Ее имя вызывает в памяти восхитительные весну и лето в начале последнего десятилетия ушедшего века и высокое здание в финансовом центре Нью-Йорка. Я тогда делал первые шаги на писательском поприще, на моем счету было лишь несколько статей и парочка рассказов.

В то время, как порой бывает с новичками, я водил дружбу и имел общие интересы с молодым писателем, близким мне по возрасту и предпочтениям, недавно перебравшимся в Нью-Йорк. Очень способный, красивый, не чуждый идеализма, по крайней мере в своих философских взглядах, но совершено не приспособленный к жизни и тем не менее – а возможно, именно поэтому – чрезвычайно мне близкий. Тогда, да и сейчас, он казался мне мечтателем из мечтателей, мастером плести тонкую пряжу, любителем диковинных романтических приключений, которые тем меня и привлекали, что были диковинны. А еще он был щедрый весельчак, любил жизнь и игру, как я потом понял, игру даже в большей степени. Самым слабым его местом, вызывавшим у меня раздражение, был хвастливый эгоизм, заставлявший его воображать себя, во-первых, мыслителем и писателем, каких еще не видывал свет, во-вторых, он считал себя человеком практичным, светским и деловым. Случись где какая-то неразбериха, стоит ему вмешаться – и порядок будет восстановлен. Стоит ему сосредоточиться – и любая философская либо бытовая загадка будет разрешена. Другими словами, он обожал указывать направление, давать советы и отстаивать свою точку зрения. Поскольку он мне очень нравился, как почти всем, с кем ему доводилось общаться, я на эти его слабости закрывал глаза. А как иначе – уж больно замечательной и интересной личностью он был.

Но, как я вскоре выяснил из разговоров о его прошлом, многое из того, что он пытался разрешить или привести в норму, шло наперекосяк. Например, в двадцать два года он женился на совершенно очаровательной и умнейшей девушке, в двадцать три стал отцом и номинальным кормильцем семьи, ее защитником и опорой. Но на манер английского поэта Шелли (что моему другу простилось бы, добейся он крупного успеха в жизни) он ушел из семьи, бросив ее на произвол судьбы. Впрочем, справедливости ради надо сказать: его жена была человеком вполне самостоятельным и более приспособленным к жизни, чем он. Он всегда был одним из тех идеалистов, которые нуждаются в чьей-то опеке.

Когда мы познакомились, я был женат и мог его приютить, подкормить и даже оплачивать совместные развлечения. Я также успел проложить дорогу в некоторые журналы. И вот мы вместе жили, обедали, гуляли и вели бесконечные разговоры. Почти все, что он делал и говорил, меня устраивало, хотя временами мне казалось, что не все так гладко – например, то, как он обошелся с женой и ребенком. Но если ты привязан к человеку, многие его недостатки блекнут, а то и вовсе остаются незамеченными. И наш союз стал настолько тесным, что в литературной работе мы фактически превратились в соавторов, мы работали вместе, он что-то подсказывал мне, а я – ему. Выходные дни и праздники мы почти всегда проводили в обществе друг друга, моя жена была от Уинни (его фамилия была Власто) в не меньшем восторге, чем я. Однажды летом мы отправились туда, где он вырос, в старый дом на реке Мешант в Мичигане, и месяц с лишним развлекались там и куролесили. В самом деле, мы были братьями по духу во всем, что касалось разума, красоты, искусства, и, как говорил Уинни, нам суждено было пройти через все житейские невзгоды вместе, опираясь друг на друга. О да! Я и сейчас слышу его голос, вижу его голубые глаза, чувствую изменчивое очарование его изменчивых грез, чувствую его всего целиком, его безудержный оптимизм и веселость, в контрасте с моим чересчур серьезным и тревожным наблюдением за судьбами человечества. А он был мастером слепить конфетку из ничего. Деньги? Какая ерунда! Это для тех, кто разучился наслаждаться жизнью! Разум – вот ключ ко всем тайнам и наслаждениям. Любовь и наслаждения доступны лишь тем, кто для них создан, кому на роду написано получать от жизни удовольствие. Разве я этого не знал? Увы, знал, и даже очень хорошо. Именно над этими тяжелейшими превратностями бытия я нередко задумывался, да и его они беспокоили, когда вставали перед ним в полный рост.

При этом Уинни разработал, по собственному выражению, «формулу счастья», на эту тему он много говорил и писал, но эта формула была, как мне казалось, неким спасательным кругом, защитой души, бегством от назойливых каждодневных обязательств. Первое правило этой жизнерадостной формулы – всегда быть счастливым, независимо от других, а там хоть трава не расти! Чтобы придать этой формуле более цивилизованные очертания, он утверждал, что такой подход распространит счастье и солнечный свет на других людей, но, по мне, в этом подходе крылось логическое противоречие. Формула формулой, но быть счастливым всегда и везде у него не получалось, хотя всем своим видом он давал понять, что дело обстоит именно так. К примеру, у него были жена и ребенок, но он им не помогал и оправдывал себя всякими хитрыми объяснениями. Разве он им не верен? Вот обзаведется необходимыми средствами, тут же что-то для них сделает. И вообще, дела у его жены идут куда лучше, чем у него. Тут против истины он не грешил.

Что до верности, коей он иногда пытался оправдаться, что тут скажешь? Девушками он увлекался, можно сказать, не пропускал ни одной умницы и красотки и не видел причины отказывать себе в праве дружить с ними и развлекаться. И почти всех девушек в его окружении такой подход устраивал. Уверен, что до поры его отношения с ними были чисто платоническими. Но поскольку по своей природе он был язычником и пантеистом и инстинктивно презирал любые путы, цепи и обязательства – в том числе и те, что связывали его с женой и детьми, – то эти отношения не могли быть просто дружескими, по крайней мере, так казалось со стороны. Он легко увлекался. Даже девушка строгих нравов не могла отказать себе в удовольствии общаться с ним.

Описав Уинни достаточно подробно, оставим его в покое и обратимся к другим событиям и обстоятельствам.

Как-то раз, завершив работу над статьей, я сунул рукопись в карман и отправился на поиски машинистки. По другому поводу я зашел в большое здание в деловом квартале и в вестибюле напротив лифтов обнаружил объявление в золоченой рамке.

РОНА МЕРТА

Перепечатка судебных документов

Стенография в суде

Стенография на конференциях

Перепечатка коммерческих материалов

Оформление бумаг

Размножение документов

16-й этаж

Вспомнив о своей статье, я сразу поднялся на шестнадцатый этаж, где меня встретила молодая и весьма привлекательная женщина, которая в том числе показалась мне весьма деловитой, расторопной и компетентной. На взгляд ей было года двадцать четыре, может быть, двадцать пять. Невысокая, изящная, в подогнанном по фигуре костюме, белый воротничок и манжеты, яркий галстук, прочные туфли. В левом кармане английской блузки – ручки и карандаши. Пышные иссиня-черные волосы разделены косым пробором и собраны в изящный узел на затылке.

Но в не меньшей степени, чем она сама, меня поразил очевидный размах коммерческой деятельности, центром которой явно была она. Комната самое малое тридцать футов на шестьдесят, с трех сторон окна, через которые открывался панорамный и поражающий воображение вид на верхнюю часть Манхэттена, а также на Ист-Ривер, Гудзон и штат Нью-Джерси по ту сторону бухты. Сама комната уставлена скамьями, как в школьном классе. Два десятка столов, на каждом – пишущая машинка. За ними не покладая рук трудятся, пусть и не всегда хорошенькие, машинистки. Что до директрисы этого улья, она, как я вскоре понял, особо хорошеньких не сильно привечала. Они, как она откровенно призналась, не способны целиком отдаться работе. Я сразу заметил, что с ее места за массивным квадратным столом – весьма солидным – между двумя высокими окнами открывался наилучший вид, тогда как ее помощницы смотрели на нее либо наслаждались менее привлекательными пейзажами.

В тот первый раз, насколько помню, мы поговорили мало, просто обсудили условия, кстати вполне приемлемые. Правда, она добавила, что, хотя в основном ее бизнес – это деловые бумаги, она с удовольствием берет «литературную работу» – пусть менее выгодную, но ее увлекают книги и рассказы, даже статьи вроде моей. Эти слова подняли меня в собственных глазах, но и позабавили. Кто-то с увлечением перепечатывает мои работы и при этом считает, что приобщается к «литературе», – не наивно ли это? Мои труды – и литература? Это не шутка? Я привык к тому, что редакторы и издатели в лучшем случае проявляют безразличие, а то и просто встречают меня в полуобморочном состоянии, – а тут такой интерес! Я ушел, задавая себе вопрос: неужели кто-то может восхищаться опусами человека без репутации, никому не известного?

За обедом я рассказал собрату по ремеслу о моей находке – машинистка, недурна собой, неглупа и берет за работу совсем не дорого! У нее гвардия сотрудниц, стало быть, целую рукопись можно перепечатать за три или четыре часа, если оставить до полудня. Мало того, наша встреча произвела на нее впечатление!

Эта рекомендация не осталась незамеченной, и через день-другой, поскольку его рукопись тоже ждала перепечатки, Уинни заявил, что отдаст свою работу в то же машинописное бюро. К моему удивлению, он пропал на несколько дней. Появившись, он сказал, что общался с другом, которого давно не видел. Я не стал ни о чем допытываться, хотя в его словах усомнился. Тогда, видя, что расспросов не будет, он принялся разглагольствовать о мисс Мерте. Я оказался прав. Давно он не встречал человека, столь умного, великодушного, с которым так уютно, человека с прекрасными деловыми навыками. А долго ли я с ней разговаривал? Нет, не долго. А он – долго и выяснил, что здравого смысла ей не занимать, она разбирается в литературе и искусстве. В первую же встречу, как он признался, он много о ней узнал. Будто они знакомы много-много лет. Он даже получил приглашение к ней на ужин – Рона, как он ее назвал, живет в добротном доме в Джерси-Сити, объяснил он мне, с матушкой, незамужней тетей, своей помощницей в бюро и пожилой ирландской поварихой, заодно выполнявшей всю работу по хозяйству. Я выслушал его с интересом, но, зная, как складываются его отношения с девушками, сильно не удивился.

И это были только цветочки. Потому что он исчез на несколько дней еще раз – кстати, затормозив статью, которую мы вместе писали для заработка. Вернувшись, Уинни доложил мне: да, он снова был с Роной, точнее, с ее семьей, но все это чисто платонически, в чем я могу не сомневаться и во что просто обязан поверить. Ибо это тот редкий случай, когда между людьми возникают платонические отношения, когда люди понимают, что нужны друг другу, с первой секунды общения. Между ними возникла глубокая симпатия, он откровенно рассказал ей о своем материальном, общественном и семейном положении, и Рона предложила: коль скоро нынче у него нет средств, он вполне может занять свободную комнату в ее доме. Их там несколько. Я же не вижу в этом ничего плохого, правда? Искусство – это всегда искусство. А художника, поскольку он делает мир прекраснее, нужно поощрять. С этим я был вполне согласен. Что ж, пусть переезжает! Это судьба! Не такой жалостливый и чувствительный, как я, он вполне может себе позволить подобные отношения, не доводя дело до крайностей.

Хорошо, пусть будет так. Меня в этой истории волновало одно: он успел рассказать ей и обо мне, в подробностях описал ей мою интимную жизнь, какие-то порой необъяснимые симпатии, привязанности, просто отношения. И она (по его словам) все прекрасно поняла. К тому же он поведал ей все про нас: какая между нами гармония, как мы понимаем друг друга, как мы с первого взгляда – так бывает в отношениях между мужчиной и женщиной – сразу приняли друг друга со всеми нашими недостатками, будто пифагорейцы Дамон и Финтий (можете найти другое сравнение), слились воедино как в духовной, так и в публичной жизни.

Но это я забегаю вперед. Между тем в Джерси-Сити есть старый дом из бурого песчаника. Он стоит и поныне. С того времени, о котором я веду рассказ, прошли годы, и как-то летним вечером я проезжал мимо. На старом коричневом крылечке сидели незнакомые люди. А когда-то давно таким же летним вечером здесь вели мечтательные разговоры Уинни, Рона, ее мама и тетя, а также я с женой. Сохранились задуманные прежним архитектором коричневые ставни, те же открытые вечерней прохладе окна. С других крылечек доносятся голоса соседей. И вполне возможно, новая Рона с восхищением и даже раболепием смотрит на нового Уинни. Наверное, новые люди иначе мыслят и мечтают о чем-то своем, но взаимодействуют точно так же, полные надежд либо охваченные печалью. О великий Боже, что есть человек, заслуживает ли он Твоего внимания?

Простите, я снова опережаю события.

Я ведь рассказывал об их встрече! Как она все изменила для меня и Уинни с первого же дня! Потому что это новое знакомство, так его увлекшее, нанесло удар по драгоценной близости наших с Уинни душ. В дружбе, как и в любви, такое случается. «Да не будет у тебя других богов пред лицом Моим»[40]. И вот, пожалуйста, появился другой бог, вернее, богиня. И у этой богини или, по крайней мере, у ее матери были деньги, каких не было ни у кого из прежних знакомых Уинни. Я видел только машинописное бюро Роны в солидном здании с кучей сотрудниц и мог предположить, что доход ее неплох, но теперь Уинни рассказывал мне о доме в Джерси-Сити, а заодно и о других домах и землях, принадлежавших матери и тетушке Роны где-то еще в штате Нью-Джерси, и все это после смерти упомянутых родственников достанется Роне! И хотя, как мне известно, Рона вовсе не желает смерти своим любимым и любящим родственникам, не ждет ее с нетерпением, тем не менее она обо всем этом поведала Уинни, а тот, при всей своей склонности к философии и романтике, понимал: в жизни есть дома и земли, и все это может достаться ему без особых хлопот, никак не повлияв на его планы и помыслы в литературе. Его нельзя обвинить в корысти, потому что он всегда создавал и отдавал – добрым нравом, мыслями и просто помощью – не меньше, чем получал, но эта возможность не оставила его равнодушным. А Рона была явно рада и надеялась, что материальные блага вкупе, как я вскоре понял, с подлинным обожанием помогут ей удержать Уинни при себе. Во всяком случае, ее следующие шаги, кажется, утвердили меня в этом мнении.

Но минутку! Не надо отчаиваться! Я продолжаю свой рассказ.

Уинни тут же принялся заверять меня, как мне показалось, не без некоторого томления и тревоги, что это новое знакомство никак не скажется на наших с ним счастливых отношениях, а уж тем более их не разрушит. Нет! Ни в коем случае! Ни в коем разе! Потому что Рона уже все поняла. Никаких сомнений! Он ей четко дал понять, какую важную роль мы играем в жизни друг друга! К тому же у нее хватит ума и такта – я сам это увижу – не вклиниваться в многообещающий союз двух литераторов, у нее и в мыслях такого не будет! Верно, ничего такого у нее в мыслях не было. Она прекрасно понимала, сколь идеальна наша дружба, до какой степени мы полезны друг другу. В лучшем случае – и эту мысль он в разговорах со мной не раз подчеркивал – она захочет приобщиться к нашему союзу, как приобщилась к нему моя жена. Она станет его четвертой частью. Будет всеми силами нам помогать. Ведь у нее есть деньги. А для чего еще они нужны – она сама это ему сказала, – как не для того, чтобы стать немного счастливой? И если возможно, осчастливить других. (Сейчас я думаю, что все это она говорила совершенно искренне. К несчастью, по крайней мере для нее самой, – совершенно искренне.) Нам всем, не откладывая в долгий ящик, надо собраться в ее доме (это будет большой торжественный ужин), а потом куда-то поехать, на море, на курорт в горах. Кстати, в ее доме, помимо комнаты, уже занятой Уинни, есть еще две свободные комнаты, прекрасно обставленные, даже с ванной. Когда-то их занимал ее отец, но много лет назад он скончался. Ясно, что эта собственность Уинни прельщала. Но сейчас он заметил, что все это будет и в нашем распоряжении, причем в любое время, – комнаты, стол, все необходимое. Да, для нас это роскошь, но что тут плохого? Ничего. Очень даже великодушное предложение.

Тем не менее нам с женой пришлось вести изнурительные беседы о том, во что это может вылиться, – к нашему общему неудовольствию. Как отнестись к этому великодушному заигрыванию? С большой осторожностью. Я ведь видел эту особу. Все и началось с моего визита в это бюро, с моих восторженных комментариев. И вообще, Рону ведь интересуем не мы, даже не я, а Уинни. Все верно, она обаятельна, радушна, пятое и десятое, она симпатизирует Уинни, а он – ей, тут пахнет полезными и приятными связями – но что подсказывает здравый смысл? Лучше подождать, не гнать лошадей, пусть эти отношения развиваются неспешно, своим чередом. Таков был ход наших мыслей. Кстати, тут есть и второй план, который не может не беспокоить: жена и ребенок Уинни. Он проявил легкомыслие, как мне тогда казалось, полностью отмахнувшись от первого брака. А ведь дела у его жены идут не блестяще! Это я тоже не мог выбросить из головы. И все же… на наших глазах возникает интереснейший и своеобразный любовный союз, а влюбленные пары всегда предпочитают уединяться, общение с другими им в это время не нужно. Поэтому лучше нам держаться сдержанно, не навязываться, а то, чего доброго, окажешься назойливым. Мы изо всех сил старались не вмешиваться в их жизнь, но иногда просто не могли устоять перед натиском самого Уинни. Как ему откажешь? Пришлось принять приглашение на ужин, запланировать ответный визит. Потом была поездка на природу, на выходные мы отправились на прибрежный курорт неподалеку. Дело было летом, а судьба свела меня с Роной весной.

Тем временем шла напряженная психологическая работа, мы притирались друг к другу. Да, Рона женщина очаровательная и по отношению к Уинни щедра до крайности, но ведь как на это посмотреть? Тут все зависит от точки зрения наблюдателя, насколько она благоприятна. Лично мне Рона нравилась: умна, дипломатична, привлекательна, проявляет наивный интерес к «литературе» или «беллетристике» либо как-то иначе реагирует на эти понятия. Конечно, я не воспринимал ее как человека, способного на яркие и эмоциональные обобщения, так свойственные Уинни. Он же, со своей стороны, видел ее или желал видеть именно в таком свете. Все это, как он говорил, при ней, и даже больше. А моя жена, считавшая источником эмоционального и поэтического вдохновения в нашей земной жизни именно себя, наоборот, после первой же встречи с Роной заявила: та никак не соответствует характеристике, которую дал ей Уинни. Уинни, сказала она ему и мне – весьма по-дружески и лишь с капелькой критики, – как всегда, преувеличивает. Рона, безусловно, женщина милая. Не красавица, но весьма привлекательна. Нет спора, по отношению к нему весьма щедра, но нас привечает лишь благодаря ему, и никак иначе. Я был с этим согласен. Несмотря на забавные бредни Уинни насчет платонической дружбы, не подвластной таким человеческим слабостям, как любовь или половое влечение, несмотря на щедрость Роны, от которой перепадало и нам – и которая порой граничила с сумасбродством и даже безумием, – моя жена продолжала утверждать, что Рону интересует только Уинни. Она влюбилась в него до безрассудства, отсюда недалеко и до половой близости. Моя жена считала, что в таких делах разбирается. К тому же у этой истории есть еще одна грань. Как насчет жены и ребенка Уинни? Нам надо держать ухо востро – и точка!

Короче, жить в их доме мы категорически отказались. В гости – пожалуйста, сходить вместе в театр или куда-то еще – с удовольствием. Но чем все это кончится? Тревожные мысли не желали меня отпускать. Как бы я ни старался, и даже при всем наигранном оптимизме Уинни (это почти все, что осталось от его забавных бредней), мне все равно казалось, что события развиваются не лучшим образом. Может ли мужчина (то есть я) соперничать с женщиной (Роной) за право на привязанность другого мужчины (Уинни)? Хотя с моей стороны ни о каком соперничестве или конкуренции речи не было. Мне было плевать, до какой степени интимной, любовной или чувственной близости у них может дойти, главное, чтобы сохранился наш интеллектуальный союз, отличавший наши личные и литературные отношения. Но сохранится ли он? Возможно ли, чтобы он сохранился? Я сразу заметил: Рона понимает, сколь сильно и свято внутреннее единение между мной и Уинни, – такой союз едва ли пострадает хотя бы частично, а уж тем более полностью, от их взаимного влияния друг на друга. Легкие трения возможны – Уинни решит, что нам надо расстаться, повздорит со мной, даже на время меня возненавидит, но он никогда, никогда не поставит на мне крест. Мы оба интуитивно это чувствовали с нашей первой встречи. Мы никогда не говорили об этом вслух, ни на что такое не намекали, но это ощущение было с нами всегда, не менее материальное, чем пол или дверь. Это нечто абсолютное, из чего и делают полы и двери, из чего они возникают. И вот наши отношения оказались в опасности, что, конечно, не могло меня не тревожить.

Но я был очень привязан к Уинни и поддался на его многочисленные уверения. Более того, благодаря технической и деловой помощи Роны, которая была впредь обещана нам практически бесплатно, – экстренные и бесконечные перепечатки, если понадобится, – мы получали возможность работать быстрее и писать больше. И последнее – хотя радушное гостеприимство со стороны Роны и Уинни и сеяло в моей душе сомнения, но веселье било ключом, по большей части у нее дома. Надо сказать, я быстро понял, что ее дом полон мира и согласия. Отец Роны, как выяснилось, в годы Гражданской войны был военачальником в Нью-Йоркском полку, это был человек отважный и обаятельный, по словам Роны, он неплохо разбирался в праве и литературе. А его дед в офицерском звании участвовал в борьбе за независимость Америки. Весь дом олицетворял собой традиции и дышал богатством. Рона, ее мама и тетушка были особами весьма видными, вежливыми и непритязательными. Да, со смехом объяснила нам Рона, ее мама и тетушка находятся под влиянием мистицизма католической церкви. Но сама она – нет. Скорее, как и отец, в семействе она была, по ее утверждению, паршивой овцой. Она всегда верила только в то, что казалось ей разумным. Что еще хуже – и по этой причине у нее возник интерес к Уинни, в чем она со смехом призналась, – она пристрастилась к книгам, реализму, философии, искусству. В церковь ходит редко, исключительно ради приличия. Но и там остается верной себе, веселится и шутит. Бедные матушка и тетя! А отец Дули, приходской священник! Он уже махнул на нее рукой. Ее главная заслуга в глазах мамы и тети, как она нам объяснила, сводится к тому, что она разбирается в бизнесе, может вести хозяйство, и они с радостью свалили все заботы на нее.

Но в эти дни новой эпохи, когда я работал с Уинни у нее дома и когда он работал у нас, с ужинами и воскресными вылазками – Рона почти всегда настаивала, что платить будет она, – между Роной и мной шла незримая борьба. Не по моей инициативе. Больше того, реши Уинни сделать выбор между Роной и мной в ее пользу, я не стал бы спорить. Но все говорило о том, что, несмотря на ее внезапную и сильную к нему привязанность и его желание принять ее материальную и духовную помощь, он убежден: творческую и даже духовную жизнь он должен делить со мной. А поскольку быть с ним в Джерси-Сити я мог лишь малую толику времени, он часто приезжал ко мне, иногда на несколько дней, когда этого требовала работа. В таких случаях, насколько я знаю, он просто оставлял ей записку или звонил в бюро и объяснял, где он. Приезжая к ней, мы обычно запирались, а поскольку работа была неотложной, выходили гораздо позже ее возвращения. Иногда, что было ясно из телефонных разговоров между ними, она была этим недовольна. Порой она и сама на пару дней куда-то исчезала, но неизбежно капитулировала и либо слала телеграмму, либо передавала с кем-то записку, спрашивая, может ли она приехать или не поужинать ли нам вместе. А иногда, чтобы это не выглядело унизительно, она притворялась, мол, в бюро дел невпроворот и ей придется задержаться, давая Уинни возможность не прибегать к каким-то уловкам и не выказывать безразличия. И этот номер она исполняла с веселой улыбкой.

Все это время интерес Уинни к Роне, как я заметил с самого начала, носил двойственный характер. Наполовину, а то и больше он был чисто практическим. Остальная часть – неподдельное платоническое увлечение, которое больших душевных затрат не требовало. К плотским утехам он всегда относился более или менее спокойно. Его интерес к ней и тому, что она представляла, насколько я мог судить, был отчасти продиктован пользой, какую это знакомство может принести нам – ему и мне (нашим совместным усилиям пробиться на писательском поприще), сделать нашу жизнь более приятной и удобной. Это одна из причин, по которой их отношения он хотел сохранить. Я точно знаю, что в интеллектуальном отношении он никак не считал Рону ровней себе и мне как на духовном, так и на эмоциональном уровне, она понимает его лишь частично и одержима безумным желанием стать кем-то – кем угодно, – кого он решит вылепить из нее в соответствии со своим идеалом. Главная ценность Роны для него заключалась в ее деньгах, в ее умении распорядиться ими ему на пользу, я это видел и знал, что ей это тоже известно.

С другой стороны – и я часто думал, как мучают его эти мысли, – он наверняка считал, что без поддержки Роны наши перспективы выглядят удручающе. Что до меня, я работал над вещью, которая едва ли принесет хорошую прибыль, и быстро продать ее вряд ли удастся. Мало того, в нашей совместной работе роль лидера перешла ко мне, а Уинни, особенно в последнее время, заметно сбавил обороты. Куда спешить? У Роны есть средства. Она регулярно об этом напоминала и подводила нас к тому, что человеку нужен досуг – все эти выходные, развлекательные поездки на море или в горы. Пусть Уинни отдохнет, да и мы с женой тоже, хотя сама Рона присоединится к нам лишь на время. Лето, осень – какая разница? Получайте удовольствие от жизни, если есть такая возможность!

Тем не менее я считал тогда и считаю теперь, что Рона была щедро вознаграждена даже частичным присутствием в ее жизни такого дружелюбного, веселого, обаятельного мечтателя и поэта. Где еще она найдет такого? Какое чудо – быть рядом с ним, слушать его разговоры, видеть его улыбку! Да и найдет ли? «Не голова, а загляденье, – воскликнула она однажды в моем присутствии. – Какие у него прозрачно-голубые глаза! А румяные щеки, а губы – чистый херувим!» При всем этом – философские размышления и безудержный оптимизм, достойные Платона и способные рассеять любой мрак в твоей душе. Этот молодой человек – просто гипнотизер, самой мелодией своего голоса, красками и музыкой своей фантазии он убаюкивал тебя и уносил в мир грез, в сферы невозможного и труднодостижимого. И в мир трагедий. Безусловно, как в случае с Шелли, его полная радости тропа пролегала среди трагедий – для окружавших его людей.

С искренним сочувствием я вспоминаю, как Рона изо всех сил пеклась о нашем благе. И тогда, и позже делала все возможное, чтобы соблазнить Уинни перспективой вечного уюта и даже роскоши. Она вызвалась как-то позаботиться о его жене и ребенке, надеясь таким образом, как мне казалось, привязать Уинни к себе. И выступила с предложением, начисто свободным от предрассудков. Пусть жена привезет сюда его дочь и отдаст в школу. Она поможет жене Уинни, будет платить ей небольшое пособие. Эти два предложения поначалу были решительно отвергнуты, но позднее, если не ошибаюсь, Уинни их принял, по крайней мере какая-то помощь была оказана. Вскоре я увидел на нем новый костюм, новые туфли, новую шляпу, все не сравнимо с нарядом, какой он мог позволить себе раньше. Конечно, я сделал свои выводы.

Оказавшись в этом положении, столкнувшись с новой дилеммой и не имея ни желания, ни воли прерывать отношения ни с одной из сторон, Уинни был принужден что-то изобрести, чтобы никого не потерять. И на исходе зимы, в канун нашей второй весны, Уинни нашел выход. Однажды он внезапно заявил, с веселой решительностью, которая так украшала все его заявления и предложения, что на море или в горах недалеко от Нью-Йорка есть много мест, куда все мы вчетвером (правда, Рона очень занята и не сможет быть с нами все время) можем перебраться, наслаждаться великолепной природой и при этом работать, как раньше. Но, вспоминаю я не без грусти, после появления Роны работать, как раньше, нам уже не удавалось. Хуже того, Рона, как обычно, рвалась за все заплатить, а это было уже чересчур. Лично я сразу отказался. Но надо было как-то это уладить и с Уинни, и с Роной. Решение было найдено. Все очень просто. Она либо возьмет домик в аренду, либо просто его выстроит. Как тут откажешься? Каждый из нас мечтал о своем романе. И где еще мы найдем такие идеальные условия для совместной работы? Как отвергнешь такое заманчивое предложение, когда и он, и Рона так этого хотят? Я зачесал в затылке. Как часто я мечтал о домике у моря! И вот… шепните заморышу из трущоб, что можно летом поехать в горы или на море, – каково ему будет отказаться? Это же чистая романтика!

Дальше больше, в начале весны Уинни сообщил мне: он и Рона наконец-то нашли остров недалеко от побережья Коннектикута, у восточной оконечности Фишер-Айленд. Правда, разумеется, заключалась в том, что этот маленький остров по своим каналам нашла именно Рона, хоть и вдохновленная Уинни, – некий миллионер, сколотивший состояние на хлопке, отдал ей остров в аренду на несколько лет. Уинни рассказал мне, что он и Рона уже договорились с местным подрядчиком о строительстве домика, план которого он тут же предъявил мне на одобрение. Еще несколько недель – и он сообщил мне, что домик почти готов и можно туда перебираться. Рона будет приезжать максимум пару раз в месяц на выходные. Все остальное время мы предоставлены сами себе. Я буду в полном восторге! Это же небеса обетованные! Рай на земле! Сам увидишь! Будем бездельничать, ходить под парусом, работать, мечтать, лежать в гамаке, сидеть в удобном кресле и смотреть, как мимо плывут пароходы. Привет, чайки! Эй, вы, там, на паруснике! Свежий ветерок! Виды такие, что дух захватывает! Надеюсь, у тебя хватит ума не отказаться?

Тем не менее меня одолевали сомнения. Все это смахивает на иждивенчество. Как он, я, моя жена можем так легко на все эти прелести согласиться и никак их достойно – или недостойно – не компенсировать? Мало того, я ведь Роне не нравлюсь, и Уинни это знает не хуже меня. А как я ей могу нравиться, если я тоже претендую на его привязанность? И разве этот домик она не построила для них двоих? Ничем хорошим это не кончится. Но он стоял на своем – я не прав. Рона ко мне относится очень хорошо. Да, она ревнует его ко мне, к нашим общим интересам. Но это пройдет. Время сгладит все шероховатости. Она поймет, как мы друг другу необходимы в нашей работе. Надо проявить дипломатичность. Ему со своей стороны, мне со своей.

На том и порешили, Рона явится только через три недели, моя жена тоже сразу не поехала (ей помешала поездка на Запад), я отправился туда сам и обнаружил там истинную сказку: голубое море, чайки, парусники, пароходы, уют и роскошь домика на острове – плетеные кресла, деревянные качели на скалах, лодка с веслами, четырнадцатифутовый парусник, чудесный песчаный пляж с подветренной стороны острова, только купайся. А с другой стороны, в паре миль от двери, бороздят просторы океанские лайнеры и грузовые суда.

Когда штормило, волны яростно бросались на скалы, бились и грохотали прямо под нашими окнами. А туманными и мглистыми ночами ты в полном заточении – маленький остров словно отрезан от остального мира. Только слышишь унылые колокола бакенов да уханье маяков – на Рейс-Рок, Фишер-Айленд, Галл-Айленд, Уотч-Хилл. А на рассвете, на закате, да и в ясный день – какая же красота на море! Воды так и бурлят, так и приплясывают в лучах солнца, ветерок подгоняет волны, гладит тебя по щекам, треплет волосы. Легкие суденышки облаков плывут по своему прозрачному морю. А у скал, вокруг которых поигрывает зыбь, иногда видишь прибитый штормом рангоут, нос корабля или штурвал. Однажды прямо под моим окном оказалась целая капитанская рубка, на ней красовалось название судна: «Джесси Хейл».

Но меня никогда не покидало ощущение того, что море – штука опасная, смертоносная и обманчивая. Оно может быть спокойным, как какая-нибудь заводь, но пройдет полчаса, и мир погружается во мрак – набегают грозовые тучи, воцаряется туман, начинает хлестать дождь и даже град, на скалы этого клочка земли со шлепками накатываются гигантские волны, от этих могучих шлепков соль с пеной взлетают кверху и почти добираются до наших окон. Иногда мне кажется: не будь здесь кустарников и валунов или небольшого, закаленного на ветру дерева, за которое можно уцепиться, тебя бы запросто утащило к себе море. Сам дом, по счастью, был надежно укреплен тросами. Но все равно, эти неудержимые ветра и яростные волны, особенно в ночное время, наполняли тебя страхом. Но Уинни к этой опасности относился спокойно, она даже щекотала ему нервы, и он радостно распевал песни об островах и подвигах древнегреческих воинов.

Все это прекрасно, но я никак не чувствовал себя вполне счастливым, не был в гармонии с самим собой, хотя проводил много времени с Уинни и на море. Потому что где она, хозяйка всех этих кущей? У себя в нью-йоркском бюро, где же еще, либо в своем завидном доме в Джерси-Сити. А меня почему сюда занесло? Потому что этого пожелал Уинни, но не она. Это он пожелал работать со мной и был доволен, что я согласился, – но платит за это она! Меня это выводило из себя! Могу себе представить, что она обо мне думает, ее мысли доплывали до меня прямиком из Нью-Йорка. Они были почти осязаемы! Но когда я говорил об этом Уинни или пытался говорить, он только отмахивался. Я же совсем не знаю Рону! Это щедрая душа, теплый человек, готовый помочь ближнему! К тому же, заверили меня оба, и это было чистой правдой, она завалена работой и выбраться из города никак не может.

Тем не менее бывали случаи, когда он трудился над чем-то объемным и свои сочинения пересылал ей. А потом, выполнив намеченную работу, мы приглашали ее, как и мою жену, приехать. В поведении Роны, надо сказать, сквозила какая-то робость и застенчивость. В первый раз она приехала только на выходные – дела, как она сказала, требуют ее присутствия в городе. Но через неделю или дней десять, окрыленная успехом первого визита, который и правда прошел в обстановке общего веселья, она приехала уже на две недели, которые растянулись до трех.

Но во время этого второго визита возникло нечто едва заметное, что касалось всех, некая скованность, от которой было не отделаться. Почему вдруг? Я думал потом о причине и понял, что дело во лжи и самообмане, какие лежали в основе наших отношений, и это не поправишь, не изменишь, потому что все мы отличались друг от друга характерами и целями, каких хотели достичь. Но внешне мы были самой обычной группой любителей повеселиться. Купание, рыбалка, катание на лодке, грезы о будущем и так далее. Разговоры, споры, смех. Готовка пищи, мытье посуды. Планы – поехать туда-то и туда-то. Неудачи и достижения. Если что и бросалось в глаза, так это якобы платонические отношения между Уинни и Роной, они давали всем понять, что никакой близости, кроме позволительной между парой нежных друзей, тут нет и в помине и не будет, пока их не объединят супружеские узы. Но иногда все это казалось плохо скрываемым притворством, а на самом деле близость была очень даже подлинной.

Ну, допустим, была – и что? Если честно, несмотря на всю ревность, какую Рона испытывала ко мне, о чем мне было прекрасно известно, я с удовольствием наблюдал, как они держатся за руки, как он ее целует, как она ложится рядом, кладет голову ему на колени и он гладит ее волосы. Но в их отношениях я не видел пылкого желания, жажды уединиться, какая как раз и выдает подлинную страсть. Ничего этого не было. Оставаться с ней наедине он не стремился. Всякий раз, когда такая возможность возникала, чаще всего он призывал нас – особенно меня – составить им компанию. И она, видимо, стараясь ему подыграть, тоже настойчиво звала нас с собой. Что из этого следовало? Что он обходится с ней не лучшим образом. Иначе зачем ему я? Не хочешь отдавать себя полностью – разойдитесь по-хорошему. А так получалось с его стороны как-то жестоко.

Возможно, поэтому именно здесь я проникся к Роне большей симпатией. Да, иногда по разным поводам она сверх меры настойчива, думал я. Иногда ей отказывает вкус, порой она кичится своим богатством и положением, и мы рядом с ней чувствуем себя бедными родственниками. И что с того? Конечно, случалось, меня раздражала ее чрезмерная практичность, умение как-то чересчур по-деловому решить житейские проблемы. Надо сделать то-то и то-то. Связаться с этим и тем. Собираемся куда-то поехать, есть желание куда-то попасть? Вуаля! Она звонит Лоре Тренч, своей вездесущей помощнице, которая живет с ними, – верный оруженосец в юбке, – дает ей все необходимые указания, и можно не сомневаться, все желаемое будет получено. Было бы куда приятнее, часто думал я, будь всего этого меньше, я бы не чувствовал себя таким обязанным. Но Рона жаждала быть щедрой всеми фибрами души. Она была мастерицей строить планы и воплощать их в жизнь, и все всегда проходило без сучка и задоринки. По ее приказу Лоре появлялись плетеные корзинки с едой, столовое серебро, кухонная утварь, посуда, кофейник или чайник, а упомянутая женщина вечно на побегушках, виноватая лишь в том, что она не так привлекательна, как Рона, и вообще ей не ровня. И все-таки сама природа Роны, ее взгляд на жизнь, как мне тогда нередко казалось, требовали от нее – человека доброго, свободного от предрассудков – помогать другим людям. Не мне ее судить. В итоге иногда мне становилось ее жалко. А ведь ее и саму, наверное, мучает вопрос: как так вышло, что она позволила себе оказаться в такой странной ситуации? И я, получается, вбиваю клин между ею и Уинни? Не лучше ли мне исчезнуть и оставить Уинни в покое?

Будь я физически свободен, я бы наверняка так и поступил, но этой свободы у меня пока не было, как и у Роны. Что же меня так долго держало в этом жалком положении? Я прекрасно знал, что мы с Уинни очень нужны друг другу, еще больше, чем ему нужна она. Его духовная опора – это именно я, но никак не она. Я даже боялся, что ей это известно. Ведь для нее, как и для меня, он был источником света и радости – обаятельный, неунывающий, чем и выручал в мрачные минуты меня, а возможно, ее тоже. И все-таки ко мне в те дни она была исключительно добра. А Уинни, как всегда, поэтичный, мечтательный и жизнерадостный, вел нас за собой в мир красоты и мысли. Рядом с ним ты сразу пускался в плавание по восхитительному морю фантазии. Казалось, сам его дух воспарял на крыльях воображения и устремлялся к прекрасномуe, избегая или просто не замечая мрачных и печальных сторон жизни.

Но несмотря на все это, а возможно, именно поэтому перед лицом всех своих помыслов и надежд, связанных с работой, он часто противился самой мысли о работе в этой обстановке. Что, работать? Здесь, сейчас? «Перестань, куда ты торопишься? Ты должен созреть для работы, иначе не напишешь того, на что способен. Давай еще немного это обмозгуем. Еще не все детали в голове отложились». С этими словами все наши благие помыслы и намерения решительно отметались, и он погружался в состояние dolce far niente – восхитительного безделья, – которое, скажу честно, играло важнейшую роль в его жизни. И вот, проведя с ним на этом острове пять недель, как я сейчас понимаю, сколь прелестных, столь и бесполезных, я обнаружил, что заставить его плодотворно трудиться невозможно. Он предпочитал нежиться на песке, качаться в гамаке, полулежать в тени на скале, задумчиво мечтать, глядя на море – чарующее зрелище. Я же, созерцая это его состояние, был склонен заключить, что лучше бы природа, жизнь или что-то еще освободили Уинни от надобности трудиться, тогда ему вполне хватило бы одной Роны.

Впрочем, с другой стороны, когда здесь была Рона, я думал о нем иначе. Она ни в коей мере не преклонялась перед красотой так, как он. Наоборот, для нее воплощением красоты, как мне кажется, был он сам, и ничто другое. Это он делал ее до боли счастливой. Ныне ты вознес меня в рай! Но как он ее там удержит? Не споткнется ли она, не упадет ли с этих хрустальных вершин, если он отпустит ее руку? Еще как упадет, я в этом не сомневался. Отсюда и жажда в ее глазах, эта пугающая и безнадежная тяга к нему. Все это было мне очевидно, я знал, каков будет конец. Наверное, она смутно понимала, что я это вижу, и ненавидела меня за это. Я – змей в эдемском саду. Мефистофель, который подглядывает из цветистых и ароматных кущей.

Через какое-то время я вызвал Уинни на разговор объяснить, насколько все это неправильно. Мы не работаем. Может, мне уехать и заняться своими делами? Нет, ничего такого он не желал и слышать. Я что, хочу его здесь бросить? Это жестоко! Несправедливо! «Господи, – как-то воскликнул я в сердцах, – ну и вляпался же я! Все так хорошо начиналось – и чтобы так ужасно оборвалось, возможно навсегда!»

Короче, я остался – и стал свидетелем того, как он переменился к Роне. В нем вдруг появилась какая-то резкость, он стал ею командовать, проявлять нетерпение, прежнее счастье куда-то улетучилось. Однажды, когда она была одна и думала, что ее никто не видит, я застал ее плачущей. Причина – морская прогулка под парусом. Морячкой она ни в коем случае не была и часто говорила, что ей спокойнее на суше. Но он и не думал ее слушать. Наоборот, когда ветер разбушевался и волны накинулись на наше суденышко, он оставил свое место у штурвала и велел Роне взять рулевое колесо. Результат оказался плачевным. Рона всегда заботилась о том, как она выглядит, – прическа, шарфик, юбка, чулки. Вот она и бросила руль и давай приводить себя в порядок. Лодка потеряла управление, беспомощно запрыгала по волнам, и все мы подверглись серьезной опасности – сейчас перевернемся! Уинни пришел в ярость.

– Рона, что ты творишь? Я тебе что велел делать? Как можно отпускать штурвал? Нашла место причесываться! На берегу приведешь себя в порядок! Или когда штурвал возьму я!

В его голосе, к моему удивлению, звенели суровые нотки – эдакий недовольный наставник. И никакого интереса к ее красоте.

Помню, однажды летним вечером мы плыли к острову Бадж, туда от нас миля с лишним. Плыли на четырнадцатифутовом паруснике, нашем единственном транспортном средстве, кроме шлюпки. Треугольный парус так и рвался из гнезд, в которые был закреплен, рулевое колесо тоже слегка болталось. Вокруг бежали и пенились волны, нос все время вздымался вверх. Рона, как обычно, прихватила с собой набор туалетных принадлежностей, на поясе сумочка с золотой цепочкой. Перед прогулкой Уинни ее выбранил – как она будет управлять парусником, эти игрушки надо оставить дома! Она ответила, что без них никак, но она будет внимательной. Какое-то время ей это удавалось, и лодка прибавила ходу, понеслась мимо скал у края острова и вышла в открытое море со скоростью, от которой становилось не по себе. Над головой клубились мрачные облака.

Вскоре завязался какой-то пустяковый разговор, и Рона отвлеклась от штурвала. Занялась своими безделушками и слишком сильно потянула за канат. Лодка сбилась с курса.

– Рона! – крикнул Уинни. – Внимательней!

Она вздрогнула и, вместо того чтобы исправиться, дернула канат еще сильнее, ветер подхватил парус, и перекладина пролетела над нашими головами, мы только успели пригнуться. Канат вырвало у нее из рук, и нас развернуло боком к набегавшей волне, а вторая нас уже здорово окатила. Прекрасно, подумал я, не ровен час, все окажемся в воде. Но Рону мне было жалко. Да она и сама переживала, это все видели. Она яростно вцепилась в канат, но именно этого делать не следовало. Парус затрепетал у самого носа, нас стало кидать из стороны в сторону. Я сидел впереди всех и попробовал дотянуться до паруса, чтобы вернуть лодке равновесие, а Уинни схватил весло и стал грести. Наконец я поймал парус, Уинни схватил канат, положение исправилось. И тут он на нее набросился.

– У тебя плохо с головой? – прошипел он. – Когда ты научишься управлять парусником?

Она вспыхнула, в глазах зажегся огонь.

– Пожалуйста, не говори со мной в таком тоне, – ответила она. А потом чуть тише, но решительно добавила: – Или сам бери штурвал.

На нее было жалко смотреть.

– Нет! – вскричал Уинни настойчиво. – Либо ты рулишь как надо, либо мы с тобой больше не плаваем!

Ого, подумал я, вот это командир, а у самого ни гроша за душой, ведь и яхта, и домик, и остров, и даже она сама – все это ему не принадлежит. Я отвел глаза в сторону, но успел перехватить ее беспомощный взгляд. Она прикусила губу и снова взялась за штурвал. Но не сразу, в этот раз уже просто от волнения, сначала поправила свои обожаемые безделушки, чтобы с ними ничего не случилось. При этом канат снова на долю секунды натянулся сильнее, чем надо, а руль вырвало у нее из рук. Уинни это просто взбесило, он потянулся к ней, схватил за руку, которая все еще прилаживала безделицы, цапнул их все – косметичку, коробку с румянами, карандаш для бровей, маленький блокнот с золотым карандашиком, какие-то позолоченные флакончики – и выбросил за борт. Рона даже не пикнула.

Едва мы причалили, она, вся бледная, спешно удалилась в свою комнату. Надо отдать Уинни должное – через некоторое время он к ней постучал, и мир был восстановлен. Ее слезы высохли, на лице сияла привычная улыбка. А позднее, ближе к полуночи, когда он, как положено поэту, устроился на скале, подстелив соломенный тюфячок, Рона сама пробралась к нему, прихватив с собой легкое шелковое покрывало. Прилегла рядом с ним, и, можно не сомневаться, счастье хоть немного ей улыбнулось.

Так же дело обстояло и с рыбалкой. Она делала вид, что обожает ловить рыбу. Но когда пойманная рыба шлепалась о дно лодки, когда нужно было наживлять крючок, а потом извлекать его из несчастной рыбы и обагрять руки кровью – все это явно было ей не по нраву. Порой я даже восхищался, как она мастерски притворяется, что в восторге от рыбалки, но все ее страдания бывали вознаграждены тем, что рядом с ней – он. При этом вся обстановка становилась не просто неприличной, а гнетущей. Красоты, ради которой мы сюда приехали, не было и в помине.

И вот, в свете того, что Уинни переменился, а на Рону стало жалко смотреть, я решил уехать. Какой мне смысл здесь торчать? Душа моя не поет от счастья. Несчастлив и Уинни. И Рона. И работа стоит. Короче, вопреки их протестам я выдумал какой-то предлог и вернулся в Нью-Йорк.

Какие мысли меня одолевали! Ведь Уинни, по крайней мере в ближайшее время – при его финансовом положении, – от Роны не уйдет, при этом он мог негодовать на нее сколько угодно. А она, хоть ей и не мило мое присутствие в их жизни, равно как и мой отъезд, – я стал свидетелем того, как он ей грубит! – тоже ничего не предпримет, разве что каким-то поступком он ее к этому вынудит. Короче, сложилось удивительное и совсем странное положение, какое не разрешить ни желанием, ни какими-то действиями любого или всех участников этой истории.

Наконец все это завершилось. Уинни сообщил мне, что вскоре возвращается в Нью-Йорк, вместе с Роной. Все-таки у нас много совместной работы, есть обязательства друг перед другом. Их надо выполнить. А они не выполняются. Несколько раз Уинни связывался со мной. Может, я вернусь? Он и Рона будут рады меня видеть.

Но этому соблазну я не поддался, уехал из Нью-Йорка по заданию редакции, так я ему сказал. Возможно, он на меня обиделся и решил посвятить себя Роне, писать совсем прекратил, я о нем ничего не слышал до осени, и вдруг он приехал и объявил, что они с Роной вступили в брак. Он все обдумал и решил, что так будет лучше. Жена – благодаря Роне, которая, как я узнал позже, поехала на Запад и встретилась с ней, – дала ему развод. Она получила отступные, разумеется, от Роны. И теперь молодые супруги живут в старом семейном гнезде Роны в Джерси-Сити. Они оба будут рады меня видеть. (При этих словах я едва сдержал улыбку.) И наши отношения вернутся в прежнее русло. Есть романы, которые мы собирались писать вместе – каждый пишет свой, но при поддержке друг друга. Деньги его теперь не волнуют. А если я захочу, они не будут волновать и меня, по крайней мере на время написания романа, – он не сказал этого прямо, но намекнул.

Эта идея не пришлась мне по душе, да и Роне я не сильно нужен, – поэтому я отказался. Несколько раз к ним съездил и лишь утвердился в мудрости своего решения. Внешне Рона была, как обычно, дружелюбна и внимательна, но эта веселая улыбка не могла меня обмануть, я видел, что мой возможный приезд ее тревожит. Придется делить Уинни со мной. И зачем мне приезжать? Почему Уинни так хочет включить в их круг и меня, неужели ему мало ее? Я все это чувствовал нутром, но не подал вида. Наоборот, притворился, что меня все устраивает, а сам думал: как странно, притом что он относится к ней весьма безразлично, мы с ним отдалились друг от друга по внешним признакам, да и внутренним тоже. Работать вместе мы больше не будем. Она против. И будет этому мешать.

Какое-то время мы с Уинни пытались трудиться над чем-то вместе, увы, без особого успеха. Выдавались дни, когда он приезжал ко мне, а я – к нему. Но всегда, всегда в воздухе висел страх и отторжение с ее стороны. Я ведь хочу забрать его у нее. У них такая прекрасная семейная бочка меда, а я влезаю со своей ложкой дегтя. Но она, конечно, знала, что все гораздо хуже. Потому что дело не во мне, а в Уинни, в самой жизни. Что она может с этим поделать? Я начал понимать: природа Уинни такова, что, при всем своем обаянии, умении великолепно и образно рассуждать, ему не хватает некой объединяющей и направляющей силы, которая позволит переплавить перепады его настроений в литературное произведение. И чем больше мы работали вместе, тем яснее я понимал: мне лучше работать одному. Он разбрасывался, его отвлекали разные идеи, я это видел. Он не способен в должной мере сосредоточиться. Что до Роны, относиться ко мне с нежностью она не будет, ни сейчас, ни потом. И зачем мне все это? У него сложился собственный мир. Рона разрешила его материальные проблемы, и я ему просто-напросто больше не нужен. Наконец, видимо уловив мое настроение, он решил идти своей дорогой, по крайней мере временно.

На месяцы воцарилась тишина. Наш яркий союз почил, оживить его едва ли удастся, и я вспоминал о нем с печалью. Старые добрые денечки! Каким идеалистом я был, как ценил наши отношения! Потом я случайно встретил в Нью-Йорке ту самую секретаршу и помощницу Роны, которая не раз сопровождала нас в поездках, и она поведала мне, как изменились и состояние души, и деловая хватка, и отношение к жизни ее начальницы. Да, Рона и Уинни состоят в браке. В этом смысле Рона вполне удовлетворена. Она очень счастлива, даже теперь, да и в будущее смотрит с надеждой, лишь бы Уинни вел себя должным образом. В этом вся беда. Он плохо приспособлен к жизни, то и дело подбивает Рону на всякие авантюры, какие ей совсем не нужны. Например, вопреки воле матери, она вбухала огромные деньги в ремонт старого дома в Джерси-Сити, чтобы сделать для Уинни удобный рабочий кабинет. Кроме того, им надоело жить на острове – Роне там никогда не нравилось, – и теперь возникла горная хижина в Катскилле, куда они теперь тоже наведываются. Задумали увеличить и улучшить участок вокруг нее – Уинни там не все устраивает.

– Но как вышло, – спросил я Лору, – что они решили пожениться так внезапно? Мне всегда казалось, что их связывают дружеские отношения, не более того?

– Да уж, дружеские отношения! – со вздохом произнесла она. – Для него, может, и дружеские. Но не для нее. Она всегда была в него влюблена, а теперь изменилась до неузнаваемости. Я и подумать не могла, что человек способен так измениться! Тем более такой сильный и самостоятельный, как Рона. Она от него без ума, а он крутит ею и вертит, как рабыней. Она готова удовлетворить все его прихоти. Того и гляди, продаст материнский дом в Джерси-Сити и съедет оттуда, если, конечно, матушка позволит, – а все потому, что ему там не нравится.

– Ну, от любви чего не сделаешь, – заметил я.

– Это точно, чего только не сделаешь, – согласилась она. – Ведь прежде она спозаранку уезжала в бюро и оставалась там допоздна, а как поженились, и когда они здесь, раньше десяти не поднимается, а с работы готова убежать по первому его зову. Я-то ладно, если что, другую работу найду, но сейчас, не будь меня и других наших девушек, которые работают у нее давно, весь ее бизнес развалился бы. Когда вы уехали с острова, она сидела там еще полтора месяца, только слала телеграммы, а я приезжала туда на выходные, рассказать, что там на работе. Теперь он хочет купить землю в Ньюарке, считает, что в этих делах разбирается.

Похоже, у этой девушки затаенная обида на Уинни, – наверное, и с ней он ведет себя как диктатор. Но мне было интересно ее послушать: как изменилась жизнь Роны, когда в ней появился Уинни. Когда-то сама деловитость, поглощена работой в своем бюро, а теперь почти все время отдает литературным делам. Вступив в брак, она охладела к своему бизнесу, который когда-то составлял смысл ее жизни, жаждала от него освободиться и целиком посвятить себя книгам. По вечерам, утверждала Лора, с девяти и до полуночи, а то и позже Рона либо слушала Уинни, либо читала ему вслух. Либо записывала под диктовку рассказы или части романа, на котором он, по словам Лоры, все пытался сосредоточиться.

Неужели он вовсю работает над первым романом и, возможно, скоро его допишет? А я свой все никак не могу сдвинуть с места! Черт возьми!

Дела у Роны, объяснила Лора, идут так себе: прежние крупные заказы, что доставались бюро по ее личным просьбам и благодаря тому, что она поддерживала нужные связи, сейчас потихоньку утекали к конкурентам. Другими словами, ее бизнес заметно оскудел. Только летом ей пришлось уволить несколько машинисток, а кто-то ушел сам, но она гнула свою линию и утверждала, что Уинни пишет выдающийся роман, а ее бизнес может подождать.

Чудеса, да и только!

Какое-то время важных новостей в связи с ними не было, а потом, в конце следующего февраля, ко мне заявился Уинни показать большой кусок, примерно две трети, недописанного романа. Мол, он всю зиму усердно трудился, роман близок к завершению. Он честно признался (со всей откровенностью и прямотой, безо всякой рисовки, что не могло не вызвать к нему симпатию): похоже, кое-где ему не хватило вдохновения. Может быть, я прочитаю? Ему нужен мой совет. Узнав, что и я работаю над романом, он взмолился: можно взглянуть? Он прочтет и выскажет свое мнение без утайки. Что, если над трудными местами поработать вместе? Почему бы нет? Нас всегда связывала крепкая дружба. Я засомневался: ведь Рона, наверное, и сейчас считает, что Уинни находится под моим влиянием? Тут он заявил: пытаться развязать этот узел, может, и бесполезно (да, Рона слегка ревнует ко мне, моей к нему привязанности, и наоборот), но с какой стати это должно нам мешать? Ведь первым делом работа, разве не так?

В эту минуту я снова понял: он близок мне не меньше, чем в прежнее время, и так будет всегда. Ошибки, перепады настроений, чудачества, наши или чьи-то еще, – все это не важно. Мы можем и должны работать вместе.

Следствием новой попытки стали два романа, сначала мой, а потом и его. Таков был результат наших тайных встреч, дневных усилий – у меня дома. Но и тут он уверял меня, что Рона – самый добрый и благонамеренный человек в мире, она все готова отдать, чтобы стать его настоящей литературной помощницей. У нее есть воображение и практическая сметка, но что касается его работы, она далеко не всегда оказывается с ним на одной волне. Жаль, но надо это признать. Она не способна вдохновить его на то, чтобы текст искрился и блистал, а иначе зачем писать? Но, разумеется, в мелочах она ему очень помогает: перепечатывает, работает на машинке под диктовку, да мало ли? Вообще, он безмерно благодарен ей за все, что она для него сделала и делает, так что на ее недостатки можно закрыть глаза. Ведь она так великодушна, мила, обожает его… Разве я сам этого не знаю?

Весной, поскольку у него возникли новые планы, а наши романы еще не увидели свет, он собрался в горы, в хижину, которую построила для него Рона, – какие-то места в книге требовали доработки. Почему бы мне не составить ему компанию? Между тем он прекрасно знал почему. Но мои финансовые и литературные дела складывались так, что мне пришлось ехать сначала на запад, а потом на юг. Мало того, на меня давила собственная работа, потому что мой роман в издательстве раскритиковали, это меня угнетало, заодно возникли материальные проблемы, и я долго не мог посвятить себя чему-то серьезному. А Уинни между тем обзавелся новыми связями и скрылся с моего горизонта. Какое-то время я вообще о нем не слышал и, изрядно нервничая, с тоской вспоминал прежние, такие благостные дни. Позже, когда он написал и опубликовал еще несколько книг, я услышал о Роне как о жене подающего надежды автора. Поскольку работа в машинописном бюро теперь не соответствовала ее статусу, она от нее просто отказалась. Все дела передала Лоре, а та в знак благодарности оставила за Роной несколько акций.

Преуспев на литературном поприще, Рона и Уинни перебрались в горную хижину, во всяком случае на время. Уинни уже работал над следующей книгой – третьей кряду. А что, задавался я вопросом, делаю я? Плыву по течению? Вступаю в ряды неудачников?

Что до его книг… Первый роман был весьма интересным образчиком реализма, но, как мне казалось, совершенно не в его духе, чрезмерная реалистичность вытеснила живость повествования. Он видел жизнь не такой, какая она есть. Затем появилось весьма живописное, но – я хорошо его знал и мог уверенно сказать – излишне романтичное описание самого себя как фермера и сельского джентльмена, удачливого фермера и сельского джентльмена, который возделывает тридцать или сорок акров земли в горной местности, чем и зарабатывает на жизнь. Слишком много каких-то невнятных подробностей. Перебор намеков на провал или неудачу героя – и получалось фальшиво. В чем тут дело? – спрашивал я себя. Третий роман – опять же романтическое и даже слегка отдающее экзотикой исследование жизни в условиях города с Роной и ее родственниками; тут было много известных мне подробностей, но всё в какой-то веселой и восторженной манере, а результат так себе. Если для меня в этих книгах и было что-то интересное, так это изящно выписанный портрет Роны как жены, помощницы в вопросах искусства и литературы, думаю, читать это ей было приятно. Добрая, умная, терпеливая, нежная, первая его читательница – так он ее представил. Скорее всего, это было недалеко от истины. Но были ли они счастливы? Сомневаюсь. Другое дело, что благодаря ее невероятному великодушию он, возможно, стал относиться к ней лучше.

Позже, в Нью-Йорке, после годичного отсутствия, я столкнулся сначала с Роной, а потом и с Лорой Тренч. Рона – наша встреча оказалась мимолетной – выглядела, как обычно, цветущей, но в ее облике было что-то нервное и тревожное. Она поведала мне, что лето она и Уинни проводят в горах, на зиму перебираются в Нью-Йорк. На острове почти не бывают. Ее дорогая матушка скончалась. Дом в Джерси-Сити продан. Тетушка переехала к дальней родственнице. Она и Уинни планируют поездку в Новую Англию. Но когда вернутся, я обязательно должен их навестить. Она скажет Уинни, а он напишет, когда мне приехать. После этого она ушла. И все это время я чувствовал ее нервозное недоверие, ей было неловко в моем обществе, как и всегда со времени нашего знакомства.

Наступила осень, Рона или Уинни так и не дали о себе знать – и тут я снова встретил Лору, и она засыпала меня новостями об этой паре. Они вернулись в свою городскую квартиру. В районе Центрального парка, и не иначе. Лора с ними тесно общается – ведь Рона передала ей свое машинописное бюро. Именно она помогла паре устроиться на новом месте в городе и в горах тоже, она и сейчас много для них делает. Но добрые вести в ее устах звучали как-то безрадостно и мрачно.

Уинни – фермер-джентльмен? Да вы что? Рона – счастливая жена? Чушь какая! Уинни – яркая творческая личность? Это надо видеть и слышать! А Рона все это смиренно терпит и помалкивает! Из слов Лоры следовало, что худшего джентльмена-фермера еще надо поискать. Верить ли этой женщине, которая всегда недолюбливала Уинни, зато была предана Роне? Он «незрелый», при этом рьяный, напористый, властный и высокомерный. Фермер? Да он лопату от мотыги не отличит! Тем не менее Рона его так обихаживает, что он вознамерился создать свой собственный рай, который, мол, еще как окупится. Только он не окупается. Все это чистый бред, а уж Рону он просто в грязь втоптал! Как он еще не довел ее до могилы! Ведь эта ферма или загородное имение, называйте как хотите, знаете сколько денег высасывает? А по счетам платит Рона. Инструмент, скот, пристройки, то и се, все купи и привези на участок, земля никуда не годится, а стоит, между прочим, бешеных денег. Фермеры, строители, торговцы – все как один видят, что имеют дело с недотепой, который в экономике ни черта не смыслит, и давай ему втюхивать всякое старье да советовать, что в голову взбредет. Домик должен был обойтись максимум в две тысячи, со всеми материалами, какие были на месте, – а выложили за него семь. Накупил всякой всячины, а толку от нее никакого, потому что пользоваться ею он не желает, а за работниками надзирать да платить им, сколько они просят, – вот тебе еще тысяча. На скот сколько денег ухлопал, только разводить его некому.

Потом появились люди, которые стали то ли работать на него, то ли бить баклуши. Они, с помощью местных, вырыли ему колодец, погреб, построили теплицу, сарай для скота, дорогу, какие-то заборы, все это тяп-ляп и вообще ни к чему, потому что фермер из него никакой. Все его поросята и цыплята либо подохли от болезней, либо были украдены. За коровой погналась какая-то собака и укусила ее. Сам он, пытаясь завалить дерево, начал его рубить не с той стороны, оно упало не туда и повредило угол крыши. Все это длилось почти четыре года, и он пытался как-то писать, но последние пару лет жаловался – работа на ферме плохо совмещается с его литературными занятиями. К тому же временами он ездил в Нью-Йорк, на остров, а однажды даже к брату, тот переселился в страну яблок, штат Орегон, и занялся там садоводством, в итоге Уинни этим заинтересовался, даже задумался, а не перебраться ли к брату? А как же ферма? Да уж как получится.

Везет же Роне, думал я. По крайней мере, есть о ком беспокоиться и можно не думать о бренности бытия!

Но судьба Роны Лору явно беспокоила. Помимо прочих неприятностей, было ясно: Рона Уинни смертельно надоела и он косвенно, а то и напрямую дает это понять.

– Знаю, она беззаветно его любит, иначе и представить нельзя, как она все это терпит! Ведь это Рона! Она всегда сама обожала командовать!

По мнению Лоры, Уинни принуждал Рону заниматься всеми его затеями, когда они перескакивали с одной бредовой идеи на другую – фермерство, молочное хозяйство, разведение цыплят, овощеводство. Заодно он принуждал ее делить ответственность за все его провалы, потому что наперед заставлял ее во всем с ним соглашаться. Чтобы спастись от полного краха, она была вынуждена трудиться не покладая рук, следить за работниками и делами, которые, по правде говоря, ее совсем не интересовали, но требовали ее присмотра, – от Уинни мало толку. Но если она вдруг осмелится перечить или жаловаться, он либо приходит в ярость, либо начинает хмуриться, замыкается в себе, а то просто сматывается в Нью-Йорк, а это, по словам Лоры, для Роны тяжелейшая пытка. Не дай господи, она его потеряет! Она и сейчас в таком настроении.

Только между нами. В том же доме в Нью-Йорке живет литераторша, и Рона очень к ней ревнует. В прошлом актриса, и вот написала книгу. И с этой женщиной, которая внешне ничуть не превосходит Рону, Уинни любит танцевать и развлекаться. И еще неприятность – однажды Рона нашла письмо, которое Уинни написал мне, но забыл его отправить, в этом письме он ссылался на встречу со мной и совместную работу, о какой Рона слыхом не слыхивала. И это ее просто сразило наповал.

– Знаете, – добавила Лора, – кто больше всего омрачает ей жизнь? Вы! Она по сей день считает, что вы настраиваете Уинни против нее. Ей кажется, не будь в его жизни вас, он относился бы к ней лучше. Мол, вам она никогда не нравилась, и вы стараетесь его убедить, что она его не достойна.

Я только всплеснул руками, я ведь уже говорил, что возможностей влиять на Уинни у меня не больше, чем влиять на движение Сириуса или другой планеты. Да и желания такого у меня нет. Все это отмерло. К тому же, объяснил я в надежде, что это дойдет до Роны, разве не он в последний раз искал моего общества? Верно, согласилась Лора, но, поскольку Уинни опять мечется, а я опять в городе, Рона боится, что он попадет под мое влияние. Кажется, он задумал новую книгу, и Рона боится, что он вернется ко мне либо сбежит с молодой актрисой.

К тому времени чудачествами Уинни я был сыт по горло, а Роне очень сочувствовал, поэтому твердо решил с ним больше не встречаться. И не встречался несколько лет кряду. Правда, знал из разных источников (Лора, родной брат Уинни Дональд, успешный яблочник на северо-западе, несколько общих знакомых), что отношения Уинни и Роны вступили в третью фазу, увы, завершающую. Позже выяснилось: как раз в то время, когда Уинни устал от своих сельскохозяйственных опытов, вялых успехов на ниве литературы, а заодно и от Роны, на сцене возник этот его брат с весьма интересным предложением. Чем вообще Уинни занимается, спросил он? Ничем! Между тем он давно знает, что Уинни обладает удивительным даром убеждения, умением навязать другим людям свои мысли. Стало быть, ему надо вступить в общество садоводов, засучить рукава и работать вместе с братом. Он станет крупным дельцом! (Наверное, при этих словах Уинни сразу загорелся.) Будет продавать огромные земельные участки в Орегоне! А дальше – магнат! Яблочный король! Тут пахнет миллионами!

Как можно было ожидать, Уинни сразу ухватился за эту затею – тут кроются отличные возможности! Наверное, он увидел в ней путь к свободе, новой жизни. И у них с Роной снова все изменилось. Потому что Уинни решил: Рона в этом новом деле будет ему очень полезна. Его финансовые мечты с ее помощью воплотятся в жизнь! Понятно, что Рона с радостью согласилась. Уинни уедет из Нью-Йорка, значит все опасности, которые здесь таятся, исчезнут. И ей будет спокойнее. Недолго думая, они махнули в Орегон. Построили там бунгало, купили автомобиль и, совмещая приятное с полезным, разъезжали по окрестностям, занимаясь разработкой и продажей участков.

Но потом я узнал, что настоящий успех на этом поприще пришел не столько к Уинни, сколько к Роне. Несколько лет спустя мне об этом рассказал Дональд, брат Уинни: с первой минуты именно она проявила недюжинные способности, грамотно оценивала участки, толково их развивала и продавала, вообще ловко вела бизнес. Но на Восточном побережье были денежные мешки, которым требовалось доказать: вложить деньги они должны именно сюда. Вот оно, поле деятельности для Уинни! Потому что «дар убеждения», как когда-то сказал мне его брат, – это просто фирменный знак Уинни. Но именно это и беспокоило Рону больше всего: значит, чтобы распорядиться участками, он будет ездить в Нью-Йорк, а она останется на Западе? И снова будет нервничать? Ведь в Нью-Йорке эта литераторша! Да и прочих соблазнов в этом огромном городе хоть отбавляй! В его полном распоряжении будет их квартира!

Истина, разумеется, была банальной: любовь, если она и существовала, прошла. Во всяком случае, исчезли рычаги влияния, позволявшие Роне держать при себе искателя счастья без гроша за душой. Мало того, Уинни наладил связи с нью-йоркскими богачами, я узнал об этом, потому что однажды столкнулся с ним в кругу любителей проводить время на побережье Лонг-Айленда, в Глен-Ков и Ойстер-Бей. Брокеры, банкиры, светские львы – тут водились большие деньги. И еще, как я вскоре узнал и даже увидел собственными глазами – в те дни я был на подъеме и много с кем общался, – Уинни уже пристроился к молодой и очаровательной вдове миллионера; познакомившись с ним, она нашла его «восхитительным», каким он во многих отношениях и был, особенно когда ему благоволила судьба. Потом мы встретились снова, и он сразу взялся рассказывать мне о своем новом многообещающем начинании. Это ведь, так сказать, прямая дорога к богатству. Он готов взять меня в долю, нужны только деньги. Но где я их возьму? А как Рона? – спросил я. Рона? Да замечательно, просто цветет. Лучше не бывает. Всей душой увлечена их новым предприятием. Все здесь бросила, чтобы поехать туда и развивать бизнес; когда Рона за что-то возьмется, ей нет равных, ты же знаешь Рону… (Да, я хорошо знал Рону. И Уинни тоже.) Не важно, преуспел я или нет, – увы, пока не преуспел, – он с удовольствием возьмет меня в долю, выделит мне десять или пятнадцать акров, никакой аренды брать с меня не будет, разве что самую малость, но скоро пойдут деньги от продажи участков, и долг будет погашен. Но, вспомнив Рону и ее отношение ко мне, я предпочел отказаться.

Теперь о вдовушке. Молодая, быстрая, остроумная, хорошенькая, само добродушие. Бедная Рона, подумал я. Жизнь бросает ее по ухабам. Если я что-то понимаю в человеческой природе, эта молодая особа заберет у тебя Уинни и привяжет к себе, потому что она обаятельнее тебя, состоятельнее, занимает прочное положение в обществе и вхожа в круг людей, в который Уинни будет счастлив влиться. Он был, как никогда, в своей тарелке на верандах и лужайках этих домов на Лонг-Айленде, куда в поисках новых знакомств и возможностей его приводила новая фаворитка. В то лето я и сам был вхож в этот круг.

Чем эта история закончилась, я впоследствии узнал от брата Уинни. С орегонским предприятием Уинни и Рона расстались. Уинни, поддавшись чарам молодой вдовы, Рону давно бросил, в конце концов она дала ему развод, и теперь он с прекрасной вдовушкой живет то на Лонг-Айленде, то в Нью-Йорке или Лондоне. Как я выяснил, из-за всего этого Дональд и Уинни изрядно повздорили. Когда Уинни уехал, Дональд хотел было съездить в Нью-Йорк, встретиться с Уинни и по возможности все вернуть к прежнему, потому что состояние Роны, как он сказал, было ужасным. Ее жизнь пошла прахом. Но, как он вскоре выяснил, новая пассия Уинни необычайно красива и привлекательна. И едва ли, не без грусти заметил Дональд, Уинни стоит винить. К женщинам его всегда тянуло, они его интересовали, а если женщина еще и умница – что же, теперь его за это стрелять? А Рона, хоть он и восхищается ею и сочувствует ей, удержать Уинни просто не в силах. Она умна и практична, но у нее нет светского блеска, к тому же, когда она повстречала Уинни, он был много моложе, и в те времена она значила для него гораздо больше, чем сегодня. Как и женщины, деньги всегда будили в Уинни интерес, он размышлял о том, как они могут ему помочь в жизни. Но больше его интересовали все-таки женщины, это ясно как божий день. И вот на его пути оказалась умная особа с деньгами, а поскольку сам он талантом делать или сохранять деньги не обладал, он понял, как деньги интересной ему женщины могут повлиять на его судьбу, – они дадут им обоим свободу. Ездить, куда захочется, действовать по своему усмотрению, просто жить в свое удовольствие, но обязательно вместе. И судьбоносное решение он принял не потому, что хотел заграбастать деньги, ему нужна была свобода, чтобы сделать жизнь лучше и веселее, – и другая женщина, так поразившая его воображение.

Хорошо, а что же Рона? Что с Роной?

Ах да, Рона. Бедняжка! Печальная история, что тут скажешь? Очень печальная. Ведь Рона – человек традиционных ценностей, пусть и не всегда высоконравственных, и любовь, как, впрочем, и брак, для нее – святое. По происхождению ирландка, она умела биться за свое, как она это понимала, или хотя бы за то, что должно ей принадлежать по праву или велению свыше. Поэтому она не умела проигрывать. Да, у ирландцев с этим бывают сложности. Хуже того, она обожала Уинни, была от него совершенно без ума. Вспоминая то время, Дональд сказал: просто чудо, что она не лишила себя жизни. Однажды ему даже показалось, что она на это решилась. Но об этом чуть позже.

Тут в разговоре с Дональдом я вспомнил – еще бы мне не вспомнить – время, когда Уинни вернулся на Восточное побережье и познакомился с этой госпожой, назовем ее Ангелом. Уинни как раз перед этим написал брату, что мы восстановили прежние отношения. Так или иначе, Уинни тогда начал поговаривать, что хочет осесть в Нью-Йорке. Рона сразу помрачнела, впала в меланхолию, и Уинни по ее просьбе ненадолго вернулся в Орегон. Но вскоре дела снова позвали его в Нью-Йорк – ему удалось найти там людей со средствами, они собираются покупать их участки. Тогда и Рона была довольна его финансовыми достижениями. Но, услышав о госпоже Ангел или просто заподозрив, что она есть, Рона стала настаивать на том, чтобы Уинни вернулся в Орегон. Если нет, она бросит свои важные дела в Орегоне и поедет за ним – это предложение шло вразрез с обязанностями, какие она взяла на себя, чтобы обеспечить себе и Уинни особые права и привилегии в их новом предприятии. В результате Уинни на какое-то время вернулся.

Дальше, разумеется, перебранки, ссоры. Пропало письмо, по ошибке доставленное не ему на дом, а в контору, видимо, как полагал Дональд, письмо от госпожи Ангел. Письмо от дьявола не возымело бы большего эффекта. Рона дулась на Уинни целый месяц, не появлялась в конторе, а Уинни ходил как в воду опущенный, погруженный в себя. Ему было явно не до работы, а у Роны, как он сказал, хандра, но причины не объяснил. Потом однажды собрал чемодан и, видимо не ставя в известность Рону, отправился в Нью-Йорк, и она поехала за ним. Наступил период относительного примирения, они вместе вернулись в Орегон и несколько месяцев обитали в краю яблок. Потом интерес к участкам возник у кого-то в Сан-Франциско, и Уинни поехал туда.

Но затишье длилось недолго. Их союз, как говорится, дышал на ладан. Вместо того чтобы из Сан-Франциско вернуться в Орегон, Уинни направил стопы прямиком в Нью-Йорк, а оттуда написал Роне, и она, видимо, окончательно поняла: удержать его она просто не в силах и этой западной саге пришел конец. Тогда же Дональд получил письмо от Уинни с признанием, мол, он влюбился и Рона ему в тягость, он, может, и будет представлять интересы яблочной корпорации в Нью-Йорке, но на Запад не вернется и жить с Роной больше не будет. Какой в этом смысл? Оба в браке несчастливы. Еще до знакомства с госпожой Ангел он жаждал свободы, но ему было жаль Рону, он ей благодарен за все, что она для него сделала, поэтому не разрывал отношения. Но час пробил… Ему очень жаль. Он надеется, что Рона даст ему развод. Какой ей резон упираться? Если что, он поедет в Неваду, там разводят по заявлению одной стороны. В конце концов, объяснил Дональд, через полгода молчания она уступила и дала ему развод.

Мечты рассеялись как дым, по крайней мере мечты Роны! После того как Уинни исчез и пришло это злополучное письмо, ее словно выжали, жизнь потеряла смысл. По словам Дональда, после их короткой поездки в Нью-Йорк и последующего воссоединения она воспрянула духом и работала с большой отдачей. Но потом это письмо, о котором Дональд тогда не знал, и она вдруг перестала ходить на работу и исполнять свои обязанности. Ни слова даже своим стенографисткам – и те обратились к Дональду. Он решил навестить ее дома. Внутри гробовая тишина. Уинни написал ему позже, и Дональд подумал, что она поехала за ним в Сан-Франциско. А потом и в Нью-Йорк. Но местный агент по продаже билетов был другого мнения. Да и машина ее стояла на месте.

Через неделю она позвонила Дональду из дома. Она никуда не уезжала. Просто болела. Может быть, он зайдет? Он согласился, но застал, по его словам, восковую фигуру. Да, Уинни уехал. Между ними все кончено. Теперь сомнений нет, пытаться его вернуть она не будет. Сейчас она хочет одного – освободиться от всех обязательств, что связывают ее с яблочным бизнесом. Ее акции, дом, все прочее – продать. Она уедет и никому не скажет, куда именно. Всеми вопросами по продаже ее собственности займется местный банк. Потом, еще на неделю, если я правильно помню его рассказ, она снова заперлась в своем бунгало, ни с кем не общаясь, а потом кто-то увидел, как она внезапно уехала.

Но перед этим – одна о многом говорящая, трогательная нота. На третий или четвертый день ее второго затворничества Дональд как-то вечером подошел к ее двери и несколько раз постучал, но ответа не было. Минуту он стоял в задумчивости. И вдруг услышал поначалу совсем негромкий, потом более внятный звук шагов в комнате на втором этаже – это, как он понял, была спальня Роны и Уинни. В ней Уинни держал свои книги, бумаги, чемоданы, там стоял его рабочий стол. И вот она ходила по этой комнате часами, со своего места Дональд слышал ее шаги. Туда-сюда, туда-сюда! Вдоль или поперек этой старой комнаты!

– Эти шаги! – сказал он с неподдельным волнением. – Раньше мне и в голову не приходило, что в шагах может быть столько смысла и печали! Будто там привидение поселилось. Я потом долго не мог простить Уинни, хотя прекрасно знаю, как мало любой из нас ответствен за поступки, какие мы совершаем по велению души.

Давайте еще раз вернемся к Уинни. Иногда я встречал его с новой женой, там, где собирается цвет общества. Еще несколько лет он лучился оптимизмом и веселостью. А потом что-то произошло… но здесь об этом не стоит. Наконец-то, говорил он мне, у него есть все нужные условия. И мы много чем можем заняться. Например, писать пьесы. Я лишь улыбнулся про себя, хотя одну книгу он точно мог написать. И ее небольшая часть изложена здесь.

Теперь о Роне. Однажды, через три года после того, как Уинни ее оставил, я узнал от Дональда: она нашла прибежище в некой религиозной обители в Южной Калифорнии, куда сбегают от мирских забот те, кому здорово досталось от жизни, кто ищет уединения и для души, и для тела. (Без влияния Римской католической церкви тут не обошлось.) А потом – без малого уж семь лет как прошло – я искал нужного мне человека и заглянул в справочник Нью-Йорка. И вот в разделе «Стенографистки и машинистки» я наткнулся на адрес хорошо известного здания неподалеку от Уолл-стрит. Вот что я прочитал:

Госпожа Уинфилд Власто

Перепечатка судебных документов

Стенография в суде

Стенография на конференциях

Перепечатка коммерческих материалов

Оформление бумаг

Размножение документов

Я не мог поверить своим глазам, не знал, что и думать. Но пойти туда и выяснить истину у меня так и не хватило духу.

А все-таки если это она? Разве не это занятие она по-настоящему любила?

Но вернуться к нему через десять лет!

И с какими воспоминаниями!