерезанное горло, а худшее — это смерть от тысячи порезов или яйца, затолканные в рот.

И это слава? Расскажите это могилам.

Хадсон двинулся дальше через болото. Птицы здесь больше не пели, а пронзительно кричали с деревьев. Он знал, что, если Бром находится в пределах слышимости, он уже знает о незваном госте.

Тринадцатого сентября 1673 года юный Хадсон Грейтхауз и Бром Фалькенберг, который был на два года младше, бежали из горящего города, когда голландцы и испанцы прорвались. Они отправились пешком в единственном доступном направлении — подальше от безопасных дружественных линий, потому что никаких дружественных линий не существовало. Земля была затоплена, когда голландцы открыли свои дамбы, чтобы затруднить передвижение вражеских войск, так что все вокруг превратилось в болото... точно такое же, как это. Они встречались с другими отставшими, пока не насчитали десять несчастных, усталых, голодных и — да — кровожадных молодых людей, ищущих не только убежища, но и плоти врага, в которую можно вонзить свои мечи.

В ночь на шестнадцатое сентября, под холодным моросящим дождем, они наткнулись на склад боеприпасов на возвышенности. Конечно, его охраняли, но войска там были третьесортными, и многие бежали, увидев, как разъяренные нападавшие убивают их братьев, не зная, что на них напало чуть больше десяти человек.

И там, в центре заброшенного склада, за вагонами и складом, в котором хранились бочки с порохом, стояла оранжевая палатка…

Хадсон остановился. Следует ли ему позвать Брома? Будет ли от этого какая-то польза? Вода доходила ему до колен, сапоги увязли в грязи. Это место было слишком подходящим, чтобы умереть здесь.

Хадсон пошел дальше — снова медленно и осторожно — пробираясь сквозь свисающую растительность. У него было ощущение, что Бром очень близко, и скоро все закончится.

Своего отца Хадсон почти не помнил: он был мимолетной тенью в его воспоминаниях. Отец был солдатом. Напрягаясь, Хадсон вспоминал: морщинистое, покрытое шрамами устрашающее лицо за кружкой эля… руку, ударившую его по затылку… руку, ударившую по лицу женщину, которая родила Хадсона. Когда отец ушел и больше не вернулся, челюсти нищеты широко распахнулись, чтобы поглотить мальчика и его мать. В двенадцать лет Хадсон пошел на работу в лондонские доки, где его руки и спина быстро окрепли. Затем, после того как мать умерла от приступов кровавого кашля в сырой темной дыре, служившей им надежным убежищем, Хадсон встретил старого солдата, который, — насколько мог с одной ногой, — работал: шил мешки, в которых таскали груз. Он-то и сказал Хадсону про армию. О, да, армия всегда ищет сильных молодых людей. Если армия не заберет тебя сама, есть много способов вступить в ее ряды.

Я знаю нескольких парней, которые платят хорошие деньги, чтобы наполнить лодку такими же джимбо, как ты… Моя нога? Проиграл мушкетной пуле, но позволь мне сказать тебе... такова была жизнь. Реальная жизнь. Жизнь, в которой ты вдыхаешь насыщенный аромат воздуха, а каждая прожитая тобой минута — это благословение. Жизнь, в которой ты различаешь все цвета восходов и закатов и знаешь, что это в любой момент могут у тебя отнять. Настоящая жизнь, она там. А здесь… все лишь игра. Просто прозябай здесь дни напролет и жди, пока тебе швырнут в лицо очередную порцию грязи. Жизнь солдата… за нее не жалко отдать ни руку, ни ногу. Я не жалею, что она была у меня. Да, сэр, какой толк с этой ноги без настоящей жизни?

Хадсон сделал еще один шаг.

Слева от него взорвалась вода.

Бром выскочил откуда ни возьмись, его лицо и одежда потемнели от грязи, зубы были оскалены в жестокой гримасе. В тот же миг меч понесся в сторону Хадсона, как клык гадюки. Хадсон уклонился в сторону, избегая удара в сердце, но меч вошел в кость на его левом плече. Он закричал и взмахнул рапирой, не вынимая ее из ножен — полуслепой от боли и грязи, застившей лицо. Когда он нанес удар, Брома уже не было на прежнем месте. Он с неимоверной скоростью успел вырвать меч из плеча Хадсона и снова обрушить его на своего противника. Хадсон успел увернуться и даже вытащил рапиру. Ножны он не выбрасывал, решив, что они пригодятся ему в бою. Он попятился от Брома, кровь струилась из раны на плече.

— Бром! — прорычал он. — Прекрати это!

Мелькнула ли тень узнавания на этом перепачканном грязью лице? Нет.

Бром сделал шаг вперед, и меч метнулся снова, нанося удар в лицо Хадсону, но он смог отбить его. Отклонил он и удар по горлу, который мог оказаться смертельным. Хадсон отступил, чтобы дать себе пространство, и едва не упал в грязь.

— Бром? Это Хадсон! — закричал он. — Ты меня не узна…

Его слова были прерваны острием меча, пересекшим его грудь, разорвав рубашку и снова пустив кровь. Даже измученный и больной, Бром был быстрым и опасным противником.

Когда Бром пошел в атаку снова, Хадсон ударил его ножнами по лицу и отразил следующий удар. Звон клинков вызвал вибрацию в руке и шее Хадсона. Бром отступил на два шага и замер, опустив голову. Его тело напряглось, как у зверя, готовящегося к прыжку.

— Послушай меня! — снова закричал Хадсон. — Не делай этого!

Не было никаких признаков того, что Бром узнавал своего друга в нынешнем противнике. Хадсон подумал, что убийство двух островитян разожгло жажду крови старого солдата, так что теперь в его понимании врагами были все.

— Прошу тебя! — простонал Хадсон. В ответ ему пришлось уклониться в сторону, потому что меч Брома так близко прошел от его лица, что рассек ему подбородок.

Время слов и мольбы прошло.

Похоже, в своем обезумевшем состоянии Бром тоже понимал это, потому что стал двигаться так быстро, что превратился в размытое пятно. Меч взметнулся ввысь… обманный маневр… бросился вниз… повернул в сторону… снова обманный маневр… перенос веса на другую ногу… клинки врезались друг в друга с такой силой, что Хадсону обожгло костяшки пальцев. Меч Брома взметнулся высоко, едва не задев горло Хадсона. Отклонившись в сторону, Хадсон почувствовал головокружение и осознал, что силы покидают его из-за ранения в плече. Каким бы талантливым фехтовальщиком он ни был, он ничто в сравнении с Ангелом Смерти — мастером клинка.

Левую руку Хадсона начало сводить судорогой: он больше не мог держать ножны, но, если бы он уронил их в воду, Бром наверняка поднял бы их и извлек из них дополнительное преимущество. Хадсон отбросил ножны в сторону, в заросли, чтобы Бром до них не добрался. В этот момент кончик лезвия во вспышке отраженного солнечного света нацелился Хадсону в живот. Он с трудом парировал атаку и избежал смерти.

Когда Бром ринулся вперед, стремясь нанести удар сверху, его равновесие пошатнулось — вероятно, из-за того, что он поскользнулся в грязи или наступил на камень, — и Хадсон увидел шанс броситься вперед. Он смог слегка порезать лоб Брома над левым глазом. Бром отшатнулся, покрасневшие глаза моргнули, и у Хадсона появилась секунда надежды, что боль вернула его другу часть чувств.

— Бром! — позвал он, держа меч наготове для отражения новой атаки. — Посмотри на меня! Это Хадсон! Hej, gudden, помнишь?

Бром отступил еще на два шага. Он стоял, глядя вниз на воду, которая все еще пенилась выше его колен. Затем он поднял взгляд к ветвям деревьев и горячему голубому небу над ними и застыл в этой позе, как поврежденная статуя.

— Я не враг! — сказал Хадсон.

Бром запрокинул голову. Когда кровь потекла из пореза на его лбу, он посмотрел на Хадсона с выражением мучительного изумления, которое тот сразу вспомнил. Он видел его тридцать один год назад. В рыжей палатке.

Хадсон вспомнил это так ярко, словно его мозг прошила молния. Он помнил, что кричал Бром в своей безумной жажде крови тогда.

Убей их всех!

Он смотрел на него так же, как смотрел сейчас. Он собирался почти что совершить преступление, если об этом можно говорить в военное время. Он хотел убить этих молодых призывников-школяров и сломленных боями стариков, пока те лежали беспомощными и забинтованными на своих койках. Отряд Брома и Хадсона перерезал горло и двум врачам, которые доблестно пытались спасти своих пациентов. Кровь лилась по доскам пола, ею пахло в воздухе, ею были забрызганы все стены госпитальной голландской палатки. Группа измученных наемников нашла колбаски, хлеб и свежую воду — все это предназначалось для раненых. Удовлетворив свой звериный аппетит, они подожгли фитиль на пороховом складе и двинулись дальше, прежде чем все это место было разнесено на куски.

Убей их всех!

Приказ, который Хадсон запер в самом глубоком темном уголке своего сознания, потому что даже в военное время этот поступок делал его обычным грязным убийцей.

— Бром, — сказал Хадсон и опустил свой меч. — Пожалуйста. Позволь мне отвести тебя обратно в...

Меч Брома сверкнул так быстро, что у Хадсона было всего мгновение, чтобы оценить его траекторию и попытаться перевести свое оружие в защитное положение... но было слишком поздно.

Меч пронзил левый бок Хадсона. Он почувствовал, как лезвие скользнуло по его ребрам, от холодной боли перехватило дыхание. Затем острие меча прорвало его плоть и вышло над бедром. Не медля, Бром вырвал оружие для следующего удара.

Ослепленный агонией, Хадсон понял, что его рапира бессильна против этого человека. У него был всего один шанс, и, хотя он точно знал, что Бром Фалькенберг быстрее него, он сам — даже истекая кровью — был сильнее.

Когда меч вышел из его тела, он выронил свою рапиру и врезался в Брома всем своим весом и оставшейся силой.

Они с грохотом упали в воду. Бром ударил Хадсона по ребрам гардой меча, но не смог использовать ее в качестве режущего оружия, на что и рассчитывал Хадсон. Они катались по грязи, Бром пытался встать на ноги, а Хадсон останавливал его одной здоровой рукой — другая была почти мертва. Он перенес свой вес, качнулся вправо, в то время как Бром ожидал, что он перекатится влево, и умудрился вскарабкаться Брому на спину. Сжав здоровой рукой шею своего бывшего боевого товарища, Хадсон повалил его лицом в воду и оставался на нем сверху, пока Бром отчаянно боролся за жизнь, пытаясь поднять голову над водой. Дважды ему это удалось, но Хадсон изо всех сил прижимал его ко дну.

Сколько времени это займет? Сколько времени пройдет, прежде чем тело задрожит в смертельных судорогах, а последние пузырьки воздуха выйдут наружу?

Хадсон не знал, как скоро сумел ослабить давление на горло Брома. Он упал в воду, сам измученный болью. Он знал, что рана была смертельной. Казалось, прошло целое столетие.

Но все было кончено.

Хадсон смотрел на воду. В ней лопнуло еще несколько пузырьков, но мертвец не поднялся.

Хадсон посмотрел сквозь заросли на небо над головой. Он должен был решить, что теперь делать, но его мозг казался таким же мутным, как это Богом забытое болото. Оставить Брома здесь и попытаться выбраться, пока смерть не настигла его самого? А ведь она была близка и с каждым ударом сердца становилась все ближе.

Нет.

Он должен был вытащить Брома отсюда. Вытащить его и привести в порядок. Похоронить его, как подобает настоящему солдату.

Хадсон сунул руку под воду. Он бы не удивился, обнаружив, что предполагаемый труп уполз, чтобы восстановить силы и сразиться вновь, но... тело было на месте.

Хадсон взял Брома под локти и начал тянуть. Одна его рука омертвела от раны, другую начало сводить судорогой. Силы покидали его, и вскоре Хадсон понял, что задача ему не по силам. От оттащил Брома примерно на тридцать ярдов от места, где тот утонул, и там он поднял голову умершего товарища из воды и вытер грязь с его лица своей окровавленной рубашкой.

— Прости меня, — сказал он. Возможно, это был единственный раз, когда он произнес эти слова. Он не помнил, произносил ли их, убивая людей в оранжевой палатке.

Затем он отпустил тело.

Лицо, застывшее в смерти, не выражало ничего: ни ужаса, ни ярости, ни жажды крови. Ничего, кроме безмятежного покоя. Его снова поглотило болото. Хадсон отвернулся от тела, прижал руку к кровоточащему боку и, пошатываясь, побрел вперед.

Он не рассчитывал уйти далеко, прежде чем у него подкосятся ноги, но увидел впереди привязанную пегую лошадь. Он подумал, что неправильно оставлять ее привязанной здесь и обрекать на смерть, поэтому он дохромал до дерева и отвязал лошадь. Потянув за поводья, он развернул ее и направил обратно, к твердой земле.

От боли ему казалось, что внутренности выходят наружу через рану, но, осмелившись посмотреть, он увидел только темно-красную кровь и уродливый порез.

Спустя некоторое время он и лошадь ступили на твердую почву, и зрение Хадсона поплыло, все накрыло мутной кроваво-красной пеленой, однако он решил приложить последнее усилие, чтобы сесть в седло.

У него не вышло ни с первой попытки, ни со второй, ни с третьей. Он знал, что четвертая попытка станет для него последний, поэтому отчаянно боролся с гравитацией, словно альпинист, взбирающийся на особо опасную вершину. Он наполовину сидел в седле, наполовину свешивался с него в течение нескольких мучительно долгих секунд, но использовал каждую унцию силы и, наконец, сел верхом, хотя его ноги не могли найти стремена.

Он дернул поводья с силой школьника, прихлопнувшего муху. Лошадь тронулась в путь, надеясь вернуться домой. Они ушли не очень далеко, когда Хадсон услышал звериный рев, поднявшийся над деревьями — такой громкий и такой близкий, что лошадь вздрогнула и подпрыгнула. Что бы это ни было, Хадсон предположил, что оно приближалось с северо-запада и находилось примерно в двух милях от него.

Но сейчас его это не волновало. Он наклонился вперед к шее лошади и выпустил поводья из ослабевших рук. Его глаза закрылись.

Лошадь продолжала идти.

Хадсон то выходил из бреда, то снова впадал в него. Приходя в себя, он чувствовал, как солнечный жар обжигает ему спину. Мысли переключились с ран на реальность его угасающей жизни. Хотел ли он по-настоящему стать рыбаком и до конца своих дней жить счастливо на этом острове? Как он мог когда-либо помышлять об этом? Он не был предназначен для такой жизни. Он должен был уйти именно так, на острие меча. Он был солдатом и должен был сражаться в честном бою — он понимал это всей душой.

Рыбак? Нет, он никогда не надеялся на это по-настоящему. Ведь так?

Ему казалось очень важным найти Брома, потому что он хотел сказать своему другу, что им нужно убираться с этого острова. Что-то в этом месте было смертельно опасным. Оно меняло людей, делая их не теми, кем они когда-то были. Как важно было сказать об этом...

— Бром! — позвал он, но мертвый товарищ не ответил. Хадсон попытался снова, закричав так громко, как только мог: — Бром!

И с этим едва слышным шепотом Хадсон Грейтхауз соскользнул с лошади и замер на земле. Над ним в ярко-синем небе кричали чайки, выписывая безумные круги.