Когда Фред и Маттотаупа ускакали в ночь на чужих конях, они в любой момент могли ожидать столкновения с врагами, от которых насилу ушли. Но когда они преодолели уже несколько миль, стало ясно, что кольцо окружения, в которое они попали, имело и серьезные разрывы, так что и их исчезновение в лагере экспедиции, и их бегство оттуда могли остаться незамеченными, и враги потеряли их след. То, что из лагеря за ними нет погони, они тоже быстро поняли.

Предоставленные самим себе, они скоротали один день, выжидая, не выйдет ли на них какой-нибудь преследователь. Когда не случилось и этого, они решились продвинуться дальше вглубь этой опасной местности. Они выискивали возвышенности, с которых был хороший обзор, коней оставляли в луговых долинах, спутывая им передние ноги, и прятались наверху в траве, чтобы наблюдать за прерией и обдумывать свое положение. Глаза у них были более зоркие, а уши более чуткие, чем у Билла и Шарлеманя, и ни одному врагу не удалось бы приблизиться к ним на расстояние полета стрелы, они бы вовремя его заметили даже во тьме ночи.

Когда на горизонте забрезжили рассветные сумерки, Фред глянул на индейца. Что будем делать? – говорил его взгляд.

– Тачунка-Витко сейчас, наверное, в стойбище рода Медведицы, – прошептал Маттотаупа. – Оттуда они и совершают свои набеги, это точно. Я подкрадусь к стойбищу. Может, мой томагавк достанет там Тачунку-Витко, как в прошлое лето моя стрела нашла Старую Антилопу.

– Топ, это безумно смело. Но все-таки больше безумно, чем смело.

– Это моя месть, не твоя!

– Если ты хочешь этим сказать, что мне не надо с тобой идти, то хорошо. Я подожду тебя в блокгаузе Беззубого Бена.

– А другого места нет?

– Бен негодяй, я знаю, но он больше ничего не сделает ни мне, ни тебе, и туда заглядывает много разных людей, от которых я разузнаю все последние новости.

– Ну как хочешь.

– Договорились. Я ухожу прямо сейчас.

– Возьми моего коня. Если дакота тебя обнаружат или повстречаются тебе, ты всегда можешь им сказать, что я убит, и тогда они, скорее всего, оставят тебя в покое.

– В это мне трудно поверить, но можно попробовать. До свидания!

Фред соскользнул под горку, распутал коней и быстрой рысью поскакал на северо-восток.

Маттотаупа продолжал вести наблюдение за местностью с высоты холма. У него при себе не было ничего, кроме оружия: кинжал, стальной томагавк, который он с первого знакомства с этим оружием предпочитал каменной палице, револьвер и двуствольное ружье. Костяной лук, подарок вождя сиксиков, он не взял с собой, еще когда отправлялся в факторию старины Абрахама; лук оставался в стойбище черноногих. Кожаного одеяла и индейской кожаной одежды Маттотаупа лишился вместе со своим пегим конем. Из провианта при нем был лишь мешочек вяленого мяса и немного табака.

Хлопковая рубашка сильно мешала ему. Он надел ее ради маскировки, но, поскольку его враги из племени дакота минувшим днем все-таки узнали его, эта рубашка в его глазах стала бесполезной вещью. Маттотаупа с юности привык сражаться нагим. Поэтому он снял рубашку. Следуя внезапному наитию, сделал себе надрез на предплечье, окропил кровью рубашку в области груди и спины и лег на нее. Если враг потом найдет рубашку, он подумает, что на ней лежал раненый.

Маттотаупа до конца дня оставался на этом холме. Он съел щепотку измельченного вяленого мяса и заел его семенами травы. Пить хотелось тоже, но терпимо. К вечеру он пустился в путь.

За весь день он не обнаружил нигде, на сколько хватало глаз, никакого присутствия человека, если не считать дыма, который поднимался от лагеря изыскательской экспедиции. Поэтому он больше не осторожничал, а бежал размеренным затяжным бегом на северо-северо-запад, к хорошо ему известному летнему стойбищу рода Медведицы у Конского ручья. Будучи военным вождем этой ветви тетон-оглала, он сам полтора года назад привел туда соплеменников, совершив тяжелый переход.

Летние ночи коротки. Но Маттотаупа рассчитывал добежать до стойбища к полуночи. Как ему потом удастся отыскать там Тачунку-Витко или обнаружить его отсутствие, он пока не знал. Он мог положиться лишь на свою наблюдательность и на способность быстро реагировать. В нем смутно шевелилось и желание увидеть свою мать и дочь. Но он не давал волю этим чувствам. Ибо с тех пор, как ему было заказано возвращение к сиксикам, ему пришлось признать, что он не может забрать к себе и свою дочь Уинону. Эта надежда рухнула.

Маттотаупа знал местность, которую теперь тайно пересекал. То и дело прислушиваясь и присматриваясь, как дичь, привыкшая скрываться от волков и людей, он бежал по волнистому рельефу прерии. Солнце уже село, и опустилась ночь. Взошла луна. Маттотаупа тщательно избегал открытых участков, хорошо освещенных луной. Держался в тени, даже если ему для этого приходилось делать лишние крюки.

Как истинный дакота, он был не только быстрым, но и выносливым бегуном, как и большинство его соплеменников. Он бежал равномерно и не позволял себе останавливаться. Дыхание он приспособил к ритму бега. Он пробегал мимо волчьего логова, но хищники сами были где-то на охоте или прятались. Луговые собачки дремали в своих норках и подземных ходах. Пролетела сова, не смутившись присутствием бегуна. Стайку нахохлившихся луговых тетеревов, залегших в бурьяне, он вовремя заметил и обежал, чтобы не спугнуть. Тетерева, вспорхнувшие среди ночи, могли легко привлечь внимание врага.

Потом он прервал бег, что-то заслышав, и прислушался. До его слуха донеслось чавканье. Должно быть, хищники поедали свою добычу. Чавканье прекратилось. Видимо, звери почуяли индейца и насторожились. Маттотаупа выждал несколько секунд. И тут увидел тени трех убегающих крупных волков. Вероятно, они уже насытились и совсем не хотели связываться с человеком. Они скрылись, и Маттотаупа продолжил свой бег. Он миновал труп антилопы, растерзанной волками.

Все его мысли были сосредоточены на том, что его окружало; в человеке, вынужденном скрываться, они были особенно напряжены. Но Маттотаупа едва ли осознавал это: чем ближе он подбегал к месту, где должно было находиться его родное стойбище, тем меньше он контролировал поток своих мыслей. Созвездия на небе стояли так, как он их видел здесь в это время года еще мальчиком и потом мужчиной. Маттотаупа остановил свой бег, чтобы снова с высоты оглядеться по сторонам. На западе он видел Скалистые горы, их вершины, таких привычных очертаний, глядели сверху вниз на Конский ручей, он вспомнил, где тот лес и где та горная долина, в которой он, изгнанник, нашел себе со своим сыном Харкой убежище, скрытое от всех людей.

Уже он узнал и широкое углубление в прерии, прорезанное Конским ручьем со множеством его изгибов. Ручей брал начало в предгорьях и был в своем коротком пробеге к Северному Платту, наверное, даже сейчас полноводнее того ручья, у которого разбила лагерь изыскательская экспедиция. Маттотаупа отклонился в сторону. Он не хотел подбегать вплотную к стойбищу. Потом настало мгновение, когда изгнанник ступил в долину и увидел ручей. В мерцании звезд и луны вода беззвучно скользила в своем песчаном русле. Маттотаупа остановился. Пахло водой. Он осторожно нашел конус тени, падающей от пригорка, и в укрытии этой тени скользнул к берегу. Иссушенный жаждой, он лег на берег и длинными глотками пил воду, пусть и теплую, но казавшуюся волшебным источником силы. Он погрузил в воду ладони, чтобы остудить пульс, и чувствовал воду как своего молчаливого брата, приветствующего его на родине.

Теперь, освежившись и набравшись сил, он обдумывал свой дальнейший путь, который ему предстояло проделать по-пластунски. Долина прерии, где протекал ручей, стала еще шире. По берегу были разбросаны небольшие рощи ивы и ольхи. Маттотаупа использовал их заросли как укрытие. А промежутки между ними преодолевал ползком.

Дело шло к полуночи.

Он приблизился к тому месту, где ручей дугой поворачивал к югу. Теперь он мог опознать ландшафт, огибаемый ручьем. Там стояли индейские жилища. Маттотаупа ожидал их там увидеть и тем не менее вздрогнул. Это были вигвамы, круглые, острым конусом сходящиеся кверху, матово освещенные луной и звездами, бесцветные в свете ночи, но хорошо видные. Они отбрасывали на траву длинные, расплывчатые тени. Маттотаупа мог разглядеть и шесты с трофеями, выставленные перед жилищами удачливых охотников и воинов на всеобщее обозрение. Только его собственный вигвам, в котором он жил, будучи военным вождем, со своей матерью, с женой и детьми, он отсюда не видел. Его вигвам стоял в центре лагеря и был со всех сторон прикрыт другими шатрами.

При стойбище находились стада коней и своры собак. Маттотаупа не беспокоился, что животные могут выказать тревогу при его приближении. Опасаться можно было только того, что кто-то из них проявит избыточную радость и тем самым выдаст его. У него было несколько лошадей, и две дюжины собак держались близко к его шатру, где всегда были отходы от большой охотничьей добычи. Как и раньше, мустанги стояли у восточной стороны стойбища, а при мустангах обычно спали и собаки. Луга, омываемые ручьем, были раньше окружены перелесками, когда Маттотаупа привел туда мужчин и женщин рода Медведицы. Но во время войны с пауни те пускали в перелески горящие стрелы. В летнюю сушь пламя пожрало все деревья и кусты, и огонь разросся в степной пожар. Маттотаупа помнил это очень хорошо. Он тогда вместе с Харкой пришел на помощь роду Медведицы, но потом предводитель изгнал его второй раз, и с тех пор вражда стала смертельной.

Лесочек так и не вырос снова, потому что лошади поедали все молодые побеги, и вигвамы стояли теперь открытые со всех сторон. Маттотаупа точно знал, где обычно выставляются посты. Он сам завел когда-то такой порядок, и теперь ему не составляло труда ускользнуть от внимательных глаз дозорных, перебегая от куста к кусту всегда в лунной тени. Но осторожность требовала времени. Дозорные могли быть особенно внимательны, потому что в деревне, наверное, знали, что Маттотаупа и Рыжий Джим – как Фреда звали раньше – столкнулись в кавалерийском бою с Тачункой-Витко и тремя воинами дакота. Маттотаупа еще прошлым летом прокрадывался в деревню и убил оскорбившего его воина Старую Антилопу в его собственном жилище. Он взобрался на вершину вигвама и через дымовое отверстие пристрелил спящего.

Мужчины рода Медведицы наверняка еще не забыли об этом. И постовые не дремлют. Но возможно, в стойбище сейчас осталось лишь несколько воинов, ведь многие были заняты в войне против изыскательской экспедиции. Маттотаупа должен был сперва оценить положение дел.

Ни из одного вигвама не поднимался дымок. Все костры были присыпаны.

Маттотаупа полз в тени, медленно продвигался в траве, как змея, и достиг того места, которое было ему известно как мертвая зона в поле зрения наблюдателей на двух соседних высотах. Тут он пока и остался, потому что происходило нечто, за чем он должен был проследить. С юга доносился топот галопа. Поскольку Маттотаупа лежал на земле, он прижался к ней ухом и вскоре понял, что скачет один всадник. Он продолжал слушать. Всадник быстро приближался к деревне, Маттотаупа спокойно оставался там, где был. Обычно всадники, подъезжая к деревне, не особенно озираются по сторонам, полагаясь на местных дозорных.

Всадник появился в поле зрения Маттотаупы в виде стремительно летящей тени. Это был индеец, дакота, тонкий, как совсем молоденький парень, с непокрытой головой, на мустанге без седла. Он издал клич, и ему ответили с холма на западе от стойбища, а еще со стороны табуна. Из этого Маттотаупа понял, что выставлено всего два поста и что на холме, у подножия которого прятался он сам, никого не было.

Поэтому изгнанник отважился как можно скорее проскользнуть на вершину этого холма, который он считал незанятым; он знал, что оттуда открывается хороший вид сверху. Оба постовых, ответивших на клич прискакавшего всадника, теперь все свое внимание обратили на него, и это был благоприятный для Маттотаупы момент. Он занял верх холма и мог оттуда обозревать все стойбище и следить за всем происходящим.

Всадник прибыл; он сразу направил коня к табуну и там спешился. Дозорный при лошадях теперь должен был позаботиться о его коне, а юный всадник поспешил к деревенской площади среди вигвамов. Маттотаупа узнал парня даже в темноте ночи. Это был Четан, предводитель отряда Красных Перьев, всего на несколько лет старше Харки Твердого Камня, Убившего Волка. Открылся Священный вигвам шамана, стоявший у самой площади, между вигвамом Большого Совета и жилищем вождя, в котором жил когда-то Маттотаупа. В лунном свете он мог различить на своем вигваме большой четырехугольник, символ четырех сторон света, его знак. В этом вигваме он был рожден, кочевал с ним, перед этим вигвамом все еще стоял шест с его охотничьими и военными трофеями. Из Священного вигвама вышел шаман Хавандшита, по-прежнему худой; это был человек, обвинивший его в предательстве и добившийся от старейшин в вигваме Большого Совета его изгнания. Маттотаупа считал его виновником всех своих бед. Но никогда даже мысли не допускал о том, чтобы убить шамана.

Четан, тот парень, что прискакал верхом, приветствовал шамана со всеми почестями. В это же время открылся еще один вигвам, стоявший немного дальше, и оттуда вышел мужчина, удививший Маттотаупу своим видом. Мужчина был среднего роста, волосы падали ему на уши, а лицо заросло бородой. Одет он был наполовину как индеец, а наполовину как белый степной охотник, в кожаной куртке, но и в мокасинах. Он явно одевался второпях и теперь на ходу застегивал куртку. Он быстрым шагом поспешил к деревенской площади и очутился перед Хавандшитой и Четаном.

Складывалось впечатление, что мужчин в деревне больше не было. Ибо если послание, ожидаемое от Четана, было настолько важным, что даже шаман вышел из своего вигвама среди ночи, чтобы принять его, то должны были показаться и вождь, и другие видные воины, если бы они были в своих вигвамах.

Мужчина с бородой говорил в тишине ночи так громко, что Маттотаупа без труда мог со своего места следить за нитью разговора.

– Отравили! – в ужасе вскричал он. – Но дети, дети, что ж вы такие варвары-то немилосердные! Люди же всего лишь выполняли порученное задание и хотели немножко заработать. Бедняги, бедолаги!

На это восклицание и Четан ответил повышенным тоном, громче, чем говорил перед этим:

– Том без Шляпы и Сапог должен получше думать, прежде чем говорить! Эти люди пришли на нашу землю, не спросив нас! Они разогнали бизонов, а ведь мы живем только охотой! А когда мы требуем от них платы, они в нас стреляют. За прошедшее лето они заключили союз с нашими врагами, пауни. Когда они говорят о нас, они называют нас вшивыми псами! Им наплевать, что мы сдохнем от голода с нашими женами и детьми. У них только одно намерение – вытеснить нас отсюда и довести до смерти. Поэтому мы боремся против них, поэтому мы их убиваем раньше, чем они уничтожат нас. Том живет теперь в нашем стойбище. Пусть же он наконец научится думать и действовать, как мы! Или он предпочитает быть нашим пленным?

– Ах, избави бог. Вы были добры ко мне! Я хочу помогать вам охотиться, я считаю своей женой эту вдову Шешоку, она старательная и чистоплотная, я взял к себе в вигвам ее сына Шонку, я вам преданный товарищ, но ведь я же христианин и молюсь распятому, и когда речь идет о массовом убийстве ядом… да поймите, как же мне не плакать, я же знал их всех, Джо и Генри, Билла и Шарлеманя! Ах ты боже мой! Билл Петушиный Боец, может, и не заслуживает ничего лучшего, но этот молодой Генри!..

– Ты христианин, Том без Шляпы и Сапог, а что это значит? Почему ты повесил в своем вигваме этого мужчину на пыточном столбе и почему то и дело стоишь перед ним и говоришь с его изображением? Почему вы, бледнолицые люди, постоянно празднуете победу над этим мужчиной на столбе? Почему вы постоянно рисуете картинки, где он висит на столбе? Что он вам такого сделал? Он что, убил ваших воинов, уморил голодом ваших жен и детей?

– Ах ты господи, да нет же. Он просто…

– Ну что? – Теперь это был уже голос старого шамана.

– Он проповедовал нам мир и любовь и мог накормить всех пятью хлебами.

– И за это вы его убили?

– Да не мы!

– А кто же? Мы, что ли?

– Да нет же. Все гораздо сложнее. Я не могу так быстро вам все объяснить. Он принес себя в жертву за нас. А что такое жертва, вы знаете.

– И вы теперь упражняетесь в любви и бережете мир?

– Я да, берегу, Четан. Но все равно кругом стреляют. Я не знаю, почему так происходит. Это проклятие, как мне кажется.

– То есть вы будете и дальше убивать? И мы не должны защищаться?

– Ах боже мой, да я понимаю, что вы правы.

– Если ты это понимаешь, то я должен тебе сказать, что Джо и Генри, а также Билл и Шарлемань не умерли. Мы отобрали у них оружие, раздели их и сказали, пусть убираются домой, откуда пришли.

– Ах ты боже правый… Добро пожаловать в прерию! А остальные?

– Пристрелили всех.

Том закрыл ладонями лицо. Может быть, плакал. Он покинул деревенскую площадь и убежал к себе в вигвам. А оттуда он, кажется, направился к лошадям, чтобы сменить там дозорного.

Старый шаман махнул рукой Четану, чтобы следовал за ним в его Священный вигвам. Наверное, хотел расспросить его подробнее. За несколько шагов до вигвама он спросил Четана еще о чем-то, но Маттотаупа не расслышал его вопроса, зато расслышал звонкоголосый ответ Четана, еще взволнованного после перепалки с Томом.

– Тачунка-Витко и остальные воины, – быстро ответил молодой индеец, – наверное, не успеют обернуться до рассвета. А потом Тачунка хочет податься на север, в свое стойбище, потому что здесь война с белыми закончена.

Хавандшита и Четан скрылись в вигваме. Маттотаупа извлек из их разговора то, что было важно для него. Шешока и ее сын Шонка, которых упомянул Том, раньше жили в вигваме Маттотаупы, тогда он после ранней гибели своей жены от шальной пули из винтовки пауни взял к себе в вигвам вдову умершего вождя мирного времени вместе с ее сыном Шонкой, чтобы обеспечивать их и чтобы она выполняла женскую работу. Теперь, значит, она снова ушла и живет вместе с Шонкой у Тома. О том, кто теперь снабжает дичью вигвам Маттотаупы – его мать, его дочь Уинону, совсем еще юного Харпстенну, – упомянуто не было. Однако части добычи Маттотаупы все еще висели на шесте трофеев перед его вигвамом, и из этого он заключил, что никакой другой воин туда пока не въехал. Вероятно, другие семьи в складчину поддерживают мать и детей Маттотаупы. Тачунка-Витко рассчитывает вернуться к рассвету и потом снова уехать. О Маттотаупе Четан ничего не сказал, по крайней мере в той части разговора, которую он мог слышать.

Маттотаупа решил заглянуть в вигвам своей матери. Может быть, это было безумно смелым решением, но одинокому изгнаннику не настолько была дорога жизнь; и он поставил ее на карту, как ставят на кон мелкую монету, уж очень ему хотелось повидаться с матерью. Она была уважаемая в стойбище женщина, спокойная, полная достоинства, умная, владеющая секретами целительства и залечивания ран. Маттотаупа не говорил с ней с тех пор, как покинул свой вигвам по решению старейшин. Но один раз еще видел ее в ту ночь, когда на стойбище напали пауни и Маттотаупа явился на помощь своим, явился непрошеным. То была ночь, когда пауни подожгли огненными стрелами лес и пожаром охватило всю прерию; женщины и дети, задыхаясь от дыма и изнемогая от огня, сгрудились на деревенской площади; среди них стояла и мать Маттотаупы; она стояла выпрямившись, непоколебимо, давая своей стойкостью опору всем остальным, и Маттотаупа, гордый за нее, охваченный глубокой, горькой радостью, ринулся в гущу пауни и победил их вождя, на той самой площади, рядом с матерью, которая держала за руку Уинону.

Он хотел заглянуть к ней, а к рассвету снова скрыться и тайком следовать за Тачункой-Витко, чтобы наконец заставить замолчать тот язык, который нанес ему оскорбление.

Маттотаупа соскользнул по склону холма, обращенному к прерии, и обогнул стойбище, чтобы не напороться на собак или лошадей. Пробрался на север, как можно дальше от постов, выставленных на западе и у табуна. Самой трудной задачей было незаметно перейти через ручей. Маттотаупа полагался при этом только на свою быстроту. Он метнулся по песку, через мелководье и очутился у вигвамов. Ни один из дозорных не смотрел в сторону севера, не ожидая оттуда ни друзей, ни врагов. Маттотаупа прополз между окраинными вигвамами. Там он не привлек бы к себе внимания охраны, даже если бы его увидели. Добравшись до третьего вигвама с краю, он встал на ноги и спокойно пошел к деревенской площади и к своему жилищу – так, будто был местный.

Он отвел полог и скользнул внутрь.

Там было очень темно. Маттотаупа, явившись без малейшего шороха, прислушался к дыханию спящих, и его глаза, привыкнув к темноте, различили ложа обоих детей и матери. В очаге под золой еле теплился жар.

Дети продолжали спать, но мать Маттотаупы, сон которой становился все более чутким, проснулась. Она встала не торопясь и завернулась в одеяло из шкур. Потом бесшумным шагом подошла к очагу и чуть-чуть раздула огонь. Когда она снова выпрямилась, перед ней стоял Маттотаупа.

Теперь он мог видеть ее лицо в слабом свете очага. Волосы ее поседели, хотя она прожила на свете не больше пятидесяти лет. Она была худа; щеки впали; уголки губ опустились. Глаза казались большими, а взгляд оставался неприступным даже для горя, превосходящего человеческие силы.

– Мама!

– Сын мой.

Маттотаупа силился найти следующее слово. Он знал, что сможет пробыть здесь недолго, и в горле у него застрял комок, готовый его удушить. Мать, должно быть, чувствовала это.

– Маттотаупа, кого ты искал?

– Тебя.

– Меня?

– Да, тебя.

– Что ты хочешь мне сказать?

Из уст изгнанника вырвалось:

– Мама, я невиновен! Я никогда не предавал! Я хочу это вам доказать. Как мне это сделать, чтобы все мне поверили?

Женщина плотнее укуталась в шкуру. Теперь она долго искала подходящее слово. Губы ее пересохли, она то размыкала их, то снова сжимала. Наконец прозвучал ее голос:

– Маттотаупа, есть один путь, и он единственный.

– Мама! Есть один путь?..

– Один-единственный.

– Говори же, говори!

– Убей того, кто собирался обмануть и перехитрить тебя. Принеси нам скальп Рыжего Джима.

Маттотаупа замер и смолк.

– Сын мой! Убей его и принеси его скальп на собрание наших старейшин.

– Мама! – Это был окрик, но беззвучный, лишь сильный выдох. – Только не это. Он так же невиновен, как и я, и он стал моим братом.

Женщина опустила взгляд:

– Он твой враг и станет твоим убийцей, Маттотаупа. Убей его и возвращайся.

– Я не предавал, мама, никогда и никого, в том числе и моего брата Джима.

На это женщина уже не ответила. По ее телу прошла дрожь – как по стволу дерева под ударом топора.

– Мама…

Женщина молчала. Ее руки заледенели – как в ту ночь, когда Маттотаупа покинул стойбище, а Харка тайком последовал за ним. Должно быть, она и сама подумала об этом, потому что губы ее с усилием разомкнулись и она спросила:

– Где Харка?

– Он у сиксиков. Там он вырастет в воина.

– Врага дакота.

– Да! – воскликнул Маттотаупа, и на сей раз в его восклицании было уже достаточно звука, чтобы дети зашевелились на своих ложах.

Маттотаупа увидел, что его дочь Уинона открыла глаза.

Мать и сын стояли друг перед другом.

– Это единственный путь, – прошептала женщина. – Придешь к нам и…

– Молчи! Даже не говори об этом. Вы что, хотите сделать меня койотом и предателем, каким я никогда не был и не буду?!

Мать сомкнула губы. На какое-то мгновение она потеряла зрение и слух, не видела ни сына, ни тлеющего жара в очаге.

Она сама и Маттотаупа с ней вместе попали в заколдованный круг. Оба не слышали того, что происходит снаружи; каждый был сосредоточен на другом и на себе самом. Поэтому они не слышали ни подскакавших всадников, ни тихих голосов в деревне.

Оба вздрогнули, лишь когда распахнулся полог вигвама. Молодой, стройный воин щучкой скользнул внутрь, выпрямился и подошел к огню.

Это был Тачунка-Витко.

Маттотаупа сделал легкий поворот и воззрился на своего врага, как и тот на него.

Мать осталась неподвижно стоять у огня. Жар тлел, не потрескивая. Уинона не шевелилась на своем ложе, но ее распахнутые глаза были неотрывно устремлены на отца.

– Не здесь, – сказал наконец Тачунка. – Идем отсюда…

Маттотаупа воспринимал не все слова и не ухватывал их смысл. Кровь стучала у него в голове и не давала хода его мыслям, слух его был притуплен. И только последнее слово дошло до его сознания: «отсюда». Он должен был опять уходить отсюда прочь, из собственного вигвама, от своей матери, прочь от детей, из своего стойбища, на чужбину, в безлюдье. Его охватило отчаяние, переросшее в ярость. Припомнив, как Тачунка когда-то, размахнувшись прикладом ружья, освободился из плена, он тоже схватил свое ружье за два ствола и занес приклад вверх, чтобы одним ударом размозжить череп Тачунки-Витко. Приклад со свистом полетел вниз, но не задел врага, который успел от него увернуться. Зато Маттотаупа, захваченный инерцией мощного удара, пошатнулся вперед. И в то же мгновение сильные руки Тачунки схватили его за щиколотки и выдернули из-под него ноги. Маттотаупа рухнул, как подрубленное дерево, и глухо ударился об пол. Он почувствовал, как его опутывает лассо, но был уже без сознания, и, когда хотел защищаться, руки отказались его слушаться.

Тихо и молча он лежал лицом вниз; рот его был полуоткрыт. Уши не хотели ничего слышать, глаза не хотели ничего видеть.

Он сам не знал, как долго он так пролежал. Вокруг него что-то происходило. Говорились тихие слова, тихо сновали чьи-то ноги по полу и по шкурам. Маттотаупа закрыл глаза. Пусть тьма окружает его. Голова болела, а связанные конечности онемели.

Внезапно он почувствовал прикосновение к виску. Лоб окропила вода. Рука, пробующая пульс на его артерии, была легкой и мягкой. Маттотаупа решил, что видит сон, и подумал о своей дочери Уиноне, которую он хотел забрать к себе и которую ему нельзя было забрать к себе. Он не открывал глаза, чтобы продлить этот сон. Но тут ослабели и его путы, и он смог пошевелить конечностями. Он приподнял голову, осмотрелся и увидел свое дитя, лицо Уиноны было искажено страхом.

– Отец, быстрей, быстрей. Тачунку и Унчиду позвали в Священный вигвам. Но долго они там не пробудут. Харпстенну я отправила наружу. Беги, быстро. Не то они убьют тебя!

Маттотаупа поднялся. Он поискал глазами свое оружие, но его больше не было. Тачунка унес его с собой. Одеревенелыми движениями – так, будто его руки онемели, – он погладил Уинону по голове:

– Бедная моя девочка, Харка помнит о тебе. Если я погибну, он заберет тебя к сиксикам. Ты же знаешь, он у сиксиков, по ту сторону Миссури.

– Отец, беги! Скорее!

Маттотаупа вздрогнул:

– А ты?

– Меня Унчида защитит.

Маттотаупа нагнулся, чтобы поднять лассо, которым был связан, и прихватить его с собой. Но руки его действительно не слушались, кисти были вывихнуты в суставах. Он еще раз наткнулся на взгляд Уиноны. Глаза ее были полны страха.

Потом он действовал быстро. Выскользнул наружу под краем вигвама. Ноги ему подчинялись, и он побежал к лошадям. Он и ночью узнал в табуне лучшего из мустангов, когда-то бывших в его собственности. У него не было ножа, чтобы перерезать веревки на передних ногах коня, а пальцы не гнулись. И он присел, чтобы зубами развязать путы. Подошел дозорный, ничего не подозревая. Это был бородатый Том, которому по смене поста досталось смотреть за лошадьми. Он не мог догадываться ни о чем, что происходило в вигваме Маттотаупы, и, видимо, принял его за одного из двоих воинов, вернувшихся в стойбище вместе с Тачункой-Витко.

– Что, снова в путь? – спросил он. – Погоди, я тебе помогу.

Он распутал коня.

– Хау, – спокойно ответил Маттотаупа, – снова в путь.

Но собственные слова ранили его в сердце. Он вскочил на коня и поскакал галопом в прерию. Его парализованные кисти не мешали ему управлять мустангом, ведь индейцы делают это ногами, а уздечку используют лишь для того, чтобы остановить коня.

Было все еще темно, когда Маттотаупа пустил коня в галоп по тому пути, который проделал сюда пешком.

Вскоре он услышал за собой топот копыт. Это была погоня. Маттотаупа погнал своего коня быстрее; он наговаривал ему ласковые слова и ободрял пронзительным кличем; он вонзал пятки ему в бока. Мустанг любил своего господина, когда-то изловившего его в прерии и укротившего. Конь бежал так, словно уносил ноги от степного пожара, спасая свою жизнь. Топот погони не становился громче. А постепенно даже начал стихать. Не то чтобы мустанг Тачунки-Витко был хуже, но конь Маттотаупы долго стоял; он был отдохнувший и поэтому без усилия выиграл гонку на жизнь или смерть.

Когда животное наконец утомилось и, взмыленное, с опадающими боками, перешло на шаг, от погони уже не было и слуха. Маттотаупа спрыгнул с коня и дал ему постоять в холмистой долине прерии. Он знал, что конь теперь никуда не убежит. А сам прокрался на высоту, на которой еще вчера был с Фредом, а потом один держал дозор. Хлопковая рубашка, оставленная им там, была растерзана. Судя по следам, ее разорвали койоты, почуявшие запах крови.

Все вокруг было тихо. Утренний свет затопил прерию пучками ярких лучей. Маттотаупа опять уткнулся лицом в землю. Он не хотел видеть этот свет, эти бескрайние поля, выгоревшие за лето, потому что ему снова приходилось покидать свою родину.

Когда ему пришлось делать это в первый раз, он горел гневом и был полон надежды, что его враги в стойбище еще пожалеют о своем решении. Когда он делал это во второй раз, его обуревали гордость и горечь помощника и победителя, которым несправедливо пренебрегли. Теперь он уходил отсюда в третий раз – отторгнутый собственной матерью, так ему казалось, побежденный тем, кому он хотел отомстить, освобожденный маленькой девочкой.

Как мог такой человек жить дальше? И кто бы не плюнул ему под ноги?

Сердце Маттотаупы билось слабо и с перебоями, и от изнеможения он заснул.

Он сам не понял поначалу, что его разбудило, а это произошло очень скоро. Какие-то звуки встревожили его слуховые нервы, и мустанг ткнул его мордой, сперва осторожно, потом сильнее. Маттотаупа открыл глаза и уставился в слепящий солнечный свет.

Теперь он знал, что до него доносились человеческие голоса, какие-то люди что-то говорили друг другу, хрипло, обессиленно. Он увидел и их фигуры, склонившиеся над его следами и о чем-то спорящие. Их было четверо – бородатых, с непокрытыми головами, совершенно нагих. Увидев эту странную картину, Маттотаупа вспомнил, что говорил Четан, прискакавший в стойбище ночью.

Маттотаупа встал. Его шатало; почему – он сам не знал, но все же удержался на ногах и громко крикнул, куда сильнее, чем говорили между собой эти четверо призрачных голых людей:

– Хий-е-хе! Хий-е-хе!

Он увидел, как все четверо разогнулись и приветственно подняли вверх свои худые руки. Издавая беспорядочные крики, они бросились, спотыкаясь, к холму, на котором Маттотаупа снова опустился на землю. Только голову и одну руку он держал поднятыми вверх, чтобы эта четверка не упустила его из виду и не потеряла направление. Их тоже пошатывало из стороны в сторону, они смеялись и рыдали и казались индейцу полусумасшедшими. Может, они сбились с пути и погибали от жажды.

Наконец они добрались до подножия холма. Один из них хотел тут же вскочить на мустанга, но просчитался. Животное лягалось и кусалось, и этот плотный человек, не являвший собой чудо природы, от испуга и слабости опрокинулся навзничь в траву.

Маттотаупа соскользнул по склону холма и осмотрел четырех индейцев, которые сгрудились вокруг него, наперебой расспрашивая кто о чем, как будто они и в самом деле потеряли рассудок.

– Джо, Генри, Билл, Шарлемань! – сказал индеец, который, невзирая на все, что пережил, и вопреки жестокой боли в своих растянутых запястьях, был гораздо рассудительнее остальных. – Я поведу вас к блокгаузу Беззубого Бена, и вы меня слушайтесь. Я сказал, хау!

– Он знает наши имена. Черт, как повезло, он знает нас! Черт, индеец, ты… э… э… ой-е-ей!

– Топ я. Помолчи теперь, Билл Петушиный Боец. Мы уже однажды встречались. Но в этот раз не кончится тем, что вы меня свяжете. Прими это во внимание, Кровавый Билл!

– Но, брат… мой лучший…

– Заткнись!

Индеец подхватил Генри, у которого силы были на исходе, поднял его на мустанга и повел с конем в поводу колонну измученных и беззащитных.

Если дакота не учуют эту небольшую процессию, если они по каким-то причинам отказались от преследования, то была возможность спастись.

В то время как пятеро человек из последних сил брели по прерии в сторону Найобрэры, в блокгаузе Беззубого Бена уже все только и говорили что об уничтожении целой группы изыскательской экспедиции. Никто не знал, откуда пришли эти слухи, никто не мог привести никаких подробностей, но всюду, где собирались вместе звероловы, охотники, разведчики и торговцы, шли разговоры об этом. И всюду в глуши, где полным ходом велись изыскательские работы, воцарялись тревога и страх.

В блокгауз Беззубого Бена на южном берегу Найобрэры заглядывали люди, достаточно далекие от тех мест, где должна была проходить будущая магистральная железная дорога, чтобы чувствовать себя в безопасности, но и достаточно близкие, чтобы жадно впитывать все новости об этом. Тем активнее шла продажа бренди в розлив в темном помещении блокгауза, освещенном смоляными факелами. Сам Бен, хозяин заведения, чутко прислушивался ко всему, что рассказывали его клиенты, чтобы потом передавать новости дальше – раздувая их или, наоборот, разбавляя пожиже, в зависимости от того, какой ему попадался слушатель: мужественный или слабонервный.

Вот и снова в блокгаузе настал вечер, наполненный запахом бренди, табачным дымом и облачками слухов. За дальним угловым столом слева, который фигурировал в рассказе Шарлеманя Биллу, сидел низкорослый парень, по самые глаза занавесившись черными волосами. Он выпил уже довольно спиртного; рука у него дрожала, и из каждого стакана он немного проливал. Пальцы от этого были мокрые; он бестолково возил ими по лицу; трезвому и смотреть-то на него было противно. Но мысли этого человека все еще работали.

– Куда пропал Рыжий Джим? – крикнул он трактирщику, который обслуживал другой стол.

– Сегодня обязательно придет! – прошамкал Беззубый Бен.

Два года назад, во время восстания восточных дакота в Миннесоте, он лишился всех зубов, и с тех пор к нему приросло прозвище Беззубый.

– Вот уж удивит меня! – крикнул в ответ пьяный.

– Когда заявляется Джим, всегда есть чему удивиться.

Не прошло и получаса, как долгожданный гость явился, громко хлопнув тяжелой дубовой дверью. Он огляделся, неприязненно отмахнулся, когда маленький пьяница пытался подозвать его к своему столу, и направился к Бену, который подавал медвежью ветчину к одному из столов и переговаривался там с гостями.

– Ну что, Топ еще не пришел? – спросил Джим, он же Фред.

– У самого глаза есть, гляди!

– Ха, и правда. Спасибо, что подсказал.

Джим вышел наружу и осмотрелся у южного торца блокгауза, среди лошадей. Он не знал, что ему предпринять. Искать индейца в прерии еще безнадежнее, чем комара: комар хотя бы звенит и не прячется. Джим решил все-таки ждать в том месте, где договорились.

Он уже сбрил свою бороду, выкрашенную в черный цвет, и здешние обитатели теперь знали его безбородым. В диких местах Небраски ему не страшна была полиция Миннесоты; не так уж и велико было его преступление, известное в Миннеаполисе. Шевелюра на голове Джима выглядела смешно: от корней отрастали рыжие волосы, а на концах оставались чернильно-черными. Но общий вид Джима не располагал к веселью, хотя сам он любил посмеяться в полный голос. Взгляд его серо-зеленых глаз был колючим, губы сжимались в узкую полоску, мочки ушей срослись. Энергия и физическая сила, сказываясь в строении его тела и в движениях, действовали устрашающе.

Ему не хотелось устраиваться на ночлег, не хотелось выпивать с другими. И он бродил в окрестностях блокгауза по берегу реки, ветер трепал его шевелюру, он поглядывал на положение звезд и раздумывал, не податься ли ему в железнодорожную компанию и не наняться ли в разведчики в изыскательскую экспедицию. Теперь, после гибели группы, дальше всех продвинувшейся на запад, можно было выжать из них плату получше, чем они давали обычно. Но он снова отверг эту мысль, потому что не хотел связывать себя.

Быстрым шагом он взошел на один из пригорков, замыкающих долину Найобрэры к югу от блокгауза, залег там и осматривался кругом. Лето было очень жарким; почва вобрала в себя столько тепла, что приятнее было провести ночь под открытым небом, чем в вонючем ночлежнике блокгауза.

И Джим остался на холме, держа под рукой винтовку, хотя вблизи блокгауза не стоило всерьез ждать опасности. Он закурил трубку и, поскольку спешить было некуда, предался злости на то, что не вернулся Топ. Из-за мести, которая в глазах Джима была не более чем сентиментальной причудой, одной из многих, которыми страдали эти краснокожие. Глупость это была, вот что, и по глупости Топ, наверное, и погиб еще до того, как он…

Эта злость так изъязвила Джима, что у него пропала всякая охота спать и он пристально вглядывался в темноту.

Прошло не меньше часа, и вдруг что-то привлекло его внимание. Не то чтобы он что-то увидел или услышал, это была скорее фантазия, возникшая из интенсивных размышлений о Маттотаупе. Но Джим привык полагаться на свое чутье, присущее ему, словно дикому зверю. Он рос сиротой среди лесорубов в глуши, был постоянно окружен врагами и опасностями; его усыновители обращались с ним не лучше, чем враги, били его и использовали, пока он не подрос и не набрался достаточно сил, чтобы самому применять полученный опыт по отношению к другим. Глушь была его жизненной стихией.

Ему показалось, что он не ошибся. Стал слышен равномерный звук, очень тихий и глухой. Бен, к примеру, никогда бы его не засек. Но Джим услышал и разгадал, что это лошадь, идущая шагом. Он стал напряженно вслушиваться, но вскоре и напрягаться не пришлось, потому что звуковые волны донесли до него беспорядочный ропот хриплых человеческих голосов.

Это белые, сказал он себе, определенно цивилизованные белые, такое дурацкое кваканье индейцы не издают. К тому же они взволнованы. Надо посмотреть, что случилось! Он сбежал с холма и поднялся на другой, расположенный ближе к звукам. Джим умел бегать быстро, как лось, когда надо. Его жилы и мышцы были крепкие, как канаты.

С новой наблюдательной позиции он увидел ту группу людей, что говорила и шумела, а теперь смолкла. Джим за свою жизнь, полную приключений, привык к разным сюрпризам, но то, что он увидел сейчас, озадачило даже его. Трое голых худых людей брели, пошатываясь и прихрамывая, четвертый сидел на великолепном мустанге, которого вел под уздцы индеец, но вел каким-то странным образом: держал уздечку не кистью, а продев в нее руку по локоть.

Джим даже вздрогнул: ему почудилось, что этот индеец ему знаком.

– Топ! Топ! – громко закричал Джим, полный радости; он даже приложил ладони рупором ко рту, чтобы усилить звук.

Маленькая процессия остановилась, индеец вскинул голову и крикнул в ответ:

– Джим! Мой белый брат!

Охотник вскочил и вразмашку побежал навстречу, пригнувшись, держа винтовку в руке.

– Топ, и правда! – Он разглядывал остальных четверых, не веря своим глазам. – А где ты подобрал эти привидения?

– Экспедиция, – коротко ответил индеец.

– Остаток отравленных, что ли? Да ты прямо спаситель? Ничего себе!

Джим примкнул к группе. Луна еще светила, и, когда процессия вышла из тени на свет, Джим поближе разглядел своего друга Топа, его коня и четверых отощавших белых. Мустанг и впрямь был великолепный, и Джиму показалось, что он уже где-то видел это животное. Кисти Топа висели в суставах неправильно, а оружия вообще не было ни у кого из пятерых. Что-то, видимо, случилось нехорошее. Но Джим не стал спрашивать, чтобы не нарушать индейские правила вежливости, которые он знал очень хорошо, хотя и редко ими пользовался. Но с Топом он обращался так, как полагалось обращаться с вождем. Не говоря больше ни слова, он повел измученных людей к блокгаузу.

У загона, в котором оставляли лошадей, Маттотаупа снял с коня молодого Генри и прислонил его к ограде, как бревно, чтобы он не упал. Все это он проделал довольно ловко одними предплечьями, не используя кисти рук. После этого завел мустанга в загон и отправился с Джимом в блокгауз в сопровождении четверых оголодавших, измученных жаждой голых мужчин.

Когда они все шестеро вошли, в доме воцарилась тишина. У тех, кто только что говорил, последние слова застряли в горле.

Бен опомнился первым:

– Ах ты ж боже мой!.. Сейчас же сюда бренди! Ты платишь, Джим?

– Как я обычно тебе плачу, старый ты мошенник!

– Ну ты кровопийца, рыжий черт. То есть опять я спонсирую тебя и твоих гостей.

– Я бы тебе это настойчиво рекомендовал.

Джим огляделся и обнаружил, что за его привычным столом в дальнем левом углу все еще сидит тот маленький неопрятный пьянчужка, вернее, лежит, уронив голову на руки. Бен уже спешил к тому столу, чтобы вытереть столешницу.

– Милости прошу, господа… И я сейчас принесу какие-никакие штаны и одеяла.

– Я тоже так думаю, – сухо сказал Джим.

Маттотаупа инстинктивно выбрал место у задней стены, обеспечивающее ему прикрытие с тыла. Джим сел рядом с ним на пристенную скамью, и потом уселись остальные измученные. Маленький неопрятный поднял было голову, поморгал, но тут же снова заснул.

Джим еще раз оглядел четверых белых пришельцев и удовлетворенно кивнул:

– Индейцы, кажется, сделали все, что могли! Сейчас против них организуют карательную экспедицию, я так думаю. И когда уже кончится эта гражданская война.

Маттотаупа прислушался.

Но тема не получила дальнейшего развития, поскольку Бен явился со стаканами и кувшином бренди. Сразу после этого достал из большого, тяжелого и тщательно запертого сундука несколько одеял и накинул их на полумертвых. Все сидевшие за другими столами смотрели в их сторону.

Джо был первым, кто схватился за кувшин. Черно-рыжеволосый охотник Джим с согласием кивнул ему и повернулся к Маттотаупе:

– А что у тебя с руками? Никак вывихнуты? Вправить?

– Хау.

Джим взялся за дело. Сила у него была медвежья, и все прошло быстро. Но и у индейца не дрогнул ни один мускул. По нему нельзя было заметить и то облегчение, какое он испытал, когда его кисти встали на место.

– А как у тебя с медвежьей ветчиной? – спросил Джим у трактирщика.

– К сожалению, закончилась. Но есть бизонья спина.

– Да хоть что. Поторопись! Да не жарь долго, если, конечно, это не столетний буйвол.

Джо проглотил уже четвертый бренди.

– Рассудок-то не теряй, – предостерег его Джим. – Завтра еще напьешься. А сегодня это может стоить тебе жизни, в твоем-то состоянии.

Джо ответил на это лишь смехом сумасшедшего.

– Этот готов, – сказал Джим и пожал плечами.

Маттотаупа сидел на пристенной скамье, выпрямившись. Бен поставил стакан и перед ним, но Джим не наливал в этот стакан. Маттотаупа исхудал, лицо его казалось изможденным, и не только из-за бледно-серого оттенка под коричневой кожей. Не то чтобы оно было перекошено болью или искажено страданием; оно просто казалось мертвым. Джим поглядывал на него сбоку время от времени, и хотя он был тертый калач, повидавший многое, но и он испытывал некоторый страх и беспокойство от того, что творилось с индейцем в глубине. А ведь Топ был ему еще нужен. И вообще было неправильно, чтобы индеец погибал так быстро.

Сам индеец смотрел за столом только на Джо. Иссохший до состояния мумии инженер и его безумный смех после второго стакана бренди – это было единственным, что пробуждало в Топе фатальный интерес в этот час.

– Что это за человек? – спросил он Джима.

Джим не знал, но этот вопрос услышал Шарлемань. Длинный, костлявый степной охотник перенес все невзгоды лучше остальных, в том числе лучше Билла, который был либо слишком мясистым, либо вообще не bill[1]. Длинный пощипал бороду, которая в своем неукротимом росте окончательно потеряла желанную клиновидную форму, и ответил:

– Джо был самый продвинутый, передовик. Его доконало честолюбие – и нас всех заодно. Если ты хочешь знать, насколько с ним все кончено, достаточно лишь взглянуть на него.

– Хау, – ответил индеец, сделал паузу и медленно повторил: – Теперь все кончено.

На лице Джо заиграла улыбка, похожая на глумливую гримасу.

– Но мы снова вернемся… – пролепетал он заплетающимся языком и быстро выпил. – Мы снова придем… снова и снова…

Он уставился на Топа и обратил внимание на то, что его стакан стоял на столе пустым. Он налил ему бренди. Рука его тряслась; он немного расплескал и снова долил до краев.

– Будем здоровы!

Джим наблюдал эту сцену очень внимательно и напряженно.

На губах Маттотаупы появилась такая же пугающая улыбка, как и на лице Джо: полная глумления над самим собой и над всем миром.

– Будем здоровы!

Оба выпили одновременно.

– Может, мы и сдохнем от этого, как предвещал Джим, – пробормотал Джо. Он потерял равновесие и осел на своем стуле. – Не думать больше… Топ… так-то оно лучше…

Джо потерял над собой контроль. Голова его упала на стол, как и у спящего рядом неопрятного человечка.

Маттотаупа плотно откинулся спиной на стену. Он оголодал, перенапрягся и не был привычен к алкоголю. Мысли и ощущения кружились в его мозгу хороводом все быстрее, а сердце билось учащенно. Умереть, думал он, или видеть что-то другое, а не то, что есть в действительности. Его прошиб пот. Мертвое оцепенение у него внутри пришло в движение, кружась, колеблясь и вибрируя; краски, которые он видел, потеряли форму, сливаясь в скользящие разноцветные солнца. Он вдруг почувствовал себя высоким и сильным; он быстро выпил второй и третий стаканчик, которые подливал ему Джим. Тут Маттотаупе показалось пустяком – оторвать Тачунку-Витко от земли и размозжить его опять же оземь. Велик и грозен стал Маттотаупа, бывший военный вождь тетон-оглала, и лучше бы его врагам ему не попадаться. Все, кто его обидел, разбегутся от него.

Маттотаупа начал шуметь. Он ударил Шарлеманя кулаком в лицо, а когда к ним подскочил Бен, индеец схватил его нож и поднял вверх, поддетого на этот нож. При этом он сам не знал, так ли это было или примерещилось ему.

– Окончательно напился, – сказал Джим, откинулся назад с неторопливым спокойствием и наблюдал, как Бен вырвал у Маттотаупы свой нож и оба сцепились в драке.

Индеец снова одержал победу.

Летняя ночь коротка. Уже в четвертом часу начинает светать. Рассвет тоже длится недолго, и вот уже все небо и прерия наполнены золотым сиянием.

Джим последние часы спал при лошадях и утром повел всех троих, какие были теперь в их с Маттотаупой распоряжении, на водопой к реке. Когда кони напились, Джим оказался не один. Явился Шарлемань. Он получил от Бена штаны, а плечи его прикрывало вчерашнее одеяло. Он подковылял к берегу через луг босиком и остановился у тех двух лошадей, которых Джим и Топ угнали из экспедиции давней ночью. Со стороны он казался скелетом, обвешанным тряпками. Правый глаз у него заплыл, щека налилась синяком.

– Это хорошо, это просто прекрасно, что обе наши клячи тут! – произнес он довольным тоном, несмотря на свое побитое состояние, и даже с оттенком иронии.

Должно быть, он встал еще раньше Джима и где-то раздобыл инструмент, годный в качестве бритвы, потому что его борода уже снова обрела контуры клинышка.

– Глупцом ты был, глупцом и остался, – довольно грубо ответил Джим, не обратив никакого внимания на то хорошее мнение, которое Шарлемань вновь обрел о себе самом. – Тебе-то какое дело до этих двух кляч.

– Такое, что одну из них я получу назад.

– Какое «назад»? Из этих двух ни одна не была лично твоей.

– Да, но…

– Вот это «но» спокойно можешь вычеркнуть из своей фразы, потому что оно тебе не поможет. Из этих лошадок ни одна не была твоей! Одна была клячей Джо, вторая – Билла, это мы помним. Джо получит свою, ведь у Топа теперь есть другой конь. А клячей Билла заплачено за то, что вас привели сюда, а не бросили подыхать самым жалким образом в прерии. Все ясно? Какие еще будут пожелания?

– Но ты же не можешь…

– Я могу все, о чем другие и мечтать не смеют. Но позволь один вопрос по существу: что ты собираешься теперь делать?

Шарлемань несколько раз вытянул губы в трубочку, раздумывая. А потом решил ответить Джиму, который вдруг повел себя вежливо, такой же вежливостью, хотя был очень сердит из-за лошади.

– Как только разживусь конем, снова поскачу к канадской границе.

– Туда, где ты получил свое красивое имя?

– Конечно, и где хотя бы мирная обстановка. Здесь, на юге, со строительством этой дороги ничего хорошего не будет.

– Ты прав. – Джим сунул в рот трубку. – И как ты собираешься разжиться конем, чтобы скакать в Канаду? И еще ружьем? И еще ножом?

– Но компания же нам что-то заплатит, хотя мы и не смогли довести работу до конца.

– Долго же вам придется с ними судиться. А может, они и обанкротятся, и тогда правительство заключит контракт с другой компанией. Я бы на твоем месте пошел иным путем.

– Сначала надо знать, что за путь!

– Да-да. Своих идей у тебя нет. А надо бы их иметь. Но ты не имеешь. На это я не рассчитывал.

– А на что ты рассчитывал, черно-рыжий?

– На одну из отличных идей. Вечером об этом поговорим.

Джим взял поводья и не торопясь повел коней с берега.

– Да погоди ты! – Шарлемань встал у Джима на пути. – Почему ты не хочешь сейчас изложить мне свои идеи?

– Почему? В такое-то раннее утро, да на пустой желудок, да стоя на ногах, да еще без бренди – это не совсем правильно. А может, я найду кого другого, с кем поговорить. Для этого вовсе не обязательно нужен Шарлемань!

– Другие пьяные и до завтра не очухаются.

– Ну, не так уж все скверно. Однако раз это для тебя настолько важно… Может, ты и впрямь неплохо справишься с задачей.

– Я тоже так считаю!

Шарлемань, в настоящий момент одноглазый, изобразил достоинство, накинув свое одеяло на плечи подобно королевской мантии.

– Ты сумеешь объясниться с черноногими?

– Да, если надо.

– Хм! Тогда поговорим. Можем прямо сейчас. Мне нужен, короче говоря, надежный посыльный, который передал бы вождю черноногих сообщение, а во всем остальном держал бы язык за зубами. Чтоб никому больше ни слова.

– Я тот, кто тебе нужен, Джим. За коня, ружье и нож.

– Договорились. Я сейчас отведу коней к дому, а потом мы с тобой сядем вон там, в провиантской будке Бена. Надо, чтобы нас никто не подслушал.

– Да нас и так никто не видит.

– Все равно лучше в провиантской. Бен глупец вроде тебя. Давно бы уже сделал пристройку к блокгаузу, но все откладывает это дело на потом. Итак, иди к будке, я сейчас тоже подойду.

Пока Джим отводил коней в загон и потом крадучись пробирался к провиантской будке, чтобы осуществить свой хитроумный план, Маттотаупа проснулся в блокгаузе.

Когда он открыл глаза, вокруг было темно, потому что Бен на ночь гасил смоляные факелы, а дверь была еще закрыта. Индейцу было дурно. Он припоминал в сумерках сознания, что уже находился однажды в таком состоянии, но не мог вспомнить где и когда. Он и сейчас не понимал, где находится. Его окружала вонь остывшего табачного пепла, пота, давно не стиранной одежды, алкогольных испарений. К тому же ему изнутри было так тошно, будто он переел сырой собачьей печени. Он собрался с силами, встал и вышел наружу. Его освежило утренней прохладой. Он побежал к реке и вызвал у себя рвоту, чтобы облегчить желудок. Снял одежду, прыгнул в воду, перевернулся на спину и предался течению, устремив взгляд в бескрайнюю синеву неба. В какой-то момент ступил на берег и обтерся песком; с раннего детства он привык очищаться таким образом. Потом поплыл против течения, чтобы вернуться к своей одежде. Это усилие дополнительно освежило его. Выйдя на берег, он привел в порядок свои волосы и заново заплел косы. Оделся.

Выпрямился и расправил плечи.

Услышал чей-то голос:

– Лучший образец человека.

Оглянулся и увидел Генри и Джо, идущих от дома к берегу. Было заметно, что Джо мучается похмельем. Оба направлялись к индейцу. Поздоровались, обменявшись ничего не значащими словами. Маттотаупа постарался скорее от них отделаться и ушел по берегу вверх по течению, чтобы побыть одному.

Он хотел разобраться с собой начистоту.

Родина была для него безвозвратно потеряна. Он возненавидел ее – не только людей, изгнавших его, но и прерию, в которой они жили, горы, которые склонялись к ним, бизонов, на которых они охотились, воду, в которой они купались и ловили рыбу. Он хотел убить Тачунку, а потом умереть. Но в этом мщении Тачунке он нуждался в поддержке Джима. Сейчас Маттотаупа думал об этом иначе, чем до своего тайного похода в стойбище. Чтобы не предать Джима, он отрекся от всего. Теперь пусть Джим ему поможет.

Джим в это время как раз выходил из провиантской будки. Маттотаупа видел это. Ему показалось, что вслед за Джимом из будки хотел выйти еще кто-то, но Джим его остановил. О возможной причине индеец не раздумывал. Ему было важно сейчас поговорить с белым человеком с глазу на глаз, и он невольно полагал, что и Джиму это тоже будет приятно.

Они сошлись.

– Что ты собираешься делать теперь? – спросил Маттотаупа напрямик и без предисловий.

Джим подивился энергии индейца, восстановленной так быстро.

– Я? Куда ты, туда и я.

Маттотаупа сделал глубокий вдох – удовлетворения и облегчения.

– Я буду гоняться за Тачункой-Витко. Если моим друзьям это понадобится, я буду воевать против рода Медведицы.

– А где ты возьмешь новое оружие?

– На то есть враги, у которых его можно отнять.

– Где ты собираешься искать Тачунку-Витко?

– В Черных холмах.

Джим разглядывал свои сапоги, чтобы не выдать волнения.

– Опасная местность. Но я твой друг и готов с тобой туда отправиться.

– Но у тебя нет коня. Тех мустангов, на которых мы тогда ускакали, придется вернуть Биллу и Джо.

– Разумеется. Но разве не лучше отправиться в леса при Черных холмах пешком? Так нас труднее будет обнаружить.

– Моего мустанга я возьму с собой. Не хочу снова потерять его.

– Понимаю. Мы двинемся пешком, а коня поведем в поводу на всякий случай. Когда?

– Почему бы не сейчас?

– Значит, сейчас.

Маттотаупа взял своего мустанга. Джим в это время поговорил с Беном, у которого после ночной драки с Маттотаупой осталось несколько шишек и царапин.

Ни с кем не попрощавшись, индеец и его бледнолицый брат скрылись в прерии.