Они, пылая, падали с лимонно-желтого неба и гибли тысячами в первый же день. Их вопли эхом отдавались в наших головах, и женщины бежали к холмам, спасаясь от этих звуков, но спасения от них не было… Его не было ни для кого из нас. Небо полыхало смертью, а самым ужасным и невероятным во всем было то, что… погибали не мы! Все это началось поздним вечером. Первая космическая искра прорезала ночную тьму. Потом, когда она еще не погасла, вспыхнула вторая, и третья, и вскоре небо превратилось в витрину ювелира, сверкавшую блеском невиданных бриллиантов.

Я был на крыше обсерватории и видел их все, сверкающие острия, огненным дождем летящие вниз. Почему-то я сразу понял и даже – еще до того, как нам удалось хоть что-то выяснить – знал: происходит нечто очень важное. Важное не в том смысле, в каком важно дополнительное пластихромовое покрытие на стабилизаторе твоего нового коптера… и важное не в том смысле, в каком важна война… но важное как процесс рождения Вселенной, как ее грядущая смерть. И я знал, что сейчас это происходит всюду – по всей Земле.

Никаких сомнений не было. По всему небосводу они падали и горели, горели и падали. Но небо не слишком просветлело. На нем просто вспыхивали миллионы новых звезд, каждая из которых жила доли секунды.

Я смотрел на все это, когда Порталес окликнул меня.

– Фрэнк! Фрэнк, спускайся сюда… Это же фантастика!

Я скользнул вниз по винтовой лестнице и увидел, что Порталес припал к окуляру телескопа. Он лупил кулаком по ручке верньера и, похоже, сам этого не сознавал.

– Посмотри, Фрэнк. Ты только посмотри на это! – Судя по его дрожащему голосу, он не мог поверить своим глазам.

Я оттолкнул его в сторону и прильнул к окуляру. Телескоп был нацелен на Марс. Марсианское небо тоже пылало. Те же вспыхивающие огоньки, тот же фейерверк, обрушивающийся на поверхность планеты. Этот вечер был предназначен для наблюдения за Марсом, прибор был настроен точнехонько в нужном направлении, и я видел все идеально: вспышки и тьму, по всей поверхности красной планеты.

– Позвони Байкелу на Уилсон, – приказал я. – Спроси его о Венере.

Я слышал, как Порталес набирает номер. Краем уха я слышал разговор Порталеса с Аароном Байкелом из обсерватории на горе Уилсон. Мне было видно отражение мерцающего дисплея видеофона на полированной поверхности телескопа. И даже не поворачиваясь, я знал, каким будет ответ.

Порталес выключил видеофон, отражение дисплея исчезло.

– У них то же самое, – резко, с вызовом, произнес он, словно провоцируя меня на столь же резкий ответ.

Я оставил это без внимания. Он уже три года пытался подсидеть меня и заполучить работу директора обсерватории, так что к его враждебности я давно привык, хотя и пытался порой – без особого успеха – ставить его на место.

Понаблюдав еще немного, я спустился из-под купола.

Внизу я включил коротковолновый приемник и принялся крутить ручку настройки, пытаясь узнать, о чем говорят в Токио, Гейдельберге или Иоганнесбурге. Но ни единого упоминания об этом феномене я так и не услышал, хотя был уверен, что видели это повсюду.

Я снова вернулся под купол, чтобы перенастроить телескоп.

После недолгого препирательства с Порталесом я опустил телескоп, чтобы добиться четкого изображения внутри атмосферного слоя, задал направление тубусу и попытался сделать быстрый обзор неба, но никак не мог поймать вспышки света в самый момент их появления. Тогда я перешел на фоторегистратор, сменив объектив на широкоугольник, отключил механизм вращения тубуса и настроил аппарат на автосъемку. Я рассчитывал на то, что частота вспышек позволит хотя бы одному объекту оказаться в фокусе.

После этого я спустился вниз и снова включил приемник. Я крутил ручку настройки два часа и все-таки умудрился поймать передачу новостей из Швейцарии. Конечно же, я оказался прав – такое происходило повсюду.

Через два часа мне позвонил Порталес и сказал, что у нас накопился уже целый рулон снимков – и не пора ли их проявить? Довериться его инфантильным порывам и позволить загубить бесценный снимок было бы как минимум неразумно, поэтому я приказал оставить фотопленку в контейнере, добавив, что уже иду наверх и займусь снимками сам.

Когда фотографии вынули из проявителя, я пробежался пальцами по нескольким дюжинам снимков пустого пространства, пока не выловил десяток таких, на которые рассчитывал.

Это не были метеориты.

Вовсе нет.

Каждый из огоньков в небе был существом. Живым существом. Но не человеком. О, нет – не человеком.

Фотографии позволяли определить их внешний вид, но только после того, как корабль проекта «Захват» поднялся в небо и выловил одного из них, мы осознали, насколько они огромны, поняли, что светятся они изнутри и что они… телепаты.

Кроме того, я понял, что пленить любого из них не составляло труда.

Корабль открыл грузовой люк и включил механизмы, служившие для сбора космического мусора. Существо могло бы воспрепятствовать тому, чтобы его затащило в корабль – просто ухватившись своей семипалой лапой за края люка. Но ему было любопытно. Созданиям этим, как мы узнали позже, было пять тысяч лет, они понятия не имели, насколько удалось развиться нашей цивилизации, и поэтому существу все было очень интересно. Вот оно и нырнуло в люк.

Меня вместе с пятью сотнями других ученых (Порталес тоже умудрился выбить себе местечко в группе благодаря старому шарлатану сенатору Гуверману) пригласили в Смитсонианский институт, где содержали нашего пришельца. И мы застыли в изумлении. Мы стояли… и дивились.

Он – или она, мы так и не узнали – был копией египетского бога Ра.

Голова ястреба – во всяком случае казавшаяся головой ястреба – с огромными зелеными глазами, в которых плясали багровые, янтарные и черные искорки. Худое, почти изможденное тело, но гуманоидное, с двумя руками и двумя ногами.

Изгибы и суставы на теле располагались не там, где они могли быть у человека, но грудная клетка выделялась четко, как выделялись и ягодицы, колени и подбородок.

Существо было приглушенного, молочно-белого цвета, не считая ястребиного хохолка ярко-синего, чуть бледневшего в нижней своей части. Клюв был светло-голубым, постепенно сливавшимся с бледной кожей существа. На ногах у него было по семь пальцев – и по семь когтей на каждой руке.

Бог Ра. Бог Солнца. Бог света.

Создание светилось изнутри неяркой, но отчетливой аурой, которая окружала его словно нимб. Мы стояли и, задрав головы, смотрели на нашего гостя. Что тут было сказать – перед нами предстало Оно, первое живое существо из иного мира. Вот уже несколько лет, как мы вышли в космос, – то есть, за пределы Луны, чего мы добились в 1963 году, да еще совершенный нами облет Марса в 1966-м – и у нас было понимание того, что Вселенная бесконечна и безгранична, и в ней мы можем столкнуться с невероятными существами, превосходящими наше воображение. Но это существо было первым.

Мы смотрели на него снизу вверх. Росту в нем было тринадцать футов.

Порталес нашептывал что-то Карлу Леусу из Калифорнийского технологического института.

Я негромко фыркнул: этот пройдоха никогда не сдается, а наглости его можно только позавидовать. Навязать себя он умел. Леус слушал без малейших эмоций. Было ясно, что ему нисколько не интересно то, что мог сказать ему Порталес, но в 1963 году Леус стал лауреатом Нобеля и с тех пор считал, что обязан быть вежливым даже с такими беспардонными болтунами, как мой ассистент.

Военный, чье имя я сразу же забыл, расположился на платформе рядом с огромной стеклянной клеткой, в которой неподвижно стояло Существо, внимательно наблюдавшее за нами.

В щель кормушки напихали самой разной пищи, но Существо даже не притронулось к еде. Оно стояло, глядя на нас с высоты своего роста, и молчало, словно наслаждаясь спектаклем, спокойное и даже безразличное.

– Господа, господа, минуточку внимания! – воскликнул военный. Молчание воцарилось не сразу. В этом чувствовалось неуважение к вояке и к его мерам безопасности, которые уже причинили нам массу неудобств. В этом, похоже, были солидарны все, стоявшие у подножия клетки.

– Мы собрали вас здесь, – напыщенный осел налегал на это «мы», словно он был воплощением правительства, – чтобы попытаться разгадать тайну: что это за существо и что ему нужно на Земле. Мы полагаем, что это существо представляет собой большую угрозу… – и понес чушь в том же духе, словно пародируя все прежние страшилки, которыми нас кормили, рассказывая почти обо всех странах на Земле. Он явно не чувствовал, с какой издевкой мы смотрели на него и с каким удовольствием согнали бы его с платформы свистом и насмешками. Существо это никакой угрозы не представляло. Если бы мы не поймали его или ее, оно сгорело бы точно так же, как и его сотоварищи, влетая в плотные слои атмосферы.

Но мы дослушали его до конца. Потом подошли поближе и уставились на существо. Оно приоткрыло клюв в каком-то подобии улыбки, и меня начала бить дрожь. Дрожь, какая случается, когда слушаешь драматичную музыку или занимаешься любовью. Ощущение было таким, словно дрожали все клетки моего тела. Я не могу это объяснить, но это явно была прелюдия к чему-то. Я отогнал все мысли и просто перестал существовать, если Cogito Ergo Sum и впрямь настоящий тест на существование. Я перестал думать и вдохнул этот аромат инакости, странности, впитывая в себя запах космоса и дальних миров, в особенности одного из них.

Мира, в котором ветры были так сильны, что их обитателям пришлось отрастить шипы на ногах, которыми они впивались в грунт, чтобы сохранить равновесие. Мира, где листва взрывалась всеми цветами радуги в один сезон, а в следующем – бледнела, выцветала, словно мертвенная плоть личинки. Мира, где три луны плыли по лазурному небу и пели в своем полете, играя на невидимой лютне, а моря и пустыни аккомпанировали им. Мира чудес, более древнего, чем человечество, древнее памяти Вселенной.

Внезапно я осознал, что слушаю это существо. Итк было его – имя? – вид? – пол? – в общем, что-то. Он был одним из пятисот тысяч таких же, как он сам – тех, что прибыли в систему Сол.

Прибыли? Нет, пожалуй, это было неверное слово. Не на ракетах, ничего столь банального. И не искривляя пространство. И даже не с помощью силы мысли. Но этот прыжок из их мира – как его было назвать? Это было нечто, чего не мог выразить человеческий язык, чего не могло себе представить человеческое воображение. Они прибыли к нам в считанные секунды. Нет, не мгновенно. Это потребовало бы сложной техники или гигантской силы мысли.

Это было за пределами подобных вариантов, выше них. Это была сама сущность перемещения. Но они прибыли. Миновав мега-галактики, преодолев тысячи световых лет, невообразимое расстояние, и Итк был одним из них.

И потом он начал говорить с некоторыми из нас.

Не со всеми, я видел, что кое-кто вовсе его не слышал. Я не связываю это с чем-то хорошим или плохим в каждом из нас, или с умом, или даже с восприимчивостью. Возможно, это было прихотью Итка, либо же он делал это по необходимости. Но как бы то ни было, он говорил только с некоторыми из нас. Я видел, что Порталес не воспринимал ничего, однако лицо старого Карла Леуса выражало восторг, и я знал, что он слышит Итка.

Существо общалось с нами телепатически. Это не удивило меня, не озадачило и даже не шокировало. Словно так оно и должно было быть. Это замечательным образом гармонировало с размерами Итка, его внешним видом, его аурой и тем, как он появился у нас.

И он говорил с нами.

А когда он закончил, некоторые из нас взобрались на платформу и сняли крепления, которыми запиралась стеклянная клетка; хотя все мы знали, что Итк, захоти он этого, мог бы покинуть ее в любое мгновение. Но Итку хотелось знать – до того, как он сгорел бы, как мириады его собратьев – и понять нас, обитателей Земли. Он удовлетворил свое любопытство, сделав остановку на малое время, прежде чем самоуничтожиться, сгореть. Ведь это было интересно… потому что когда последний раз его соплеменники появились здесь, на Земле не было существ, способных выходить в космос – даже на такие мизерные расстояния, которые удалось преодолеть нам.

Но теперь временная остановка подошла к концу, и Итку нужно было завершить свое путешествие. Он проделал немыслимо огромный путь с какой-то целью, и теперь, как бы ни было ему интересно, он спешил присоединиться к своим собратьям.

Мы открыли клетку – которая и так не могла удерживать существо, способное покинуть ее в любой момент – и там был Итк! нет, не был. Он исчез! А небо продолжало пылать. Еще одна игла вонзилась в атмосферу и сгорела без следа. Итка больше не было.

Разошлись и мы.

В этот же вечер Карл Леус выбросился с тридцать второго этажа небоскреба в Вашингтоне. Еще девятеро погибли в тот же день. И, хотя сам я к этому готов не был, во мне тоже притаилась смерть. С чувством опустошенности, тщетности и безнадежности, я вернулся в обсерваторию и пытался отделаться от воспоминаний всего, что говорил Итк – изгнать их из мыслей и души. Будь я столь же восприимчив, как Леус, или любой из девяти остальных, я бы немедленно покончил с собой. Но мне было до них далеко. Они осознали всю глубину того, что он им сказал, а осознав, лишили себя жизни. Я мог понять их поступок.

Порталес пришел ко мне сразу же, как узнал об этом.

– Они… Они покончили с собой, – пролепетал он. Мне осточертели его постоянные приставания. Надоели настолько, что у меня уже не было никакого желания ссориться с ним.

– Да, они покончили с собой, – произнес я устало, глядя на пылающее небо с мостков обсерватории. Теперь небо казалось ночным. Ночь – со вспышками света.

– Но почему? Из-за чего они это сделали?

Я заговорил, чтобы услышать собственные мысли. Потому что знал, чего нам ждать.

– Из-за того, что сказало им существо.

– А что же оно сказало?

– Из-за того, что оно нам сказало, и из-за того, о чем не сказало.

– Оно говорило с тобой?

– Кое с кем из нас. С Леусом, с теми девятью, и другими. Я его слышал.

– Но почему же я его не слышал? Я же был там!

Я пожал плечами. Он не слышал, ну так что ж…

– Ладно, и что же оно сказало? – потребовал Порталес.

Я повернулся и посмотрел на своего коллегу. Повлияло бы это на него? Думаю, нет. И это хорошо. Хорошо для него и для таких, как он. Ведь без них человечество перестанет существовать. И я рассказал ему.

– Лемминги, – сказал я. – О леммингах-то ты слышал. Без всякой причины, из какого-то глубинного инстинктивного позыва они устремляются друг за другом и бросаются вниз со скалы. Следуя друг за другом в самоубийственном порыве. Видовая особенность. То же самое и с тем существом и его собратьями. Они пересекли мега-галактики, чтобы покончить с собой здесь. Совершить массовое самоубийство в нашей Солнечной системе. Сгореть в атмосфере Марса, Меркурия, Венеры, Земли. И умереть. Вот и все. Просто умереть.

Порталес был потрясен. Я видел, что он понял меня. Но какое это имело значение? Ведь не это же заставило Леуса и еще девятерых покончить с собой. И не это наполнило меня таким чувством отчаяния. Позывы одной расы не становятся позывами другой.

– Но… но… я не понима…

Я перебил его.

– Так сказал Итк.

– Но почему они явились умирать сюда? – растерянно спросил он.

– Почему сюда, а не в какую-то другую звездную систему или галактику? – Итк рассказал и об этом. Мы проклинали себя за этот вопрос, но Итк, как мог проще, на него ответил.

– Потому что, – мягко проговорил я, – это и есть край Вселенной.

На лице Порталеса отразилось недоумение. Было ясно, что эта концепция выше его разумения. То, что Солнечная система, система Земли или, точнее говоря, задворки Земли, были краем Вселенной. Как плоский мир, по которому в никуда плыл Колумб. Конец всего. Вовне – в другой стороне – лежала Вселенная, понятная и знакомая им. И они – народ Итка – правили ею. Она принадлежала им, и могла бы принадлежать им вечно. Ибо их расовая память, впечатанная в каждый эмбрион, не позволяла им застыть и деградировать. И, как у любой породы леммингов, появлялось новое поколение, которому дано было жить и развиваться в течение пяти тысяч лет. И они двигались вперед, пока не прибыли сюда, чтобы сгореть в нашей атмосфере. Но пока остальное принадлежало им, они этим правили.

И потому для нас, беспокойных, бесконечно любопытных, ищущих и подвижных землян, чья жизнь всегда связана с жаждой знаний, необходимостью познавать – для нас ничего не осталось. Пепел. Прах нашей собственной системы. И кроме этого – ничего.

Мы жили в тупике. Никаких межзвездных странствий. Не потому что мы не смогли бы. Мы смогли бы. Но нам снисходительно позволили бы это делать. В конце концов, Вселенная принадлежала им, а наша Земля была задворками всего.

Итк не знал, что он делал, сообщая нам все это. Он не желал нам зла, но обрек на смерть некоторых из нас.

Тех из нас, кто мечтал. Тех, кто жаждал большего, чем Порталес. Я отвернулся от него и поднял взгляд к небу. Оно пылало. Я сжал в кармане пузырек со снотворным. Слишком уж много здесь было света.