— Я ее не вижу, — сказал Мэтью. — Но Профессор смог. Однако сам Фрателло тоже не видит ее или не хочет, и сила его отрицания, как бы фантастически это ни звучало, помогает ему оставаться слепым к собственной татуировке. Теперь вернемся к тому, что короля Фавора здесь представляют как волшебника. Есть некое существо — голгоф — созданное из его кошмаров, и нужно провести некий ритуал, чтобы не дать ему уничтожить остров. Что вы об этом думаете?

Маккавей ДеКей сделал еще один глоток вина из бокала, который наполнил из графина, стоявшего на столе рядом с его плетеным стулом. Глоток пришлось делать через маленькую стеклянную трубочку, которую он достал из своего багажа. Он пил очень осторожно, чтобы не пролить вино на прекрасную белую шелковую ночную сорочку. Золотой глаз с алым центром на маске ДеКея сверкнул в свете лампы.

— У меня к вам вопрос, — сказал он, опуская бокал. — Почему вы пришли с этим ко мне, а не к Грейтхаузу? В конце концов, разве он не является вашим партнером по решению проблем?

— Вы правы, является. Но… в последнее время Хадсон уже не тот, что раньше.

— Какое «раньше» вы имеете в виду? Какой срок?

— На самом деле, последние несколько дней. Я беспокоюсь о его рассудке. Вы видели, как он выходил на рыбалку. Похоже, он очень охотно ухватился за идею обустроить свою жизнь на этом острове. Это очень странно. — Мэтью пришел к ДеКею после того, как оставил Фэлла в его комнате, и теперь стоял перед ним, словно держа отчет. — Должен признать: сейчас я полагаюсь на ваш интеллект куда больше, чем на интеллект Хадсона.

ДеКей хмыкнул, недоверчиво покачав головой.

— Никогда бы не подумал, что буду давать советы члену агентства «Герральд». Ведь вы этого от меня хотите? Совета о дальнейших действиях?

— Сейчас я просто интересуюсь вашим мнением.

— О чем конкретно? Тайна татуировки, которую вы не видите, но видит Фэлл? По-вашему, я должен предложить вам притащить сюда Фрателло и проверить, могу ли я увидеть его татуировку?

— Я бы попросил вас взглянуть на его левую руку, когда у вас появится такая возможность. И добавить к этой загадке вашу гипотезу: почему, по-вашему, я не могу видеть татуировку, а Профессор может? Что касается всего остального — так называемого голгофа и ритуала, который готовят островитяне, — то мне придется подождать и самому посмотреть, как будут развиваться события.

— Вы взвинчены, — заметил ДеКей, снова делая глоток через стеклянную трубочку.

— Это неудивительно. Разве вы не испытываете те же чувства?

— Я доволен тем, что позволяю времени позаботиться о себе. Мы здесь чужаки и не понимаем местных верований и обычаев. И я не хочу позволять тому, чего я не понимаю, довести меня до состояния смятения.

Мэтью подумал, что странно слышать такое от ДеКея, который не так давно яро выступал против того, чтобы оставаться на этом острове. Позволять времени позаботиться о себе? Наверняка на него действует вино! Мэтью рассудил, что сейчас самое время метнуть большой гарпун:

— К слову, я выяснил то, что вы просили меня разузнать.

Голова ДеКея слегка наклонилась набок.

— Вы можете мобилизовать ваших людей прямо сейчас.

Наклон стал чуть больше.

— Каких людей?

Мэтью ошеломленно замер. Его сердце пустилось вскачь.

— Я слушаю, — подтолкнул его ДеКей.

— Людей на борту «Немезиды», — ответил Мэтью. Собственный голос показался ему глухим и чужим. — Тех, кого вы выставили охранять корабль. Король Фавор признался мне, что разбойников не существует. Стойка руля была распилена по его приказу.

— Стойка руля… — повторил ДеКей без малейшего намека на гнев или тревогу.

— Никаких разбойников нет, — повторил Мэтью. — Это была ложь. — Он ожидал какой угодно реакции, но ее не последовало. — Вы, что, не понимаете, о чем я говорю?

— Разбойников нет, — произнес ДеКей все тем же безжизненным тоном, а затем будто вынырнул из того места, где плавали его мысли и наклонился вперед: — Что же послужило причиной для лжи?

— Фавор говорит, что острову нужно больше населения, поэтому, как я понимаю, они хватают любого трудоспособного мужчину, который здесь появляется, и не отпускают его. Их цель — приобщить нас к местной культуре и сделать нас постоянными гражданами Голгофы.

ДеКей снова откинулся назад.

— Что ж, — протянул он, — полагаю, я могу понять эту ситуацию.

— Минуту, — покачал головой Мэтью, шокированный такой реакцией. — Фавор приказал обездвижить ваш корабль, чтобы мы застряли здесь с минимальными шансами выбраться. Вас это нисколько не беспокоит? На вашем месте я бы пришел в ярость.

После недолгого раздумья ДеКей сказал:

— Вы правы в том, что мы можем никуда отсюда не уехать. С другой стороны, завтра к нам на помощь может прийти корабль и…

— Обнаружить себя обездвиженным, как и наш! — перебил Мэтью.

ДеКей отмахнулся от этого заявления.

— Реальность, Мэтью, такова, что нам, возможно, придется считать Голгофу своим новым домом, как бы долго это ни продолжалось. Возможно, это займет долгие годы. И мне просто интересно… Фавор явно стар и немощен. Кто мог бы стать следующим королем?

— Прошу вас, не продолжайте думать об этом…

— А почему бы и нет? — Голова снова наклонилась, на здоровой половине лица мелькнула тень улыбки. — Время — вот, чем мы обладаем. Почему бы не развлечься мыслями о будущем? О, я имею в виду следующий год и дальше. Может, не сразу, но… возможно, следующий король прибудет сюда из далекой страны?

Мэтью попросту не мог поверить собственным ушам. Он понятия не имел, как на это реагировать.

— Им можете быть, например, вы, — продолжил ДеКей. — У вас здесь довольно видное положение. Используйте воображение! После того, как мы выучим язык и обычаи, мы сможем считать это место раем на земле. А еще есть Дженни, о которой мне нужно подумать.

— Кто?

ДеКей выглядел, как человек, идущий по краю пропасти и чуть не сделавший роковой шаг. Здоровый глаз моргнул.

— Что я только что сказал?

— Какую-то чушь о том, чтобы стать королем этого острова. А еще вы говорили о ком-то по имени Дженни.

ДеКей долго молчал. Мэтью наблюдал за тем, как он сделал еще несколько глотков через трубочку и осушил бокал.

— Мой разум, — тихо произнес он, — плывет по течению. Дженни… была той, кого я когда-то знал. Очень давно. И это неважно. Я действительно имел в виду то, что сказал о нашем будущем здесь. Если нам суждено пробыть на этом острове долгие годы — а кто может сказать, как долго это продлится? — мы должны начать принимать правила игры. Разве вы этого не видите?

— Нет, — с жаром сказал Мэтью. — И я опасаюсь за наше состояние. Что бы ни было причиной этого, наша сила воли истончается. Я вижу, как Хадсон все больше верит, что жизнь рыбака на этом острове — предел его мечтаний. А теперь вы вместо того, чтобы жаждать заполучить то проклятое зеркало, думаете о том, как бы стать королем острова! Боже мой, неужели вы не видите, что происходит?

— Нет, не вижу. Расскажите мне.

— Остров, — вздохнул Мэтью, — меняет нас. Превращая нас в… я даже не знаю, в кого… в безмозглых овец! И я готов поспорить, что с экипажами двух других брошенных кораблей случилось то же самое.

— Безмозглых овец? — переспросил ДеКей. — Молодой человек, разве вы не узнаёте свое счастье в лицо?

Для Мэтью этот вопрос был сродни пушечному ядру в живот. Он едва не согнулся.

— Я уверен, что моряк, который плавал с русалками, тоже был счастлив, пока не утонул.

— Это был несчастный случай. А у моряка и так был поврежден разум. Я не принимаю это во внимание.

— Меня пугает количество людей, с которыми это происходит. Это место влияет на нас.

— Вам следует пойти поспать, — сказал ДеКей и указал на дверь. — Либо так, либо идите, возьмите себе бутылку вина и утолите вашу душевную боль.

— Нет, спасибо. Я хочу быть трезв, когда пойму, что величайшая цель в моей жизни — это выменивать ракушки на рынке.

Мэтью был категорически против вина еще с первой ночи на острове, потому как от выпитого у него начиналась пульсирующая головная боль. Он понял, что ему больше нечего сказать, а тусклое отношение ДеКея к их общему затруднительному положению было еще одной проблемой в целом терновнике проблем. Мэтью повернулся и вышел, услышав напоследок «Спокойной ночи» от ДеКея.

Он направился к своей комнате. Приблизившись к двери, он вдруг почувствовал, что вот-вот войдет в свою тюремную камеру. Как знать, вдруг, проснувшись, он действительно захочет отправиться на охоту за ракушками в ту бухту, о которой говорил король Фавор? Нет, ему нужен был воздух — как можно больше воздуха.

Выйдя из дворца, Мэтью остановился и посмотрел вниз на город. Кое-где горели лампы, хотя час был поздний. Если королевское заседание еще продолжалось, то оно явно затихло, потому что голосов не было слышно.

Мэтью начал спускаться вниз по лестнице. Ему нужно было узнать больше об этом голгофе и о ритуале, который островитяне планировали провести. Хадсон не поможет ему, как и остальные. Возможно, единственным человеком, сохранившим здравый смысл, оставался Профессор Фэлл. Почему? Почему только Профессор смог рассмотреть татуировку Фрателло, и почему маленький человек так бурно на это отреагировал? Вероятно, Фрателло искренне не желал видеть это изображение, и по какой-то причине сила его нежелания влияла не только на его собственное восприятие, но и на восприятие Мэтью.

Но как такое могло случиться?

Мэтью втянул воздух полной грудью. Ему снова почудился запах горящих осенних листьев.

Внезапно он заметил фигуру, вышедшую из дворца и направившуюся вниз по дороге. Сначала он подумал, что это мог быть один из советников, однако тут же заметил какой-то мешок, перекинутый через плечо человека. Как только фигура приблизилась, Мэтью узнал в ней капитана Брэнда.

— Добрый вечер.

— О, Мэтью! Я тебя не заметил.

— Решил прогуляться перед сном, — сказал Мэтью, посмотрев на небо, полное звезд. — Прекрасная ночь, не правда ли?

— О, да. Некоторое время назад я слышал колокола.

Мэтью кивнул. Он был слишком истощен, чтобы вдаваться в подробности.

— Мне нужно было подышать свежим воздухом, — сказал он. — Вам тоже?

— Воздух? Ну… нет, я просто подумал, что могу пройтись перед тем, как вернуться домой.

Мэтью почувствовал укол в затылке.

— Прошу прощения?

— Домой, — повторил Брэнд. — Моя Луиза ждет меня. Она, должно быть, уже вся извелась из-за моей задержки, так что мне пора отправляться в путь.

Мэтью тщательно обдумал свои следующие слова:

— А где… ваш дом?

— Прямо за озером, — сказал капитан. — Недалеко.

— Понятно. — Мэтью указал на гавань внизу, чувствуя, что его рука дрожит. — За тем озером?

— Да, там мы и живем. Мне пора идти. Двое наших мальчишек сведут ее с ума.

— Но… у вас хотя бы есть лодка?

— Конечно! Я как раз осматривал ее, когда услышал звон колоколов. Этот звук… так напомнил мне церковь в деревне. Конечно, у меня есть лодка! — Брэнд криво усмехнулся, что лишь усилило ужас Мэтью. — Как, черт возьми, я бы переплыл озеро без лодки?

Мэтью ничего не сказал.

— Я всю жизнь ходил под парусом, — сказал Брэнд. — Меня учил еще мой покойный отец, храни Господь его душу. Что ж, мне пора! Тебе тоже пора возвращаться домой, не так ли?

— Да, — ответил Мэтью, — вы правы.

— Ты славный парень, — сказал капитан. — Удачи тебе.

— И вам тоже, — сказал славный парень, который стоял и наблюдал, как капитан Брэнд продолжает свой путь к гавани, где его ждала лодка, на которой он собирался пересечь «озеро» и вернуться к мальчишкам, которым не хватало твердой руки.

Мэтью не помнил, как оказался сидящим на земле. Казалось, весь мир закружился вокруг него. На глаза навернулись слезы безысходности: ему еще никогда не было так страшно, как сейчас. Что бы ни происходило, оно настигнет и его самого… и он должен был выяснить, что это, прежде чем потеряет разум.

Над ним склонился призрак.

— Вспомни, что сказал Фавор. Берегите свой разум. Это ваш собственный дворец. В глубине души он знает, что ты должен выяснить, что происходит. И я… то есть ты — веришь, что он дал тебе своего рода предупреждение. Даже если сам этого не осознавал. А теперь поднимай свою задницу и приступай к работе над своим дворцом, который ты так высоко ценишь.

Сразу после этой тирады призрак Тирануса Слотера исчез.

Заставив себя встать, Мэтью услышал отдаленный рев зверя, который звучал несколько секунд, а затем растворился в ночном небе. Пошатываясь, Мэтью вышел из темноты в область, освещенную лампами.

***

Когда темнота отступила перед очередным солнечным днем, а Мэтью снова погрузился в беспокойный сон, Маккавей ДеКей облачился в бледно-голубой костюм с желтым кантом и поправил маску. У него тоже была беспокойная ночь, но вовсе не из-за несчастий, предсказанных Мэтью. Нет, эти прогнозы имели для него все меньше и меньше смысла. Он видел лицо Апаулины, нависшее над ним, и узнавал в нем лицо Дженни Бакнер. Как они были похожи! С каждым разом сходство становилось только сильнее.

Потребность увидеть ее снова была острее голода или жажды. Никакое количество еды и питья с королевского стола не могло удовлетворить это особое желание. С одной стороны, он знал, что Апаулина — это не Дженни, но с другой… она была так похожа на потерянную девушку, что теперь у него создавалось ощущение близости с ней. Воистину, ДеКей никогда уже не будет ближе к Дженни, чем сейчас. Поэтому он поддался тоске, напоминавшей требовательный крик в его душе. Он надел защитную соломенную шляпу и был готов к выходу.

Он остановился, чтобы перекусить ветчиной и бисквитами на завтраке и обнаружил, что обычное количество человек, собиравшихся здесь, сократилось до трех. Капитан Брэнд, который всегда вставал рано, сейчас отсутствовал, как Страуд и Тэллоу. Трудно было сказать, где они сейчас находятся. Бром Фалькенберг тоже проспал, и ДеКей припомнил, что видел его в последний раз вчера вечером… впрочем, ход времени здесь ощущался совсем иначе — время летело и одновременно медленно текло. Должно быть, все дело в жаре.

— Сэр? Мы сегодня отправляемся на «Немезиду»? — спросил рыжеволосый матрос по имени Блейкли. Голос у него звучал глухо, а глаза казались расфокусированными. Конечно же, из-за вина, как же иначе? Все его движения были заторможенными и неохотными.

— «Немезида»? — Это имя стало для ДеКея тяжелым ударом. — Сгорел, — покачал головой он. — Отец сказал мне… — Он вдруг поймал себя на том, что речь, должно быть, о корабле «Немезида», а не о коне. О чем он только думает? — Нет, — сказал он. — У меня сегодня другие дела.

— Да, сэр, — сказал Блейкли и так же медленно вернулся к еде.

ДеКей отправился на свою «неотложную миссию», хотя он даже толком не знал, в чем заключается его цель. Ему просто было важно снова увидеть Апаулину и сказать… он понятия не имел, что, поэтому покинул дворец и под жарким ярким солнцем отправился по улицам, которые сегодня утром показались ему куда более путанными, нежели вчера. По пути он услышал отдаленный рев, который заставил горожан вокруг него приостановить свои работы и посмотреть на север. ДеКей тоже остановился и прислушался к странному звуку, но тот не повторился. Кажется, кто-то рассказывал ему о каком-то звере, который живет на другой стороне острова… разве нет? Кто же это был? Он не мог вспомнить. Он шел вперед, ощущая густой запах гари и дыма.

Он подошел к синей двери магазина швеи и постучал. Дверь открылась через несколько секунд, на этот раз на пороге стояла не Таури, а сама Апаулина, одетая в простое светло-зеленое платье. Она посмотрела ему в лицо, и это заставило его отступить на шаг, потому что в ней — в блеске ее волос, в яркости ее глаз, в здоровом румянце ее кожи — воскресла Дженни Бакнер.

ДеКей с трудом взял себя в руки.

— Привет, — сказал он. Она кивнула. — Я подумал… — Он не знал, что говорить, поэтому решил просто плыть по течению. Его кривая полуулыбка не позволяла ему двигаться вперед, поэтому он просто стоял и смотрел на нее, как дурак.

— Ах! — вздохнула Апаулина. Она отступила и жестом пригласила его войти, а, когда он переступил порог, заговорила на странной смеси французского и итальянского, которую он не мог понять. Как только он закрыл дверь, она внезапно осознала свою ошибку и спросила: — Анагалиски? Oui?[42]

— Да. По-английски, пожалуйста.

Она нахмурилась и сильно сосредоточилась.

— Я… нет… не очень хорошо.

ДеКей пожал плечами.

— Ничего. На вашем языке я все равно ничего не понимаю.

Его слова вызвали покачивание головой и улыбку, которая говорила сама за себя. Апаулина подошла к деревянной вешалке позади своего рабочего стола, где на колышках висело множество предметов одежды, и сняла с нее белый пиджак. Она повернула его, чтобы показать, что золотые пуговицы были пришиты. ДеКей снова замер, поглощенный воспоминаниями. Пока он молчал, Апаулина вновь нахмурилась, вспоминая слова, но покачала головой и сказала:

— Finito[43]. — Затем, просияв, добавила: — Готово. Finito.

Она принесла пиджак ДеКею, тот взял его и сказал:

— Спасибо. — Оглядевшись, он понял, чего здесь не хватает. — А где Таури?

— Таури? Там. — Она сделала паузу, вспоминая слова, и пояснила: — Играет.

— Она ваша дочь? Ваша? — Он приложил руку к сердцу, изображая привязанность.

— Дочь? А, fille[44]? Non[45]… она… родиться от mon cher ami[46] Марианна.

На ее попечении, — вспомнил ДеКей, как кто-то сказал ему это, когда он спросил о ребенке Апаулины.

— А где Марианна?

— Марианна… умерла. Coraggiosa Marianna[47], al golgoth.

Голгоф? Он вспомнил это слово. Кажется, он слышал его от Мэтью Корбетта. Мэтью ведь сказал что-то про голгофа? Разве нет?

— Что такое голгоф? — спросил он.

Вопрос, судя по всему, был понятен Апаулине. Ее лицо омрачилось.

— Ах, голгоф… — Ей потребовалось мгновение, чтобы вспомнить слова. — Голгоф… descructeur[48]. Всего здесь. Destructeur.

Он понял значение этого слова.

— Разрушитель? Но… каким образом?

Она собиралась ответить, но покачала головой.

— Не думать об этом. Голгоф проснуться, но не думать об этом. Только этот день… suivant et suivant[49].

Облака разошлись, и снова выглянуло солнце.

Апаулина потянулась к лицу ДеКея, и он инстинктивно отпрянул, думая, что она хочет прикоснуться к маске.

— Non, non, — сказала она, поняв, почему он отступает и медленным движением сняла соломенную шляпу с его головы. — J'ai quelque chose de mieux pour toi[50], — сказала она. — Лучше для тебя.

Она отошла в другой конец комнаты с соломенной шляпой в руке, открыла маленький шкаф в задней части и вернулась с ярко-желтой остроконечной шляпой, украшенной синим пером, которая, как он понял, почти идеально подходила к его костюму и его канту.

— Un meilleur chapeau[51], — сказала она, и он позволил ей надеть шляпу себе на голову и дерзко наклонить. — Вот так.

— Мне нечего обменять, — сказал ДеКей, пожав плечами и подняв одну руку.

Он не знал, поняла она его или нет, но она шагнула вперед, и теперь ее пальцы действительно дотянулись до восковой маски.

Ему хотелось стоять неподвижно, но, вопреки своему желанию, он дрожал, потому что никто, кроме него самого, никогда не прикасался к белой усыпанной камнями поверхности более десяти лет. Он не позволял делать это даже Брому Фалькенбергу. А теперь здесь стояла девушка, до боли напоминавшая Дженни Бакнер, ее пальцы скользили по фальшивым контурам лица, а взгляд путешествовал по линиям, впадинам и возвышенностям, как будто это была карта знакомой ей страны.

Он больше не смог этого выносить и отступил. Однако не ушел. Он пытался спросить себя, почему остался, но не находил ответа.

— Много беспокойства, — сказала Апаулина с озабоченным выражением лица. — Ты.

— Нет, — ответил он. Он хотел сказать, что совсем немного нервничает, но это была бы едва ли не самая наглая ложь, когда-либо слетавшая с его уст. А он много лгал и говорил много ужасных вещей.

— Essere a proprio agio[52], — сказала она и добавила: — Быть спокойно.

— Я… — Все слова вылетели у него из головы. Спокойно? Как можно чувствовать себя спокойно с той кожей, которая ему теперь досталась, и с мятежным духом внутри?

— Что там… — Ей потребовалось немало усилий, чтобы подобрать английское слово. — Под… ней?

Он понимал, что она пытается спросить, что под маской. Ответ вылетел раньше, чем он успел его продумать:

— Уродство.

Она покачала головой, то ли не понимая, то ли не принимая такой ответ.

— Я думаю… добрый, — сказала она.

Он? После всего, что он натворил? После всех монет, которые он заработал, отправляя детей возраста Таури торговать своим телом? После всех денег, выжатых из политиков и общественных деятелей, о чьих пороках ему стало известно? После всех заказных убийств и всего остального, что варилось в его котелке горечи? Он — добрый?

Возможно, Мак ДеКей и был таким много лет назад, в молодости. Но не нынешний Маккавей в своем извращенном преклонном возрасте. Этот Маккавей питался страхом тех, кого контролировал и кем командовал, властью над чужими кошельками, насилием…

Добрый? Эта была мысль, которая могла задушить его болью.

А потом Апаулина приложила руку к левой стороне лица и сказала то, что ДеКей никогда не мечтал услышать ни от одного человека на земле.

Она сказала:

— Сними. — И подняла руку вверх, будто сбрасывая с себя тяжелое бремя греха.

Он застыл, словно пойманный в ловушку.

Она подходила к нему все ближе и ближе с намерением снять маску и, возможно, увидеть под ней доброе лицо. Для него это было насмешкой судьбы: то, что единственной женщиной, которая захотела рассмотреть его уродливое лицо под маской, была та, что, как близняшка, похожа на девушку, которую он бросил в ад.

Он бежал, как маленький мальчик, прочь от надвигающейся бури. Выходя за дверь, он пошатнулся и чуть не упал головой на камни, но, даже оступившись, удержал в руке починенный пиджак, а на голове — новую желтую шляпу с ярко-синим пером.

Сколько времени ему потребовалось, чтобы пробраться по улицам обратно во дворец? Его разум был затуманен, а время здесь пускалось в безумную пляску. Он даже не знал, не оказался ли снова на той улице, где стоял магазин Апаулины. Все вокруг него превратилось в глубокую тайну, у которой, кажется, не было дна.

Когда ДеКей наконец понял, что уже находится внутри дворца, и начал подниматься по лестнице, его остановил оклик Фрателло. Ему было сложно сосредоточиться на том, что говорит ему этот маленький человек, потому что часть его до сих пор стояла и наблюдала за тем, как рука Апаулины тянется к его маске. В своем воображении он ловил ее руку, чувствовал тепло ее кожи, но не мог найти в себе мужество взяться за край маски и открыть реальность, что скрывалась под ней.

— … увидеть вас, — сказал Фрателло.

— Что? — переспросил ДеКей, придя в себя.

— Король Фавор желает видеть вас в тронном зале. Это очень важно. Я должен сказать вам, что сегодня утром перед восходом солнца произошла ужасная трагедия.

— Трагедия? Что случилось?

— Пойдем, — сказал Фрателло и поманил его вниз по лестнице.

Пятнадцать минут спустя ДеКей снова стоял у подножия лестницы с опущенной головой.

Что же делать? Это нельзя было оставить просто так, но что же делать?

Он начал подниматься по лестнице с решительным намерением спланировать охоту на убийцу — Брома Фалькенберга.