Едва начались летние каникулы, отец меня запряг в дело. Хоть бы денек позволил поболтаться, нет — и рта раскрыть не дал:

— Пойдешь корову пасти! — сказал он строго.— Гулянкой сыт не будешь.

«А Керкусь на что! Он уже не маленький. Это дело в самый раз по нему!» — подумал я, но сказать вслух не решился. А отец словно бы прочитал мои мысли и так глянул, что отшил у меня всякую охоту разговаривать. Папаня у нас крут. Терпеть не может бездельников. Во всяком случае, на эту тему лучше с ним не спорить. «Я тебе задание дал! — скажет.— Выполняй. Точка». Я его знаю!

Всякий, кто хоть как-то отлынивает от работы, для отца — личный враг. Сам он от зари до темна — на работе и к другим относится с той же меркой. Если говорить начистоту, мне даже нравится в нем это. Я втайне горжусь отцом. В колхозе о нем добрая слава идет. Даже районная газета о нем писала. А отец, бывало, улыбнется и скажет: «Это хорошо, когда за работу хвалят. Плохо, когда ругают». Поэтому отлынивать от дела не гоже.

…Мать подняла меня чуть свет.

— Михась, а Михась! Пора. Милуша давно ждет у крыльца. Ну же, вставай!

Я пробормотал спросонья:

— Ладно, мам. Окажи, пусть идет. Я догоню! — И перевернулся на другой бок.

Мама засмеялась:

— Кому сказать? Корове?

Тут я проснулся окончательно и сел на кровати. В доме было тихо. Керкусь сладко посапывал на своей койке. Я вспомнил о том, что мы с Симушом договорились пойти на рыбалку, и приуныл.

— Торопись, сынок. Торопись! — сказала мама.— Отец уже ушел. А одну Милушу я выпускать не могу. Забредет чего доброго в чужой огород или на колхозное поле! Достанется нам тогда с тобой от отца!

Я тут же вскочил на ноги, словно во мне пружина сработала. Выглянул в окно. Светало. Туман полз от реки. Где-то блеяли овцы, мычали буренки. Звенело ведро у колодца. Солнце даже не взошло! Бр-р,— передернул я плечами. Чего хорошего бродить по холодной росе! И куда это меня гонят из дому так рано. Свет не померкнет, если я выйду попозже. Или боятся — травы не останется? Да куда она денется. Сегодня кончится, так завтра взойдет. Эх, беспокойный народ родители!

Я вышел на крыльцо. Милуша, увидев меня повернула морду и коротко промычала, и принюхалась ко мне, раздувая ноздри. А глаза ее, как мне показалось, смотрели с укором: и чего, мол, возишься?

— Ладно. Подождешь,— сказал я корове.— Впереди целый день. Что тебе, мало?

В сарайчике беспокойно повизгивали поросята. Закричал петух, и было слышно, как куры с шумом слетели с насеста. Все просят есть, всем кормиться надо.

Я опять поежился. Зябко! Ступеньки крыльца были влажными от росы, будто ночью их окропил дождь. От ведра, висящего на шесте, пахнет парным молоком. Из летней кухни валит дымок, там мама, должно быть, готовит завтрак. Сама она у колодца звякает ведрами.

Я сделал физзарядку, тщательно умылся и почувствовал себя бодрей. Мама позвала меня завтракать. На столе в алюминиевой миске дымила парком яшка[6]. На лавке лежала кожаная сумка, в которую мама уложила яички, бутылку с молоком, хлеб. Для меня. На весь день.

Когда я вывел Милушу со двора, над лесом высунулся багровый ободок солнца. Деревья будто сразу повеселели. Дальние вершины гор одели желтые шляпы. Дома стояли облитые розовым светом, красивые и нарядные. Сверкали росинки на траве, нежно белели березы. Через дорогу легли длинные тени. В тяжелой влажной пыли купались воробьи, беспрестанно чирикая. На верхушках ветел важно расселись грачи и галки. Иногда срываясь оттуда, поднимая крик, они тучей носились над полем, огородами, потом снова облепляли ветки. Из леса слышался голос кукушки. Незаметно для себя я залюбовался летним прекрасным утром, жадно вздыхая свежий пахучий воздух.

Накинув на рога веревку, я повел Милушку мимо деревенского луга, тянувшегося до самого леса. Луг раскинулся на версты три, весь в полевых цветах, словно огромный пестрый ковер, он под утренними лучами так и переливается красками.

Мягкими толстыми губами Милуша тянется к пахучей траве. Уж так ей не терпится! Но я не пускаю. Пасти скотину на лугу запрещено. Если заметят, сразу оштрафуют!

Милуша обычно пасется на склоне Красного Яра. Его надвое разрезает глубокая расщелина. По весне на дне оврага бурлят вешние воды, летом ручей пересыхает. Трава на склонах растет не очень густая, но других пастбищ возле деревни нет.

Вот здесь пасут скотину те, кто не пускает в общественное стадо. Некоторые привязывают коров к кольям и деревьям и уходят, оставив животных на целый день. Но сейчас никого еще не видно. Лишь одна чья-то пеструшка уминает влажную от росы траву.

Милуша жадно набрасывается на траву, а сам я ложусь на спину и смотрю в небо. «Неужели весь день придется таскаться по оврагу? — с тоской думаю я.— Вот скука! Корове-то все равно: одинока она или нет? Она все лето готова здесь пастись, лишь бы трава была. Другое дело — человек… Ходи по пятам коровы — вот и вся работа! Симуш, наверное, уже рыбачит. Таскает карасей из пруда. До чего интересно ловить на удочку! А ты тут — сиди!.. Разве это жизнь? Судьба — индейка, а жизнь — копейка. Кто это сказал?» — начинаю я вспоминать.

Милуша звонко хрумкает над ухом и мешает думать.

— А ну, пошла! — кидаю я в нее сухим прошлогодним кизяком.

Корова сердито отмахивается хвостом и не обращает на меня внимания. Челюсти ее работают ровно, однообразно.

Я опять поднимаю глаза к небу. И вдруг краем глаза улавливаю в нем черную точку. Это — коршун. Он — высоко, высоко и порой, кажется, будто висит на одном месте. Потом сваливается на крыло, стремительно скользит и вновь замирает. Хорошо коршуну! Хочет — в одну сторону летит, хочет — в другую. Свобода! И впрямь говорится: вольному — воля… Я грустно вздыхаю. И, наверное, как у многих людей, появляется и у меня завистливая мысль: эх, мне бы крылья! Полетел бы сейчас, куда глаза глядят! Посмотрел бы, как земля сверху выглядит, как другие города стоят, деревни, где какие реки текут, озера. Здорово!

— Эй, Михась! — кричит кто-то.— Корова-то твоя где? Не видишь, на луг пошла!

Я вскакиваю на ноги. Вглядываюсь: ба! Симуш! Ведет за собой свою комолую буренку. И его, стало быть, «запрягли»! Значит, не одному в овраге день коротать! А с Симушом. Бывает же такое!

Скрывая радость, я поспешно загоняю Милушу обратно в овраг.

— А я думал, ты на рыбалке! — говорю ему.

— Не вышло,— сокрушенно вздыхает Симуш.— Погнали вслед за тобой.

— Не горюй,— утешаю я его.— Знаешь, я что придумал? Завтра погоним коров на пруд и удочки прихватим.

— Это ты здорово придумал! — оживляется Симуш.— Как это я сразу не подумал?!

Мы устраиваемся на траве и принимаемся за неторопливый разговор. Коровенки наши ходят рядом. Солнце уже высоко и вовсю пригревает. Нет, жить можно, уверяемся мы.

Не помню, сколько прошло времени, Симуш и я успели вздремнуть, как нас разбудил какой-то звук. Мы вскочили на ноги. Почти касаясь верхушек деревьев, из-за леса вынырнул маленький самолет, тарахтя, как швейная машинка, и вдруг, опустившись на луг, побежал подскакивая на выбоинах, словно пигалица.

Мы бросились со всех ног и вмиг очутились у самолета, похожего на «этажерку»! Крылья соединялись многочисленными подпорками. Ну, просто какой-то музейный экспонат! А все-таки — самолет! На наших глазах ведь летел!

Летчик с озабоченным видом возился у пропеллера.

— А-а, молодая гвардия!..— увидев нас, добродушно улыбнулся он.— Куда это вы собрались так рано? Уж не меня ли здесь поджидали?

— Не, дяденька. Мы коров пасем,— пояснил Симуш, показав рукой в сторону оврага.

— Вот что! — весело сказал летчик.— Выходит, рабочий класс? Похвально, похвально.

— Дяденька… а вам не страшно летать? — спросил я.

— Садись, узнаешь,— весело сощурился летчик.

— Я один не могу… Я тут… с другом,— покосился я на Симуша. Тот от неожиданности побелел и отступил шага на два…

— Ну его, этого самолета,— заикаясь сказал он.— У него своих дел, у самолета, хватит без нас. Говорят, он лес опыляет против комаров…

— Трусишка ты, Симуш,— съязвил я.— Люди приглашают, а ты стоишь как столб. Дают — бери, бьют — беги.

— Ты погляди лучше. Самолет вон какой древний. Того и гляди — развалится. Не пойду.

— С чего ты взял, что он древний? — возмутился летчик.— На нем можно хоть куда улететь! Малость забарахлил, сердешный. Так я уже поправил его. Теперь на нем запросто можно добраться хоть до Парагвая, хоть до Уругвая.

Летчик закрыл какую-то крышку, вытер руки ветошью и усмехнулся:

— Ну как? Полетим?

Я оглянулся на Симуша. Он стоял словно столб. Губами шевелит, силится что-то сказать и — не может.

— Ладно,— поглядев на нас, сказал летчик.— Желание есть — садись! Я ждать не могу. Мне, друзья, лететь нужно. Мы здесь не на прогулке. Поля подкармливаем удобрениями…

Он отвернул рукав, глянул на часы и полез в кабину.

— Дядя, а дядя! И вправду можно? — опомнился я.

— Раз сказал — значит, все! — ответил летчик.

Я не заставил себя упрашивать. В два счета вскарабкался на крыло, и вслед за летчиком взобрался в кабину. Симуш не трогался с места. Летчик поглядел на него, засмеялся и начал что-то делать на приборной доске.

Мне никак не верилось, что я сижу в кабине самолета. Вдруг у меня мелькнула тревожная мысль: «Может, не надо? А вдруг упадем? Что тогда будет с мамой? Она не переживет!» На душе у меня заскребли кошки. «Что делать? — заволновался я.— Может, обратно слезть?»

В этот момент мотор зачихал, зафыркал, затарахтел. Пропеллер крутанулся — раз, другой, затем быстрее, стремительнее и превратился в блистающий яркий круг. Трава под упругим ветерком волнами побежала от самолета.

Веселый летчик обернулся ко мне и подмигнул:

— Порядок!

Я испугался, что мы сейчас взлетим и закричал Симушу:

— Ну, что же ты? Садись! Потом пожалеешь!

Мой крик словно подстегнул его. Заслоняясь от ветра, он кинулся к самолету. Летчик свесился, подхватил его за руки, и не успел я глазом моргнуть, как Симуш оказался рядом. Летчик велел нам пристегнуться к сидению. Повернулся назад, оглядел нас, опустил на глаза черные очки и спросил:

— Готовы?

— Готовы,— ответили мы сипшими от волнения голосами.

Засмеявшись, летчик задвинул над нами стеклянный колпак и уселся на место. Мотор заревел еще сильнее. Самолет начал трястись, как в лихорадке. Мы сидели ни живы ни мертвы. В груди так все и захолонуло. Симуш с такой силой вцепился в мою руку, что я сморщился. Но руки не отнял. Вдвоем, даже в случае беды, было бы веселее, легче.

Вскоре рев пропеллера изменился: от него доносился такой свистящий звук, что у меня тут же заложило уши. Я закрыл их ладонями. Не помогало! Оглянулся на Симуша. А он сидел, разинув рот, словно ему не хватало воздуха. И, не мигая, смотрел вперед. Лицо у него было бледное, испуганные глаза лихорадочно блестели.

— Ты что? Как граченок рот раскрыл? — крикнул я ему.— Страшно?

Но Симуш меня не расслышал. Только посмотрел на мой рот и зачем-то кивнул головой. Тогда я ему показал жестами. Симуш догадался. Он крикнул мне в самое ухо:

— Так надо! — и еще шире раскрыл рот.

Я удивился: «Что, значит, надо? Свихнулся он что ли?» Симуш, наверное, по моему лицу сообразил, что я ничего не понял и опять стал кричать в ухо:

— Так артиллеристы делают! Чтобы не оглохнуть!

— А ты откуда знаешь? — заорал я в ответ.— Ты же не артиллерист?

— Дед воевал. Он рассказывал. Они всегда при выстреле рот открывали!

Конечно, я ему не очень поверил. Симуш соврет — не дорого возьмет! Но дед у него, верно, воевал. Может, и не врет? Решил попробовать. И, отвернувшись от него, открыл рот. И в самом деле, гул мотора не так назойливо звучал в ушах. Полегче стало.

Тут самолет тронулся.

Набирая скорость, он помчался по лугу, тряхнув нас раз, другой, и вдруг плавно поплыл, отдаляясь от земли. Деревья, трава быстро уходили вниз.

Мы оба прилипли к стеклу кабины. Земля отступала все быстрее и быстрее. И вот уже деревья — такие огромные и высоченные на земле — превратились в маленькие веники, воткнутые в землю. Вот ржаное поле, точно затянутое желтеющим пологом. Голубой лентой вьется наша речка Сорма. А огромный лес, который тянется вдоль ее левого берега, похож на зеленый поясок. На правом же берегу — ровные квадраты полей и лугов. Надо же! Я даже никогда не думал, что наша земля расчерчена так строго, точно в тетрадке. Какая красота! Скрытые белесой дымкой, уходят в необозримую даль массивы лесов, полей, стоят деревушки, будто собранные из спичечных коробков. До чего же наш край красивый, привольный! Мы никогда не догадывались об этом.

Я оглянулся на Симуша и вдруг увидел, что с ним творится что-то неладное. Он скорчился, побледнел, глаза его выпучены. Руками вцепился в сиденье, даже пальцы побелели.

— Что? Что о тобой? — прокричал я ему.

— Не могу! Мутит! — сморщился Симуш.— Скорей бы на землю!

Я посмотрел вниз. Мы пролетели над лесом. «Разве тут сядешь,— подумал я.— Самолет ведь не птичка, на ветку не опустится!»

— Потерпи, Симуш,— начал я уговаривать друга.— Ну, немножко! До посадки.

В этот момент самолет резко нырнул вниз. Я поначалу даже испугался: не случилось ли чего, не падаем ли? А Симуш закричал, голову запрокинул, глаза закрыл, ухватился за меня что есть силы.

— Ой, умираю! Не могу! — застонал он.— Пусть хоть как-нибудь сажает! У меня сердце с места стронулось… Не могу!..

Я не знал, что делать и совсем растерялся. Обнял его, прижал к себе.

— Терпи, Симуш, терпи, наверное, на посадку пошли,— успокаиваю я его.

Надо было как-то сообщить обо всем летчику, но как — я не знал. Я стал ему кричать, стучать по стеклу, но он меня не слышал. Мы летели все дальше и дальше.

— Дядя! Дя-ядень-ка! Товарищ летчик! — надрывался я, не переставая.

Симуш совсем раскис. Развалился на сиденье, глаз не открывает. Я перепугался и начал еще сильнее стучать. Летчик, наконец, обернулся.

— Плохо! Плохо ему! — начал я показывать на Симуша.— Сажай самолет! Симуш умирает! Боюсь!

Улыбка на лице летчика мгновенно погасла. Он нахмурился, закивал головой.

Самолет пошел вниз. В груди у меня будто что-то оборвалось и переместилось, пробежало по ногам, к горлу подкатила тошнота. Мне стало не по себе. Я еще сильнее прижал к себе Симуша. Он казался бесчувственным. «Что это с ним? Не умер ли он? — подумал я со страхом.— Эх, и зачем залезли в самолет!»

Земля стремительно приближалась.

Самолет будто стукнулся обо что-то, подпрыгнул, покачнулся и побежал по земле. Тут я обратил внимание, что бежит он по какой-то проселочной дороге. Радость охватила меня.

— Симуш, Симуш! — закричал я.— Земля! Сели!

Самолет остановился. Летчик выпрыгнул из своей кабины, сдвинул в сторону наш колпак. Сначала он помог выбраться мне. Затем вытащил Симуша, отнес его на руках подальше от самолета, положил на траву. Видно было, что он тоже перепугался. Лицо его было хмурое, озабоченное.

— Как? Все еще плохо? — спросил он Симуша.

Симуш приподнялся на руках, скривился.

— Тошнит очень,— пробормотал он.— Особенно там. Наверху! — показал он глазами на небо.— Теперь вроде ничего. Легче.

— Если только тошнит, это ничего! — обрадовался летчик.— С непривычки. И постарше тебя иной раз не выдерживают… А вообще, ты, молодец! — похвалил он Симуша.— Сдержался. Значит, еще можешь и летчиком стать. А что! Очень даже просто. Меня поначалу тоже, брат, пронимало. Пройдет!

Симуш в ответ слабо улыбнулся. Порозовел. Похвала ему пришлась по душе. Но потом опять сник.

— Где же мы теперь? — оглядываясь, спросил он и с недоумением посмотрел на летчика, потом на меня.

— В километрах двадцати от вашей деревни,— сказал летчик.— Эта дорога ведет к вам. Я летел вдоль нее.

— Двадцать километров!? — удивился Симуш.— Как же теперь доберемся? И коровы наши… Что с ними?

Тут и я вспомнил о Милуше. Сердце мое сжалось. «Ну и отчудили! Нас коров пасти послали, а не на самолете кататься! Не дай бог, забредут куда, поле потравят. Ох, и достанется нам!» — с тоской подумал я. Но промолчал. Не стал расстраивать и без того огорченного Симуша.

— Хотите, провожу вас? — предложил летчик.— Хоть до самого луга. Втянул я вас в историю. Что же делать? Двадцать километров для меня — раз плюнуть. Через три минуты будем на месте.

— Нет, нет! Я не могу,— испуганно замотал головой Симуш.— Лучше сто километров пешком пойду, ползком поползу, только не в самолет. Меня и так вывернуло. Если Михась хочет — пусть летит. Он пешком ходить не любит. Даже по пути в школу норовит уцепиться или за подводу, или за машину. Это он сегодня кашу заварил, а мне расхлебывать приходится,— холодно заметил Симуш.

Я не выдержал его взгляда и отвел глаза.

Летчик рассмеялся, похлопал его по плечу.

— Брось страх на себя нагонять! Все — позади! Может, попробуем? Даю тебе слово, во второй раз легче бывает.

— Не. Мы пешком пойдем! —сказал Симуш.— Вы не беспокойтесь, найдем дорогу. Не маленькие.

— Ну, глядите, ребята,— посмотрел на нас летчик.— Не думал, что такая оказия выйдет. Еще круг хотел дать и прикатить вас обратно на луг.

— Не надо,— вздохнул и я.— Спасибо вам! Доберемся.

Летчик потрепал мои волосы, вскочил на ноги и быстро эашагал к самолету. Вспрыгнув на крыло, он обернулся и помахал нам.

— Всего, ребята!

Симуш тихонько толкнул меня.

— Михась! Может, ты полетишь? Коровы-то... Пока доберемся…

— Молчи уж! — ответил я.— На дороге что ли тебя брошу? Семь бед — один ответ!

Мы помахали на прощанье летчику. Он уже сидел в кабине. Зарокотал мотор, поднялась с дороги вихрем пыль. Самолет дернулся, побежал по дороге и, оторвавшись, быстро набрал высоту. Сделав над нами круг, покачал крыльями и устремился вверх. И вскоре скрылся из глаз.

— Значит, покатались,— усмехнулся я.— Теперь двадцать верст пешком топай!

Симуш сидел на траве, уныло покусывая травинку. Но так и вскинулся, услыхав мои слова:

— А кто? Кто все это придумал? Давай, а то пожалеешь?!.— передразнил он меня.— Первый и полез! А теперь виноватых ищешь! Любишь кататься люби и саночки возить! Так-то…

Я махнул рукой и двинулся по дороге. Симуш плелся сзади и продолжал ожесточенно меня ругать. Но я на него не сердился. В конце концов, с кем не бывает? Я знал, что он отходчив и долго зла не держит. Так и случилось. Поравнявшись со мной, он зашагал рядом и иногда искоса, виновато поглядывал на меня. Мысль об оставшихся без присмотра коровах подстегивала, и я все ускорял шаг…

К Красному Яру мы приплелись к заходу солнца. Конечно, ни коров, ни даже заячьего хвостика мы там не нашли. Пыльные и усталые повалились на траву, не зная, что предпринять дальше. Отдохнув, Симуш сбегал, обследовал ближнее поле, но не нашел никаких следов. Идти домой мы боялись. Но голод тоже давал о себе знать. Хлеб, молоко и яйца мы уплели еще до отлета. Не ночевать же в овраге… Хоть и лето, но по ночам свежо. Эх, и натворили же мы!.. Знал бы, сидел бы на дне оврага и держался за хвост коровы.

— Что будем делать? — опросил я Симуша.

— Домой надо идти,— решительно заявил Симуш.—А то — ни нас, ни коров! Всполошим всю деревню. Еще хуже будет!

— Верно,— согласился я.— Айда домой! Может, на первый раз и не накажут? Будь что будет!

— Главное — коров найти,— вздохнул Симуш.

На улице нам повстречался Керкусь:

— Эй, где вы шляетесь до сих пор?! — весело закричал он тут же.— Коровы давно дома, дед Степан пригнал. А вас, вон, нет и нет. Ужин стынет, спешите быстрее!

Узнав о том, что коровы пришли домой, мы почувствовали облегчение, словно тяжелую ношу с плеч сбросили. Черные тучи, что собирались над нашими головами, развеялись сами по себе. Мы радостно переглянулись и, как зайцы, сорвались с места: Симуш — к себе домой, я — к себе. Откуда только сила взялась!

Родной дом, запах вкусного ужина в тот вечер мне показались дороже всего на свете.