В течение первых двух месяцев нового года состоялись суды над принцессой Шеве’ан, лордом Чаваром, герцогом Тетимелем, дач’осмером Убеджаром, мером Шуливаром, мером Бралченаром, мин Нарчанеджен, а также множеством других лиц, замешанных в попытках избавиться от Эдрехасивара VII. Как выяснилось, никто из обвиняемых не участвовал в обоих заговорах, и Майя не знал, что думать: хорошо это или плохо? Следовало ли ему испытывать облегчение? Едва ли, размышлял он. Новые аресты, суды – его бремя становилось все тяжелее. Шеве’ан и Чавар, по-видимому, даже не подозревали о происках аристократов, а сообщники Тетимара, в свою очередь, ничего не знали о готовящейся попытке переворота. Но Майя все же нашел нечто положительное в сложившейся ситуации. После покушения Эшевиса Тетимара он почувствовал, что имеет полное право и даже должен проявить милосердие по отношению к Шеве’ан и Чавару. В конце концов, эти двое искренне считали, что действуют на благо Этувераза, выполняют посмертную волю Варенечибеля IV. Участников «Тетимарского заговора», как его теперь называли, не интересовало благо государства; они видели в императоре лишь досадную помеху на пути к власти.

Публичные казни были ужасны; после них Майе долго снились кошмары. Он наотрез отказался принуждать сестер Эшевиса Тетимара присутствовать на казни отца и брата, хотя некоторые члены правительства считали это обязательным. Девочки не были виноваты в том, что появились на свет в семье изменников. Майя считал, что жестокость с его стороны лишь усилит неприязнь, которую они, скорее всего, уже испытывали к нему. В глубине души он даже гордился тем, что у него хватило смелости бросить вызов своим советникам. Еще до завершения судебного процесса он отправил сестер Тетимара в поместье князя Орчениса. Они отбыли на борту воздушного корабля «Преданность Лохайсо», чье название показалось Майе символичным. Преданность Орчениса оказалась незыблемой, как горы, среди которых находился его дом. Едва войдя в приемный зал императора, он предложил совершить реветворан. Майя, глядя в суровое лицо князя, слушая его бесстрастный голос, подумал, что он покончит с собой, если ему прикажут, и даже сочтет это справедливым наказанием за свои ошибки.

Орченис не знал о кознях семьи Тетимада. Из его слов Майя понял, что в его присутствии заговорщики не распространялись о своих претензиях к императору, не критиковали его. Майя познакомился с супругой князя – милой, но робкой и бесцветной женщиной, которая явно очень любила мужа. Неясно было, симпатизировала она политическим взглядам брата и отца или нет. Ей тоже ничего не рассказывали.

Устроив судьбу сестер Тетимара, Майя должен был решить, как поступить с аристократами, возглавлявшими неудачный государственный переворот. С Чаваром было сравнительно легко. У клана Чавада имелось поместье в княжестве Ту-Атамар, между рекой Тетара и границей княжества Ту-Тетар. Виконт Чавель предоставил это поместье в распоряжение императора и взял на себя ответственность за содержание и охрану брата.

Майя сделал все, что было в его силах, чтобы предотвратить падение дома Чавада. Он искренне считал, что Чавар, вдовец, мало общавшийся с сыном и братом, не посвящал родных в свои намерения. Виконт Чавель прибыл ко двору через несколько дней после ареста лорд-канцлера и предложил совершить ритуальное самоубийство – о чем, кстати, сам Чавар даже не заикнулся. Виконт заявил, что поступок брата явился для него полной неожиданностью. Нуревиса тоже освободили от подозрений: если бы он участвовал в заговоре, не возникло бы необходимости в драматическом похищении императора из Алкетмерета. Майе просто устроили бы засаду однажды вечером по дороге из апартаментов Чавада.

Виконт Чавель и Нуревис избежали ареста, но Майя не мог отменить наказание, предусмотренное законом для семьи предателя. Недвижимое имущество Чавара было конфисковано, и клан Чавада превратился в мелких помещиков, вроде Нелада, Данивада и прочих. А у Нуревиса вообще ничего не осталось, поскольку он не являлся наследником своего дяди, виконта.

Когда Майя отговорил виконта Чавеля от реветворана, тот выразил желание остаться при дворе, чтобы император имел возможность, как он выразился, присматривать за ним. Судя по всему, сама идея свержения законного правителя вызывала у него отвращение. Майя отказался и от этого предложения; виконт Чавель, рассыпавшись в благодарностях, удалился и приступил к долгому, трудоемкому и болезненному процессу освобождения дворцовых покоев Чавада. Большая часть обстановки отправилась в один из аукционных домов Кето, и Майя надеялся, что мебель раскупят те самые торговцы-гоблины, которых так презирал Чавар.

Чавель не успел закончить эту работу к Новому году и засыпал Майю письмами, полными уверений в невиновности и безграничной преданности. Это прекратилось только после того, как ему отправили послание, запечатанное личной печатью императора. Майя вполне понимал опасения виконта и его стремление избежать второй аудиенции, так как первая оказалась достаточно напряженной для них обоих. Но ему очень не понравилось, что именно Нуревису поручили известить императора об отъезде представителей дома Чавада из столицы. Возможно, это проявление жестокости было намеренным. Виконт Чавель был предан императору, но это не значило, что он являлся полной противоположностью брату во всех отношениях.

Нуревис выглядел изможденным, уши были опущены; он был одет в костюм с чужого плеча, напоминавший обноски, в которых Майя когда-то прибыл ко двору. Его гардероб тоже был распродан, а деньги ушли в казну. Майя вспомнил первые недели жизни в Эдономи и мрачное лицо Сетериса, перебиравшего бумаги с аукциона.

Нуревис сбивчиво произнес положенные слова прощания. Впервые со дня их знакомства молодой аристо-крат показался Майе смущенным и неловким; вместе с богатством и высоким положением сына лорд-канцлера он лишился присущей ему элегантности и уверенности в себе.

Майю охватила печаль и сожаления о прошлом, и он, не подумав, сказал:

– Нам очень жаль.

Едва фраза сорвалась с языка, как он понял, что говорить этого не следовало. Он словно бы извинялся перед Нуревисом, а ведь даже тупой необразованный гоблин должен был знать, что императору не пристало извиняться за чужую измену.

Нуревис прижал уши к голове и пробормотал:

– Ваша светлость, вам не следует нам сочувствовать.

– Но это правда, – с детской прямотой возразил Майя и добавил: – Вы нам действительно нравитесь.

Нуревис ошеломленно приоткрыл рот и на мгновение напомнил Майе отца. Наконец, придя в себя, он медленно произнес:

– Вы единственный, кто еще помнит о былой дружбе с нами. Мы бесконечно благодарны вам за это, ваша светлость.

– Они просто боятся, – вздохнул Майя, вспомнив блеск драгоценностей и смех в салоне Чавада, всех этих разряженных молодых аристократов, которые могли говорить только об охоте.

– Мы тоже, – прошептал Нуревис.

Майя не стал утешать несчастного: любые слова утешения с его стороны прозвучали бы фальшиво и потому бессердечно. Майя сделал единственное, что ему оставалось: разрешил Нуревису идти. Тот склонил голову и вышел, ссутулившись, опустив уши. Он стал похож не на молодого придворного, а на побитую собаку, и Майя возненавидел Чавара за это. Возненавидел и с мстительной радостью подумал о том, что бывший лорд-канцлер проведет остаток жизни в жалкой деревенской развалюхе, что теперь он стал проблемой клана Чавада.

Однако Шеве’ан оставалась проблемой дома Драджада; именно ему, Майе, предстояло найти для нее жилище и тюремщиков. С помощью Ксевета Майя составил список имений дома Драджада и рассмотрел все варианты. Исваро’э и Эдономи он отверг сразу; Кетори, по его мнению, находилось слишком близко к столице и к крупнейшему родовому поместью клана Роэтада. Варенечибелю повезло, Арбелан не решилась на измену, мрачно подумал он.

У клана Драджада имелись владения во всех провинциях Этувераза, и Майя мог сослать Шеве’ан практически в любой уголок страны. В конце концов, он остановился на усадьбе Бакхори, расположенной в западной части княжества Ту-Кетор, неподалеку от монастыря, куда Чавар и Шеве’ан намеревались запереть его самого после отречения. Но он выбрал это поместье не для того, чтобы поглумиться над невесткой. Дело было в том, что Бакхори находилось довольно далеко от ближайших населенных пунктов, а его жители почти не нуждались в привозных товарах и продуктах. По опыту жизни в Эдономи Майя знал, что в таком уединенном месте чужаки сразу будут замечены, поэтому Шеве’ан не сможет ни бежать, ни вести тайную переписку. После роскоши Унтэйлейанского Двора жизнь в Бакхори должна была показаться принцессе нищенской, но Майе это было безразлично.

Гораздо сильнее его беспокоило то, как воспримут новость об изгнании матери ее сын и дочери. Он принес в детскую Алкетмерета карту и показал Идре, где находится Бакхори.

– С ней будут хорошо обращаться, – смущенно сказал он. – Прислуга в усадьбе привыкла к сосланным аристократам – в годы правления моего отца там жили опальные придворные. Кроме того, у нее будет компаньонка, осмин Баджевин.

– Осмин Баджевин не принимала участия в заговоре, – возразил Идра.

– Но и не попыталась предупредить охрану, – заметил Майя. – Ваша мать приказала ей молчать, запугала ее, а осмин Баджевин позволила себя запугать.

– Так вели себя все компаньонки нашей матушки, – устало вздохнул Идра. – Однажды наш отец спросил ее, не предпочла бы она, чтобы вместо фрейлин ее окружали овцы? Тогда, по крайней мере, она смогла бы стричь шерсть и получать хоть какую-то выгоду, смеялся отец. Но матушка не оценила шутку.

– Я часто сожалею о том, что у меня не было возможности узнать вашего отца, – осторожно сказал Майя.

Идра улыбнулся.

– Я тоже. Возможно, это прозвучит немного странно, но мне кажется, вы бы понравились друг другу.

– Конечно, папе понравился бы кузен Майя, – с негодованием воскликнула Мире’ан. – А мне вы покажете, где будет жить мама, кузен Майя?

Он снова показал на карте Бакхори. Девочка прикоснулась кончиком пальца к крошечному изображению сторожевой башни и по слогам прочитала название, написанное ниже.

– Это же в горах, – сказала она. – Там водятся огры?

– В окрестностях Бакхори нет огров, – быстро ответил Майя.

– Хорошо, – сказала Мире’ан.

– А что, если они спустятся с гор? – спросила Ино. – Они съедят маму?

Майя уже знал, что Ино начинала волноваться по малейшему поводу.

– Нет, – твердо сказал он. – Бакхори – старый каменный дом, маленький замок. Там живут солдаты, они будут защищать вашу матушку.

Идра бросил на Майю сардонический взгляд, но он слишком любил сестру и не стал ничего говорить. Ино успокоилась.

К счастью, никто из детей не попросил разрешения в последний раз увидеться с матерью, потому что в таком случае Майя не смог бы им отказать. А ему этого очень не хотелось: он опасался, что Шеве’ан попытается извлечь выгоду из расставания с детьми и устроит душераздирающую сцену. Сам он поднялся до рассвета, чтобы проводить ее к причалу воздушных кораблей. Прежде всего, он хотел лично убедиться в том, что ее больше нет во дворце – мысли о ней слишком часто преследовали его по ночам. На Шеве’ан милосердие императора не произвело никакого впечатления; она небрежно сделала реверанс, глядя ему через плечо. Стэно Баджевин тоже не смотрела Майе в лицо. Ему было жаль бывшую невесту покойного брата, но это чувство быстро испарилось и сменилось неимоверным облегчением, когда «Честь Кседо» отчалила от мачты и увезла Шеве’ан прочь из столицы, подальше от Унтэйлейанского Двора.

Он постарался не выдать своих чувств, когда пришел известить Идру о том, что его мать покинула двор. Идра сказал:

– Должно быть, ты рад этому.

В его тоне не было обвинения, но Майя понял, что это проверка, хотя вряд ли Идра испытывал его сознательно. И он ответил:

– Нет, я не рад. Я был бы рад, если бы она приняла тот факт, что я взошел на трон. Я знал, что не нравился ей, но смирился бы с этим. А сейчас… должен признаться, что мне стало легче на душе. Я боялся, что она предпримет… – Он замолчал и пожал плечами, не зная, что сказать. Он имел возможность убедиться, что воображение Шеве’ан богаче, чем у него. – …Что-нибудь.

– Мой отец… – Голос Идры дрогнул, но он упрямо продолжал: – Мой отец как-то заметил, что матушке следовало бы родиться мужчиной и стать солдатом. Она восприняла его слова как оскорбление, но отец сказал, что к сорока годам она стала бы генералом, и это ей польстило. Это правда. Она… полна энергии и решимости идти до конца, как настоящий воин.

– Да, – пробормотал Майя, который лишь благодаря счастливому стечению обстоятельств не стал жертвой воинственной Шеве’ан.

– И она… – Мальчик пристально смотрел на свои руки, словно был недоволен их видом. Потом поднял взгляд на Майю. – Я хочу самого лучшего для своих сестер. Матушка не стала бы…

Нельзя было подобрать почтительного слова, и Майя знал это.

– Не стала бы такой, какова она сейчас, – закончил он за Идру.

– Да, благодарю вас. Она не стала бы такой, если бы вместо того, чтобы сидеть в покоях в окружении фрейлин, ей пришлось бы решать задачи, достойные ее сил. Часто приходится слышать, как говорят о той или иной даме: «Ей следовало бы родиться мужчиной». Но в отношении моей матери это правда. Если бы она была не дочерью, а сыном своих родителей, она сумела бы найти применение своим способностям. Роль матери дается не всем женщинам.

Майя хотел возразить, но Идра покачал головой.

– Я видел выражение твоего лица, когда ты понял, что мои сестры любят свою няню больше, чем родную мать.

Майя извиняющимся тоном произнес:

– Я очень сильно любил свою матушку.

– Я пытался понять свою мать и сочувствовать ей, – сухо ответил Идра.

– Тогда ты не… Я подумал, что это, наверное, моя вина… то, что она так сильно меня ненавидит.

– Нет, – горячо воскликнул Идра. – Она возненавидела бы любого, кто встал бы между нею и тем, что она считала своим по праву.

– Императорский трон?

– Нет. Это Ксору ненавидит тебя потому, что ты не сделал ее своей императрицей. – Идра поморщился. – Извини. Это было гадко. Мне не стоило этого говорить.

– Почему же нет, если это правда, – возразил Майя. – Я понял это во время нашей первой встречи.

– У матушки были иные устремления – хотя, с другой стороны, я не могу сказать, что ей не хотелось бы называться императрицей Шеве’ан. Но нет, нет. Она считала, что имеет полное право быть матерью императора.

– Значит, она все-таки собиралась возвести на трон тебя. А я думал…

– Нет, – повторил Идра. – Или… возможно. Но дело было не во мне. – Он замялся. – Я никогда ни с кем не говорил об этом, даже с отцом, хотя именно он помог мне понять мать, ее свирепый характер – свирепый, так ведь говорят о хищниках, да? В какой-то момент мне стало ясно, что она не по собственному выбору стала такой, она просто не может избавиться от этой свирепости, как леопард не может избавиться от пятен… Так вот, благодаря отцу я понял, что ни я, ни Мире’ан, ни Ино ничего не сможем изменить. Не в нашей власти было повлиять на мать. Но отец любил ее, и я не хотел его огорчать.

– Я тебе верю, – сказал Майя.

Идра благодарно улыбнулся ему.

– Возможно, ты сочтешь, что я ошибаюсь, но мне кажется, что матушка не воспринимает окружающих как мужчин и женщин, способных думать, чувствовать, испытывать страдания. Она никогда не видела в тебе личность – живое, разумное существо, ты для нее был просто ошибкой, воплощением несправедливости. А когда я сказал, что она хотела стать матерью императора, я не имел в виду, что она хотела видеть на троне именно меня. Она хотела, чтобы императором стал ее сын. И еще она всегда очень сердилась на тех, кто отказывался играть положенную, по ее мнению, роль, или играл ее плохо. Думаю, именно поэтому она окружала себя фрейлинами, похожими на осмин Баджевин.

– А я, став императором, взял на себя чужую роль.

– Да. И не отрекся от престола. Я помню, она сказала это, когда поняла, что из всех наследников Варенечибеля в живых остался только ты. Сказала, что ты должен сразу отречься. Мне кажется, она искренне так считала.

– И поэтому разозлилась на меня, когда я этого не сделал.

Рассуждения мальчика имели смысл, и Майя, как это ни странно, почувствовал себя лучше, словно с души упал камень. Значит, от него действительно ничего не зависело.

– Да. И еще потому, что ты поступал так, как никогда не поступил бы Варенечибель.

Идра взглянул на Майю и быстро добавил:

– Я не хотел сказать, что ты делал что-то неправильно!

И Майя понял, что вздрогнул, вспомнив разговор с Шуливаром.

– Я понял, что ты имел в виду. Извини. – Майя нерешительно помолчал и решил сказать полуправду:

– Дело в том, что сравнения с ним для меня… тягостны.

Идра смущенно ответил:

– Откровенно говоря, я надеюсь, что у тебя скоро появится сын. Я не хочу становиться императором.

– Я понимаю, – сказал Майя.

И они улыбнулись друг другу. В этот момент их объединила мысль об ответственности, которую ни тот, ни другой не желал брать на себя, но которой один из них все еще мог избежать.

Майя много размышлял об этом разговоре и еще часто думал о сводной сестре. Вэдеро сдержала обещание и пригласила его наблюдать затмение. Она держала телескоп на крыше своего дома, куда можно было попасть через люк. К люку вела лестница из железных перекладин, привинченных к стене. К счастью, женщина надела штаны. Встретив Майю, она извинилась за свой костюм. И еще она предусмотрительно передала через его эдочарей, что необходимо одеться потеплее и взять две пары перчаток. Толстые меховые рукавицы очень пригодились Майе на крыше, но он не смог бы подняться в них по лестнице. Пришлось надеть кожаные перчатки, но все равно подъем оказался неприятным – чувствовалось, что перекладины очень холодные.

Маленькая «обсерватория» Вэдеро произвела на него впечатление. Высокий дымоход служил источником тепла и защищал от ветра; напротив, на расстоянии нескольких шагов от трубы, стояла небольшая жаровня в виде жабы. На площадке между дымоходом, жаровней и перилами могли поместиться четверо, но лишь вплотную друг к другу. Майя счел удачей, что в тот вечер дежурили Бешелар и Кала, во‐первых, потому что Кала искренне заинтересовался затмением, а во‐вторых, потому что Майе не хотелось бы находиться в столь тесном соседстве с другими телохранителями.

Затмение оказалось волшебным зрелищем; все четверо по очереди смотрели на луну в телескоп Вэдеро – диковинный прибор в виде рога единорога. Майя выразил свое восхищение, и женщина ответила:

– Это подарок нашей подруги, дач’осмин Тативин. Она сделала этот рог для своего механического единорога, но, поскольку он телескопический, она обнаружила, что он имеет свойство складываться и раскладываться в самый неподходящий момент.

– Для механического единорога?

– Да. На паровой тяге – пока что пар подается через трубку от печи. Единорог может поднимать и опускать голову, но она пока не придумала, как заставить его ходить. Поэтому он привязан к стене в ее кабинете. Она использует его в качестве вешалки для верхней одежды. Она женщина невысокая, поэтому ей как раз подходит вешалка, которая может опускать голову.

– Это правда? – Майя все-таки боялся, что Вэдеро выдумала эту историю, чтобы подшутить над ним.

– Конечно, – ответила женщина. – Она приедет в столицу летом, когда для экспериментов станет слишком жарко, и вы сможете познакомиться с нею. Но будьте осторожны и не проявляйте излишнего энтузиазма, иначе вам придется просмотреть все ее чертежи.

– Напротив, нам будет очень интересно, – возразил Майя.

Вэдеро окинула его пристальным взглядом, но в тусклом свете жаровни и единственного неяркого фонаря он не смог как следует рассмотреть выражение ее лица.

Он принялся расспрашивать ее, и она рассказала ему о своих подругах и их научных интересах. Одна из подруг Вэдеро переводила сочинения Аму Каркетленеда, бариджанского поэта и автора приключенческих романов о путешествиях на пароходе «Лев Орпеджкхахара». Другая писала трактат, посвященный вопросам наследственности, используя сведения о разведении лошадей, накопленные в ее семье за тысячу лет. Третья неофициально организовала частную школу для девочек, обладавших магическими способностями. Были и другие; Вэдеро довольно долго говорила о них и закончила такими словами:

– Мы называем этих дам «подругами», но это не значит, что все они нравятся нам, и что с ними всегда приятно общаться. Но все они разделяют наши взгляды на роль женщин в обществе. Мы считаем, что женщины способны заниматься интеллектуальной деятельностью, точно так же, как и мужчины, и что нельзя запрещать им следовать своим склонностям.

Она вскинула голову, вызывающе глядя на Майю, и он подумал: «Интересно, какого ответа она ждет?».

Но на самом деле он знал. Она ожидала, что он осудит ее, посмеется над нею, скажет, что все это очень хорошо для того, чтобы заполнить свободное время, но что единственная деятельность, доступная женщине – это воспитание детей и ведение хозяйства. Он мягко произнес:

– Мы сочтем за честь познакомиться с вашими подругами – и с теми, кто нравится вам лично, и с теми, кто не нравится.

Вэдеро повернулась к нему так резко, что локтем едва не столкнула Калу с крыши.

– Вы серьезно…

Это был не вопрос, но в то же время и не утверждение.

– В свое время нас тоже сочли недостойными образования, – сказал Майя.

Она склонила голову и сказала:

– Мы понимаем вас, ваша светлость.

Отношения с Идрой и Вэдеро не были дружбой – ни в общепринятом смысле слова, ни с ее точки зрения – однако они были похожи на дружбу. Идра и Вэдеро были родственниками Майи, но возникшее между ними взаимопонимание было для него важнее кровного родства. И он думал, что, наверное, императору не следовало требовать от жизни большего.

Постепенно он сблизился и с дач’осмин Кередин. Во время первого бала после Нового года, который проходил в Мичен’тэйлейане, невеста приблизилась к трону Майи. В зале чувствовалось напряжение, танцующие бросали настороженные взгляды в сторону императора. Она спросила:

– Ваша светлость, почему вы не танцуете?

– Мы не умеем, – ответил Майя, стараясь говорить небрежным тоном.

Она некоторое время молча смотрела на него. Он не заметил на ее лице ни тени жалости, которую когда-то увидел в глазах мин Вечин, лишь вежливый интерес.

– Мы можем научить вас, если хотите.

– Научить… нас?

Девушка хмыкнула.

– Мы научились танцевать в возрасте пяти лет. Уверяем вас, ваша светлость, это вовсе не сложно.

– Мы будем вам очень благодарны, – ответил он. – Если это вас не затруднит…

Она нетерпеливо пожала плечами.

– Чем еще здесь заниматься всю зиму?

Итак, рабочая неделя императора сократилась на несколько часов. Трижды в неделю по утрам он совершал верховую прогулку на кротком Бархате, а потом Ксетиро Кередин учила его танцевать. Уроки оказались вовсе не такими страшными, как он себе представлял; она была терпеливой, веселой и очень доходчиво объясняла ему то, чего он не мог понять сразу. И постепенно он научился не спотыкаться о собственные ноги, привык не вздрагивать каждый раз, когда касался ее руки.

– Ко дню нашей свадьбы, – сказала она, – мы с вами сможем смело танцевать на публике, Эдрехасивар.

– Пожалуйста, называйте меня по имени, – попросил Майя. Он стоял очень близко к ней, одной рукой обнимая ее за талию, второй держа ее руку. Ее ладонь лежала на его плече, и это прикосновение обжигало его. – Меня зовут Майя.

Несколько секунд она стояла совершенно неподвижно, потом подняла голову и посмотрела на него. Невесту императора нельзя было назвать красавицей: у нее был слишком длинный нос, чуть скошенный подбородок. Но ее глаза сверкали, во взгляде чувствовались ум, проницательность, доброта.

– А меня – Ксетиро. Наверное, мужу и жене лучше обращаться друг к другу без придворных формальностей.

Сначала Майя решил, что над ним подшучивают, но девушка стояла совсем рядом, и он почувствовал, как участилось от волнения ее дыхание.

– Ты согласен?

– Да, – ответил он и рискнул исполнить фигуру танца, которую Ксетиро только что показала ему. – Да, я думаю, ты права.

Она радостно рассмеялась и сказала:

– Неплохо. А теперь давай начнем сначала, но на этот раз ты не должен держаться так, будто аршин проглотил.

– Хорошо, Ксетиро, – кивнул он.

Танцуя, они улыбались друг другу.

Именно потому, что между Майей и его невестой возникло это новое, теплое, дружеское чувство, он не отказал мин Неда’о Вечин, когда она попросила об аудиенции. Он даже не приказал Ксевету включить ее в список рядовых просителей, которых он принимал в большом тронном зале. Он пригласил ее в Алкетмерет.

Певица была прекрасна, как в тот день, когда он впервые увидел ее, хотя одета была уже не так скромно – на ней было роскошное платье, сверкающие украшения. Очевидно, несмотря на прозрачные намеки, которые девушка в свое время делала Майе, она успела найти себе другого покровителя при дворе. Но он не удивился и не возмутился – он успел узнать, как устроена здешняя жизнь.

Мин Вечин приблизилась, сделала безупречный реверанс и произнесла без предисловий, не дожидаясь разрешения говорить:

– Ваша светлость, мы пришли для того, чтобы извиниться перед вами.

Он внимательно взглянул на нее, стараясь разгадать, что она прячет за блестящим фасадом – красотой, драгоценностями и придворным туалетом. Она нервничала: прикусила губу, на щеках выступил румянец. Несмотря на волнение, она была полна решимости, и ему пришло в голову, что они в чем-то похожи, что он может ее понять. Она «взяла препятствие», если выражаться на жаргоне лошадников, который он понемногу начинал постигать. Она боялась, что если не выпалит заранее заготовленных слов сразу, то потом не сможет найти в себе сил.

Майя уже открыл рот, чтобы сказать, что прощает ее. Но Ксевет не раз советовал ему тщательно обдумывать каждое слово, произнесенное на публике, и его поучения, наконец, дали плоды. Майя подумал и решил, что он действительно готов простить мин Вечин, но его одолевало любопытство.

– Что же вы совершили такого, за что следует просить у нас прощения?

Он прекрасно понимал, за что ей следовало извиниться, но не знал, как она сама смотрит на свой поступок. Возможно, она имела в виду нечто совершенно иное.

– Ваша светлость. – Девушка опустилась на колени. – Мы знали, что вы были не против вступить в…

Ее уши дрогнули, она помолчала, потом осторожно продолжила:

– …в более близкие отношения с нами, и мы воспользовались этим в своих целях.

– В конечном счете, все вышло к лучшему, – заметил он, – потому что нам действительно стоило встретиться с часовщиками.

– Нет, – сказала мин Вечин, – мы не это имели в виду. Дело не в том, чем все закончилось, хотя мы понимаем, что результат действительно оказался благоприятным для всех. Мы хотим извиниться за то, что мы сделали. – Она подняла голову. – Нам следовало просто попросить вас принять нашу сестру. Следовало вести себя достойно.

– Вы не совершили ничего недостойного, – возразил Майя.

– Только потому, что вы не позволили нам, – сказала она. – Мы должны не только извиниться, но и поблагодарить вас.

Возникла неловкая пауза. Майя округлил глаза. Опомнившись, он пробормотал:

– Вы никогда прежде не… то есть, просим нас извинить. Конечно же, нет.

– Не все оперные певицы…

Ее голос дрогнул, она замолчала и прижала к губам кончики пальцев с блестящими ухоженными ногтями.

На миг Майя невольно представил себе, что произошло бы, если бы тогда он сказал «да». Нелепая сцена: неопытные юноша и девушка притворяются, будто знают, что делают. И еще он до сих пор понятия не имел о том, как императоры поступают в таких случаях с телохранителями.

– Мы разгневались, – признался он. – Но это давно прошло.

– Мы поступили необдуманно, – взволнованно сказала мин Вечин. – Мы хотели помочь и увидели такую возможность, но мы забыли, что вы не только император, но и личность.

– Вы хотели помочь своей сестре, – сказал Майя, пытаясь успокоить девушку, но она покачала головой.

– Мы помогали меру Халеджу, – призналась она, и ее взгляд сказал ему остальное.

– Ах вот как, – пробормотал Майя. Он вспомнил долгий разговор о мосте, который на время заставил его самого и часовщиков забыть об окружающих; он еще подумал, не скучно ли певице слушать непонятные рассуждения мера Халеджа. Теперь он знал, что это было не так.

– Мы извинились и перед ним. Он простил нас.

Это было сказано немного удивленно, и Майя не понял, что удивило мин Вечин – прощение мера Халеджа или что-то иное. Но он напомнил себе, что не должен спрашивать.

– Мы возвращаемся в Джа’о – скоро начинаются репетиции «Невесты тигра». Но сначала мы хотели извиниться. Потому что мы поступили отвратительно.

Очевидно, это было выражение из детства, из прошлой жизни, потому что эти слова она произнесла с заметным акцентом. Поняв это, она прикусила губу, и ее щеки стали алыми, как лепестки розы.

– Мин Вечин, – улыбнулся Майя. – Мы вас прощаем.

Она улыбнулась в ответ, и он понял, что теперь у него есть друг в Джа’о.

Идра, Ксетиро, Неда’о, Вэдеро. Вместо недоброжелателей и завистников он начал приобретать союзников. Впервые после смерти матери жизнь перестала казаться ему тернистой тропой, чередой неприятных стычек с чужаками, требующих неимоверного напряжения душевных сил. Это было странное чувство. Он боялся поверить в перемены к лучшему. И поэтому, когда Тара Келехар попросил об аудиенции, Майя сразу подумал о самом худшем – хотя и не мог бы сказать, что именно считает худшим.

Он еще сильнее встревожился, когда Келехар появился в сопровождении архиепископа. Совет Прелатов до сих пор не выбрал Свидетеля, который должен был представлять священнослужителей в Кораджасе. Во время заседаний Майя ловил на себе загадочный взгляд Тетимара, и это нервировало его. Он не мог понять, почему прелат так пристально наблюдает за ним.

– Ваша светлость, – начал Келехар. – Мы пришли, чтобы попросить вас о милости.

– Мы сделаем все, что в наших силах, – пообещал Майя.

Ксевет, сидевший за письменным столом в углу, поморщился, но Майя не обратил на это внимания. Он был обязан Келехару, и самое меньшее, что он мог сделать – выполнить просьбу Свидетеля Мертвых.

– Мы… – Келахар откашлялся, словно что-то мешало ему говорить. Помолчал немного и продолжал хриплым, надтреснутым голосом:

– Мы благодарны вам, ваша светлость, за доброту, за то, что вы приняли нас на службу. Мы ни в коем случае не хотим, чтобы вы подумали, будто мы недовольны своим положением, несчастливы или…

– Но должность, которую мы вам предоставили, не позволяет вам проявить себя, – закончил Майя.

– Именно… – Келехар смолк. Казалось, он не мог подобрать слов для того, чтобы выразить свою мысль. Он бросил умоляющий взгляд на архиепископа; тот кивнул и выступил вперед.

– Именно поэтому Тара попросил нас пойти с ним.

– О, – Майя отметил, что священник назвал Келехара по имени. Он не знал, что об этом думать.

– Не каждый способен в нескольких словах рассказать о своем призвании, – продолжил архиепископ. – Тара пожелал, чтобы мы помогли ему объясниться. Несмотря на то что очень гордится званием вашего капеллана, эта роль не для него.

– Мы вовсе не собирались навязывать ему обязанности капеллана, – в испуге воскликнул Майя. – Мы не думали, что наш поступок будет истолкован таким образом. Мы просто не хотели, чтобы мер Келехар остался без крыши над головой после размолвки с Ксору Джасанай.

Келехар поклонился до земли.

– Мы бесконечно благодарны вам за это, ваша светлость. Но если от нас не требуется выполнять обязанности вашего капеллана – а кроме того, как уже сказал архиепископ, мы считаем, что не подходим для этой должности, – тогда нам нечего делать у вас во дворце. У Ксору Джасанай мы тоже не смогли найти себе занятия, и только после отъезда в Амало мы поняли, как сильно такое положение вещей беспокоило нас.

– Должно быть, у вас появилась какая-то идея, – предположил Майя, переводя взгляд с Келехара на архиепископа.

– Тара хотел бы вновь стать священнослужителем, – объяснил архиепископ.

– Разумеется, – быстро ответил Майя. – Мы не знаем, есть ли у нас свободный приход – но что-нибудь обязательно найдется. Ксевет?

– Ваша светлость, мы наведем справки, – кивнул секретарь.

– Нет! – воскликнул Келехар и покраснел как свекла.

– Нет? – удивился Майя.

– Мы не о таком одолжении хотели просить вашу светлость, – пробормотал Келехар, глядя в пол. – Мы не можем больше злоупотреблять великодушием и щедростью вашей светлости. Мы просто хотели просить вас отпустить нас, и тогда мы могли бы обратиться к церковному начальству с прошением о назначении. Мы не заслуживаем прихода.

– Не все придерживаются такого мнения, мер Келехар, – возразил Майя и с удивлением заметил, что архиепископ улыбнулся ему.

– По правде говоря…

– Продолжай, Тара, – подбодрил Келехара архиепископ.

– Ваша светлость, мы высоко ценим вашу щедрость, но, по правде говоря, бенефиций – это не то, что нам нужно.

– Хорошо, – сказал Майя. – Мы должны признать, что ничего не знаем о других вариантах, которые у вас имеются. Чего же вы хотите?

– Мы хотели бы стать Свидетелем вел ама, – признался Келехар. – Чаще всего они являются служителями Улиса.

– Несколько необычно для Свидетеля Мертвых становиться Свидетелем вел ама, – пояснил архиепископ, – но мы должны сказать, что церковь очень нуждается в них.

– А мы думали, что все служители Улиса могут выполнять обязанности Свидетелей.

– Да, в некоторых случаях, – подтвердил архиепископ, – но это не является частью их служения, и, откровенно говоря, немногие из них достойно справляются. Конечно, допустимо, чтобы священник, который знает, что не обладает необходимыми способностями и опытом, попросил начальство прислать Свидетеля. Но это приводит к задержкам; иногда проходит несколько месяцев, прежде чем прелатству удается найти свободного Свидетеля. Если Тара вернется в церковь в таком качестве, мы сможем предпринять несколько шагов, которые представляются нам желательными. Во-первых, мы дадим четкие указания прелатам в сложных случаях обращаться к помощи опытного Свидетеля. Во-вторых, мы сможем поощрять молодых священнослужителей выбирать этот путь. Среди посредственных учеников всегда найдутся те, кто искренне желает служить Улису, те, для кого это истинное призвание. Тем не менее, некоторые из преданных слуг Улиса просто не наделены даром говорить с мертвыми – точно так же, как другие не могут говорить с живыми.

Чем больше у нас будет Свидетелей Мертвых, целиком посвятивших себя своему делу, тем реже и нам, и судьям придется полагаться на местных прелатов.

– Понятно, – ответил Майя. – Нам кажется, что это весьма похвально. Если это действительно то, о чем вы просите, мер Келехар, мы с радостью удовлетворим вашу просьбу. Но знайте, что мы с не меньшей радостью оказали бы вам и более серьезную услугу.

Келехар улыбнулся.

– Благодарим вас, ваша светлость, но это действительно наше искренне желание. Нам больше ничего не нужно.

В его глазах был свет, которого Майя не видел прежде. Возможно, это означало, что Тара Келехар, наконец, обрел душевный покой.

– Тогда мы освобождаем вас от всех обязательств, – решительно сказал Майя. – И желаем вам успехов.

Келехар снова кивнул и ответил:

– Если вам потребуется наша помощь, позовите нас. Конечно, мы надеемся, что вам больше никогда не понадобятся услуги Свидетеля Мертвых. И в то же время мы надеемся… что вы обратитесь к нам, если вам понадобится друг.

– Спасибо, – сказал Майя. – Мы… мы это запомним.

Келехар удалился, но архиепископ остался. Майя обеспокоенно взглянул на него:

– Вы что-то хотели, архиепископ?

– Ваша светлость. Размышляя о положении Тары, мы решили, что он прав, считая себя неподходящей кандидатурой на место капеллана. Но это не значит, что капеллан вам не нужен.

– Капеллан? Вы считаете, нам следует…

– Мы ни в чем вас не упрекаем, – сказал архиепископ. – Это не обязательно. Ваш покойный отец решил обойтись без личного священника, и мы уверяем вас – это ничуть не сказалось на нашей преданности императору. Но вы не похожи на своего отца.

– Нет, – подтвердил Майя. – Не похожи.

– И еще нам известно, что Ченело Джасан была глубоко религиозной женщиной, – продолжил архиепископ.

– Откуда вы об этом знаете?

– Мы уже служили при Унтэйлейанском Дворе в то время, когда она приехала сюда, – объяснил священник. – Мы были каноником в храме Унтэйленейзе’мейре – это обязательно для тех, кому предстоит занять высокое положение в церковной иерархии. Мы часто видели ее в храме и однажды разговаривали с ней.

– Вот как? – пробормотал Майя, стараясь скрыть охватившее его волнение.

– Она спросила, не мешает ли она нам, не отвлекает ли от выполнения обрядов. Мы сказали ей, что храм предназначен для того, чтобы верующие могли возносить здесь молитвы, пусть даже императоры Этувераза склонны считать храм всего лишь усыпальницей. Она поблагодарила нас и спросила, можно ли зажечь свечи. Она немного рассказала нам о том, какое место свечи занимают в бариджанских обрядах; мы поняли, что это очень важно для нее. Мы нашли место, где она могла зажечь свечу так, чтобы запах воска не привлекал внимание, и…

– Где? – перебил его Майя. Попытка сохранять спокойствие провалилась. – Вы покажете нам?

– Разумеется, ваша светлость, – ответил архиепископ. Было видно, что просьба сильно удивила его.

Маленькая процессия, состоявшая из Майи, архиепископа, Бешелара и Калы, отправилась в Унтэйленейзе’мейре. По пути священник нерешительно обратился к Майе:

– Мы хотели бы поблагодарить вас, ваша светлость, за то, что вы не сочли нас сообщником нашего кузена Эшевиса.

– Мы уверены, что вы не знали о заговоре, – сказал Майя.

– До вас многие императоры, раскрыв заговор, арестовывали и судили всех родных изменника.

– В том числе наш дед. Но мы надеемся, что отец одобрил бы наше решение.

Архиепископ задумчиво взглянул на него, но ответил лишь:

– В любом случае, благодарим вас, ваша светлость. Ваше доверие для нас очень важно, и вовсе не потому, что вы сохранили нам жизнь.

– Мы рады это слышать, – неловко кивнул Майя. – То есть, спасибо.

Архиепископ улыбнулся ему, словно освобождая от необходимости отвечать, и прошел вперед, чтобы открыть двери Унтэйленейзе’мейре. Два каноника встревожились, увидев на пороге архиепископа с императором, и когда архиепископ жестом позволил им уйти, благодарно откланялись и исчезли. Тетимар провел Майю мимо внешнего круга могил к одной из часовен – и Майя только сейчас заметил, что в храме их не пять, а шесть.

– Это часовня Всех Богов, – объяснил архиепископ. – Мич’отасмейре. Ею редко пользуются, поскольку даже для праздника в честь одного из богов часовня слишком тесна. А верующие, которые приходят помолиться в одиночестве, чаще всего молятся Осрейан или Кстейо. Однажды, в начале нашего служения при Унтэйлейанском Дворе, сюда приходила служительница Акхаларны – пожилая женщина с ритуальными шрамами. Она совершала паломничество из своего родного города Вально, где Акхаларна сошел на землю, и остановилась, чтобы сделать ритуальное подношение богам. Но кроме этого… – Священник пожал плечами. – Ченело Джасан очень беспокоилась, что помешает кому-нибудь, и мы убедили ее в обратном. Мы больше не встречались с нею, но позднее, когда она уже была сослана в Исваро’э, мы пришли, чтобы навести порядок в часовне. Оказалось, что она расставила свечи на всех подоконниках. Должно быть, это выглядело очень красиво.

– Спасибо, – сказал Майя, оглядываясь. Как и Унтэйленейзе’мейре, часовня была круглой; здесь не было никаких украшений, если не считать золотого изображения трискелиона на мозаичном полу. Высокие узкие окна шли по кругу через равные промежутки. Часовня не была похожа на скромное святилище, которое Ченело устроила в Исваро’э – но, с другой стороны, она отличалась и от храмов гоблинов в ее родной стране. Майя мысленно согласился с архиепископом; это небольшое тихое пространство должно было стать прекрасным при свете свечей.

– Можно?..

Он осекся, понимая, что вопрос прозвучит нелепо. Он был императором; эта часовня, как и весь Унтэйлейанский Двор, являлась его собственностью.

– Разумеется, – мягко сказал архиепископ. – И это связано с вопросом, который мы хотели обсудить с вами.

– Да? – спросил Майя.

– Обходиться без священника – не преступление, ваша светлость, и точно так же не является преступлением желание принять священника на службу в свой дом. До вас императоры практически не участвовали в религиозных обрядах и церковных службах – этот обычай уходит корнями в прошлое, во времена борьбы с культом Чеваримай. Ваш покойный отец полностью отказался от религии. Но мы полагаем, что вы были воспитаны в традициях Бариджана?

– Да, до восьмилетнего возраста, – пробормотал Майя. Его охватило нестерпимое желание спрятаться.

– В таком случае, вы привыкли не к ритуалам, а к медитации, – медленно проговорил архиепископ. – С вашего разрешения, мы обдумаем этот вопрос и предложим вам кандидатуры капелланов. Мы знаем нескольких молодых священнослужителей, которые обучены обрядам, принятым в Бариджане. В последнее время такая практика набирает популярность в княжествах Ту-Тетар и Ту-Истанда’ар. Откровенно говоря, мы желали бы ввести бариджанский обычай созерцания среди наших прелатов и паствы.

– А император подаст превосходный пример, – с иронией заметил Майя.

– Так и есть, ваша светлость, – невозмутимо согласился архиепископ.

– Хорошо, – ответил Майя. – Вы правы, не будем отрицать, медитация послужит нам утешением. – Он произнес это довольно небрежно, не желая выдавать своих истинных чувств. – Нам также понадобится наставник в вере – ведь мы знаем только то, чему успела научить нас матушка.

– Разумеется, ваша светлость. Мы подумаем об этом.

– Благодарим вас, архиепископ, – сказал Майя, и на этом они расстались.

Когда он возвращался в Алкетмерет, Кала догнал его и заговорил:

– Ваша светлость, мы не знали, что вы практикуете медитацию.

– С тех пор, как мы прибыли ко двору – нет.

– Но почему?

– Император никогда не остается в одиночестве, – сухо ответил Майя.

– О! – Кала едва не споткнулся. Он помолчал несколько мгновений, прежде чем продолжить: – Вы думали, мы станем насмехаться над вами?

– Едва ли, – пожал плечами Майя. – Ноэчарис, осмелившийся насмехаться над императором, будет немедленно изгнан. Но мы боялись… мы боялись, что вы станете нас презирать.

– Нет! – воскликнул Кала так, словно сама мысль об этом ужаснула его.

Бешелар отрезал:

– Ни за что, ваша светлость.

– Спасибо, – машинально поблагодарил Майя.

Он не сразу понял, что ни маг, ни воин не сказали слов, которые он ожидал услышать. «Ноэчарей не имеют права одобрять или не одобрять поведение императора». Он вспомнил свои недавние размышления о дружбе. Майя остановился, резко обернулся к телохранителям и воскликнул:

– Адремаза ошибался!

– Простите, ваша светлость? – переспросил Бешелар. Кала испуганно попятился.

– Когда говорил, что вы не можете быть нашими друзьями. Если он подразумевал, что мы не можем испытывать привязанность к вам, или наоборот, вы – к нам, значит, он просто солгал. Это бессмыслица. Это отрицание правды, а правда в том, что мы… – Он оборвал себя и решил, что пора оставить императорское «мы». – Я очень привязан к вам обоим. Если бы вы были мне безразличны или неприятны, как я мог бы вынести полжизни в вашем обществе? И наверняка это чувство взаимно. По крайней мере, я надеюсь на это.

Кала и Бешелар покраснели, но забормотали что-то в знак согласия.

Майя, задыхаясь от волнения, добавил:

– Верно то, что мы не можем быть друзьями в общепринятом смысле слова, но у меня никогда не было друзей, и не думаю, что они появятся. Я император. У императора не может быть друзей. Но это не значит, что я не способен на теплые чувства. Пусть это будет и не такая дружба, как у моих подданных. Я считаю, что Адремаза хотел дать мне добрый совет, предостеречь меня, но он жестоко ошибся. Я не прошу и не жду, что вы будете общаться со мной так же, как общаетесь с другими мазами или солдатами Унтэйлейанской Гвардии. Но… мы не чужие друг другу, глупо отрицать это. – У него перехватило дыхание, и он смолк. – Если я неправ, скажите мне.

– Конечно, вы правы, мы не чужие вам, – воскликнул Бешелар, имея в виду и себя, и Калу.

– Что до меня, – заговорил Кала, – я всегда думал о вас как… вы правы, не совсем как о друге, но… Я готов умереть за вас, ваша светлость, и не только потому, что я дал клятву.

– И я тоже, – подхватил Бешелар.

Майя поморгал и заключил:

– Значит, мы все-таки будем друзьями, в каком-то смысле.

Кала просиял. Бешелар не улыбнулся, но порывисто отдал честь.

– Вот и славно, – сказал Майя, улыбаясь в ответ. – А теперь нам пора возвращаться в Алкетмерет, не то Ксевет решит, что мы заблудились, и отправит отряд стражи нас искать.

Переступая порог Алкетмерета, он впервые чувствовал, что вернулся домой.