Глава 1 ТЕТУШКА АДА

Мистер и миссис Бересфорд сидели за завтраком. Это были самые обычные супруги. Сотни пожилых супружеских пар, подобных им, завтракали в эту минуту в Англии. И день был совсем обычный — из каждых семи дней таких бывает не меньше пяти. Как будто бы собирался дождь, но уверенности в этом не было.

Волосы мистера Бересфорда были когда-то рыжими. Воспоминания об этом еще оставались, но в основном его шевелюра приобрела песочный оттенок с примесью седины — обычная участь всех рыжих. Миссис Бересфорд некогда была брюнеткой с целой копной черных кудрей. А теперь черные пряди естественным образом перемежались с седыми, создавая довольно приятный эффект. Миссис Бересфорд хотела в свое время покрасить волосы, но потом передумала, решив, что больше нравится себе такой, какой ее создала природа. Вместо этого она в утешение себе сменила цвет помады на более яркий.

Пожилая супружеская пара за завтраком. Приятные люди, но такие обыкновенные, ничего в них особенного. Так сказал бы любой человек, посмотрев на них. А если бы это был молодой человек или молодая девушка, они бы добавили: «О, конечно, очень приятные люди, но, как все старики, смертельно скучные».

Мистер и миссис Бересфорд, однако, не считали себя достигшими такого возраста, чтобы называться стариками. Они не подозревали, что их, как и многих других, относят лишь по одной этой причине к категории смертельно скучных людей. Разумеется, так думали только молодые, но ведь молодежь, снисходительно ответили бы пожилые супруги, ничего не понимает в жизни. Они постоянно волнуются из-за экзаменов, бедняжки, озабочены сексом, покупают какие-то немыслимые наряды или делают себе немыслимые прически, только чтобы их заметили. Мистер и миссис Бересфорд, как они сами считали, только-только достигли поры расцвета. Они были довольны собой, нравились друг другу и проводили свои дни покойно и счастливо.

Были, конечно, и у них свои неприятности, у кого их нет? Мистер Бересфорд распечатал письмо, проглядел его и отложил налево, прибавив к небольшой пачке, которая там уже лежала. Он взял следующее, но почему-то застыл с ним в руке. И взгляд его был устремлен не на письмо, а на подставку для тостов. Жена некоторое время смотрела на него, прежде чем заговорить.

— Что случилось, Томми?

— Случилось? — рассеянно повторил Томми.

— Именно это я и сказала, — подтвердила миссис Бересфорд.

— Ничего не случилось, — возразил мистер Бересфорд. — С чего ты взяла?

— Ты о чем-то задумался, — с упреком заметила Таппенс.

— Мне кажется, я ни о чем особенном не думал.

— Нет, думал. Что-нибудь случилось?

— Нет, конечно, ничего. Да и что могло случиться? — добавил он. — Получил счет от водопроводчика.

— Ах вот в чем дело! И этот счет, — догадалась Таппенс, — вероятно, значительно больше, чем ты предполагал.

— Естественно, — ответил Томми, — иначе и быть не может.

— Непонятно, почему мы не сделались водопроводчиками, — сказала Таппенс. — Если бы ты в свое время овладел этим ремеслом, а я пошла бы к тебе в подмастерья, мы бы купались в деньгах.

— Весьма недальновидно было с нашей стороны упустить такую возможность.

— А теперь ты снова смотришь на его счет?

— О нет, это просто просьба о пожертвовании.

— Неблагополучные подростки? Или расовая дискриминация?

— Да нет, организуют очередной приют для стариков.

— Ну что же, это гораздо более разумно, — сказала Таппенс, — но я не понимаю, почему у тебя такой обеспокоенный вид, когда ты смотришь на это письмо.

— Ах, я совсем о нем не думал.

— Тогда о чем же?

— Просто, глядя на него, я вспомнил… — пробормотал мистер Бересфорд.

— О чем же? — спросила Таппенс. — Ты же знаешь, что все равно мне скажешь.

— Да в общем-то ничего важного. Я только подумал, что, может быть… словом, вспомнил о тетушке Аде.

— А-а, тогда ясно, — с пониманием протянула Таппенс. — Да… — задумчиво добавила она. — Тетушка Ада.

Их взгляды встретились. К сожалению, это правда, что в наши дни почти в каждой семье есть своя тетушка Ада. Имя может быть любое — тетя Амелия, тетушка Сьюзен, тетушка Кейзи, тетушка Джоана. Это может быть бабушка, престарелая кузина или даже двоюродная бабушка. Они существуют и представляют собой проблему, требующую разрешения. Их нужно куда-то пристраивать. Найти соответствующее учреждение, осмотреть его, задать кучу всевозможных вопросов. Нужно разузнавать у врачей, друзей и родственников, у них есть своя тетя Ада, которая была совершенно счастлива до самой своей смерти в «Лаврах», что в Бексхилле, или в «Счастливых лугах» в Скарборо.

Прошли те времена, когда тетушка Элизабет, тетушка Ада и все прочие продолжали жить в своем доме, в котором жили до того много лет, под присмотром преданных, хотя порой и деспотичных, старых слуг. Обе стороны были вполне счастливы таким положением вещей. Кроме того, существовали бесконечные бедные родственницы — нуждающиеся племянницы, не вполне нормальные незамужние кузины, мечтающие жить в хорошем доме, три раза в день сытно есть-пить и спать в мягкой постели. Спрос и предложение взаимно удовлетворялись, и все были счастливы. А теперь времена изменились.

Решить проблему современной тетушки Ады значительно сложнее. И не только потому, что она может страдать артритом и то и дело падает с лестницы, если живет в доме одна; или ее терзает хронический бронхит; или она постоянно ссорится с соседями и оскорбляет продавцов в лавках.

К сожалению, тетушки Ады доставляют гораздо больше хлопот, чем представители противоположной возрастной группы. Ребенка можно отдать в приют, можно кинуть его на родственников, приискать ему подходящую школу и держать там даже во время каникул, устроить в лагерь или в школу верховой езды, причем, куда бы вы ребенка ни определили, он, как правило, очень редко против этого возражает. А вот тетушки Ады — дело совсем другое. У Таппенс Бересфорд была собственная тетушка Примроуз, вернее, двоюродная бабушка — удивительно беспокойная особа. Ей невозможно было угодить. Стоило поместить ее в какое-нибудь заведение, которое гарантировало престарелым дамам уютный дом со всевозможными удобствами, как она, написав предварительно племяннице несколько благодарственных писем, в которых превозносилось это заведение, с возмущением его покидала, даже ни о чем не предупредив. «Они невыносимы. Я не могу там оставаться ни минутой дольше».

В течение одного года тетушка Примроуз побывала в одиннадцати таких заведениях и наконец однажды сообщила племяннице, что встретила очаровательного молодого человека. «Такой преданный мальчик. Он лишился матери в детском возрасте и так нуждается в заботе. Я сняла квартиру, и он будет жить вместе со мной. Нам обоим будет так хорошо. Мы совершенно родственные души. Ты можешь больше ни о чем не беспокоиться, дорогая Пруденс, мое будущее определилось. Завтра я встречаюсь со своим поверенным — нужно же как-то обеспечить Мервина на тот случай, если я умру раньше его, что, впрочем, было бы так естественно, хотя, уверяю тебя, сейчас я чувствую себя просто великолепно».

Таппенс помчалась на Север (все это происходило в Абердине). Однако случилось так, что полиция прибыла туда раньше ее и выдворила душку Мервина, который уже довольно давно разыскивался по обвинению в вымогательстве. Тетушка Примроуз была исполнена негодования, объявила это несправедливым преследованием, однако, побывав в суде (там разбиралось еще двадцать пять подобных афер Мервина), была вынуждена изменить мнение о своем протеже.

— Я считаю, что мне нужно навестить тетушку Аду, Таппенс, — сказал Томми. — Я уже давно у нее не был.

— Наверное, ты прав, — согласилась Таппенс без всякого энтузиазма. — А сколько прошло времени?

Томми подумал.

— Наверное, уже почти год.

— Гораздо больше. По-моему, гораздо больше года.

— Боже мой! Как быстро летит время, верно? Не могу поверить, что это было так давно. Но ты права, Таппенс. — Он подсчитал. — Просто ужасно, как быстро забываются такие вещи. Мне, право, очень стыдно.

— По-моему, ты напрасно себя коришь. Ведь мы посылаем ей подарки, пишем письма.

— Да, конечно. Очень мило с твоей стороны, Таппенс, что ты это делаешь. Но все равно иногда, в особенности когда читаешь о подобных вещах, делается очень неловко.

— Ты имеешь в виду эту ужасную книгу, которую мы брали в библиотеке? — спросила Таппенс. — О том, как скверно жилось бедным старушкам, как они страдали.

— Но это, наверное, правда? Ведь это взято из жизни?

— О, конечно, — согласилась Таппенс. — Такие заведения существуют. И некоторые люди действительно страшно несчастны, они просто обречены страдать. Но что можно с этим поделать, Томми?

— Нужно хотя бы как можно тщательнее выбирать соответствующее заведение, все о нем разузнать, нужно постараться, чтобы за человеком наблюдал хороший врач.

— Согласись, трудно найти врача лучше, чем доктор Меррей.

— Да, — признал Томми, и лицо его просветлело. — Меррей первоклассный врач. Добрый, терпеливый. Если бы что-нибудь случилось, он бы непременно нам сообщил.

— Вот мне и кажется, что тебе не следует волноваться. Сколько ей теперь лет?

— Восемьдесят два. Нет-нет, кажется, восемьдесят три. Это ужасно — пережить всех на свете.

— Это нам так кажется. Они так не думают.

— Ну, этого знать нельзя.

— А вот твоя тетушка Ада прекрасно знает. Разве ты не помнишь, с каким злорадством она рассказывала, скольких своих приятельниц пережила? А кончила она так: «Что до Эми Морган, то я слышала, что она и полугода не протянет. А сама всегда говорила, что я такая слабая и хрупкая. И вот теперь почти наверняка можно сказать, что я ее переживу. И к тому же на много лет». С каким торжеством она это произнесла!

— Все равно.

— Я понимаю, понимаю. Ты все равно считаешь своим долгом поехать и навестить ее.

— А разве я не прав?

— К сожалению, я полагаю, что ты прав. Абсолютно прав. И я тоже поеду с тобой, — добавила она, гордясь своим героизмом.

— А тебе зачем ехать? Она же не твоя тетушка. Нет, я поеду один.

— А вот и нет. Я тоже люблю страдать. Будем страдать вместе. Я делаю это без всякого удовольствия, ты — тоже. Что до тетушки Ады, она-то уж наверняка никакого удовольствия от этого не получит. Но я понимаю, что такие вещи делать необходимо.

— Нет, я не хочу, чтобы ты ездила. Ведь помнишь, в прошлый раз она была с тобой ужасно груба.

— О, я отнеслась к этому совершенно спокойно. Мне кажется, только этот эпизод и доставил бедной старушке некоторое удовольствие. Пусть ее, мне не жалко.

— Ты всегда была так добра к ней, несмотря на то что нисколько ее не любишь.

— Тетушку Аду любить невозможно. Мне кажется, ее никто никогда не любил.

— Но все равно нельзя не испытывать жалости к человеку, когда он так стар.

— А я вот не испытываю. У меня не такой хороший характер, как у тебя.

— Женщины обычно жестокосерднее.

— Вполне возможно. В конце концов, женщина должна быть здравомыслящей — у нее нет времени на сантименты. Я хочу сказать, что готова пожалеть человека, если он стар, или болен, или еще что-нибудь, но только при условии, что это человек приятный. Но если нет, сам признайся, тогда дело другое. Если ты противная особа в двадцать лет и ничуть не лучше в сорок, в шестьдесят становишься еще противнее, а уж в восемьдесят превращаешься в настоящую мегеру, то, право же, я не понимаю, почему нужно непременно жалеть такую только потому, что она стара. Мегера так и останется мегерой. Я знаю очаровательных старушек, которым семьдесят и даже восемьдесят. Старая миссис Бошем, Мэри Кар, бабушка нашего булочника, миссис Поплет, которая приходила к нам убирать. Все они были такие милые, и я с удовольствием помогала им, чем могла.

— Ну ладно, ладно, — сказал Томми. — Будь здравомыслящей. Однако если ты действительно собираешься проявить благородство и ехать со мной…

— Я хочу ехать с тобой, — перебила его Таппенс. — Ведь, в конце концов, я вышла за тебя замуж «на радость и на горе», а тетушка Ада принадлежит, несомненно, ко второй категории. Поэтому поедем вместе, рука об руку. Отвезем ей букет цветов, коробку конфет с мягкой начинкой и пару журналов. Можешь написать миссис — как ее там? — и сообщить, что мы прибудем.

— На будущей неделе? Я могу во вторник, — предложил Томми, — если тебе удобно.

— Пусть будет вторник, — согласилась Таппенс. — Как зовут эту женщину? Я имею в виду заведующую, смотрительницу, директрису — никак не могу запомнить, — начинается на П.

— Мисс Паккард.

— Вот-вот.

— А вдруг на этот раз все будет не так, как всегда?

— Не так? В каком смысле?

— Ну, я не знаю. Вдруг случится что-нибудь интересное.

— Например, мы можем попасть в железнодорожную катастрофу, — предположила Таппенс, оживляясь.

— С какой это стати мы попадем в катастрофу?

— Ну, я, конечно, этого не желаю. Просто…

— Просто что?

— Это же было бы приключение, разве не так? Возможно, мы могли бы спасти жизнь каким-то людям, вообще, сделать что-нибудь полезное. Полезное и в то же время интересное.

— Ничего себе пожелание, — сказал мистер Бересфорд.

— Понимаю, — согласилась Таппенс. — Просто мне иногда приходят в голову разные идеи.

Глава 2 «ЭТО БЫЛ ВАШ РЕБЕНОЧЕК?»

Откуда взялось название «Солнечные горы», понять довольно трудно. Во всей округе нет ничего хотя бы отдаленно напоминающего горы. Местность абсолютно ровная, что, разумеется, гораздо удобнее для престарелых обитателей этого дома. При доме был обширный, хотя и ничем не примечательный сад. Само здание, большой викторианский особняк, находилось в отличном состоянии. Возле него росло несколько больших тенистых деревьев, одну стену сплошь покрывал виргинский плющ, а две чилийские араукарии придавали общему виду дома экзотический характер. В саду стояли скамейки, размещенные таким образом, чтобы можно было посидеть на солнышке, два-три садовых кресла и крытая веранда, на которой старушки могли проводить время, не опасаясь восточного ветра.

Томми позвонил у парадной двери, и их с Таппенс встретила молодая женщина в форменном нейлоновом халатике, слегка запыхавшаяся и встревоженная. Она проводила их в небольшую гостиную и сказала озабоченно:

— Я доложу мисс Паккард. Она вас ожидает и через минуту спустится сюда. Ничего, что вам придется немного подождать? Дело в том, что миссис Кэрреуэй… Она взяла наперсток и проглотила его. И это уже не в первый раз.

— Как же она ухитрилась это сделать и зачем? — с удивлением спросила Таппенс.

— Просто из озорства, — коротко отвечала служанка. — Она постоянно это делает.

Девушка удалилась, а Таппенс села в кресло и задумчиво проговорила:

— Мне, я думаю, не доставило бы никакого удовольствия глотать наперстки. Это, должно быть, больно, когда он спускается в желудок. Как ты думаешь?

Им не пришлось особенно долго ждать, скоро явилась мисс Паккард, принося свои извинения. Это была крупная женщина лет около пятидесяти, с рыжеватыми волосами, спокойная и деловитая, что так нравилось Томми.

— Простите, что заставила вас ждать, мистер Бересфорд, — сказала она. — Миссис Бересфорд, как мило, что вы тоже приехали.

— Я слышал, что кто-то что-то проглотил, — сказал Томми.

— О, значит, Марлин вам уже сказала? Да, это старая миссис Кэрреуэй. Она постоянно глотает разные предметы. С этими старушками так трудно, никак невозможно за всеми уследить. Понятно, что такое иногда случается с детьми, но, когда речь идет о старой женщине, это довольно странно, вы не находите? А она с каждым годом делается все хуже и хуже. Единственное для нас утешение, что это не приносит ей особого вреда.

— Возможно, ее отец был шпагоглотателем? — высказала предположение Таппенс.

— Ах, какая интересная мысль, миссис Бересфорд. Возможно, это могло бы объяснить подобное поведение. Я сообщила мисс Фэншо, что вы должны приехать, — продолжала она. — Только я не вполне уверена, что она поняла. Иногда у нее это не получается.

— Как она теперь себя чувствует?

— Боюсь, что она сдает, причем довольно быстро, — сообщила мисс Паккард ровным тоном. — Никогда нельзя разобрать, что она поняла, а что нет. Вчера я сказала ей о том, что вы приедете, а она ответила, что я ошибаюсь, поскольку сейчас не каникулярное время. Она, по-видимому, думает, что вы все еще учитесь в школе. У них, у бедняжечек, путаница в голове, особенно когда дело касается времени. А вот сегодня, когда я напомнила ей о вашем визите, она заявила, что это совершенно невозможно, поскольку вы давно умерли. Но я надеюсь, — бодро добавила мисс Паккард, — что она узнает вас, когда увидит.

— Как ее здоровье? В основном по-прежнему?

— Ну, насколько можно ожидать. Честно говоря, я думаю, что она долго не протянет. Она ни от чего особенно не страдает, однако состояние ее сердца оставляет желать лучшего. Оно значительно ухудшилось. Поэтому мне кажется, что вас необходимо предупредить, чтобы известие о ее кончине не было для вас шоком.

— Мы принесли ей цветы, — сказала Таппенс.

— И коробку конфет, — добавил Томми.

— Как это мило с вашей стороны. Она будет очень довольна. Не хотите ли теперь пройти наверх?

Томми и Таппенс встали и вышли из комнаты вслед за мисс Паккард. Она повела их к широкой лестнице. Когда они проходили мимо одной из комнат, выходящих в коридор, дверь внезапно отворилась, и оттуда вышла крохотная старушка ростом всего в пять футов, крича громким пронзительным голосом:

— Я хочу какао! Дайте мне мое какао! Где сестра Джейн? Мне пора пить какао.

Из соседней комнаты выскочила женщина в форменном платье.

— Успокойтесь, дорогая, — заворковала она. — Вы только что выпили свое какао. Всего двадцать минут назад.

— Ничего подобного, сестра. Это неправда. Я не пила какао, и мне хочется пить.

— Ну что же, выпьете еще чашечку, если вам хочется.

— Как я могу выпить еще чашечку, когда я вообще его не пила?

Они прошли мимо, и мисс Паккард, постучав в дверь в конце коридора, вошла внутрь.

— Ну, вот и мы, мисс Фэншо, — весело проговорила она. — К вам пришел ваш племянник. Это так мило, не правда ли?

На кровати возле окна лежала на высоко поднятых подушках старая дама. Она резко приподнялась. У дамы были седые волосы, нос с горбинкой и выражение крайнего неудовольствия на худом морщинистом лице. Томми подошел к кровати.

— Здравствуйте, тетушка Ада. Как вы поживаете?

Тетушка Ада не обратила на него ни малейшего внимания, она сердито обратилась к мисс Паккард.

— Не понимаю, что вы себе позволяете, — заявила она. — Приводите мужчину в комнату женщины. В дни моей молодости это сочли бы неприличным! Да еще говорите, что он мой племянник! Кто это такой? Водопроводчик или монтер?

— Полно, полно, так не годится, — мягко уговаривала ее мисс Паккард.

— Я ваш племянник, Томас Бересфорд, — сказал Томми. Он протянул коробку. — Я принес вам конфеты.

— Вы меня не проведете, — заявила тетушка Ада. — Знаю я вас таких. Можете говорить что хотите. А кто эта женщина? — Она с неприязнью посмотрела на миссис Бересфорд.

— Я Пруденс![150] — представилась миссис Бересфорд. — Ваша племянница Пруденс.

— Какое нелепое имя, — возмутилась тетушка Ада. — Совсем как у горничной. У моего двоюродного деда была горничная по имени Комфорт и еще одна служанка, которую звали Реджойс[151]. Она была из методистов. Но моя двоюродная бабушка скоро положила этому конец. Сказала, что, пока она находится в ее доме, ее будут называть Ребекка.

— Я принесла вам цветы. Это розы, — сообщила Таппенс.

— Не признаю никаких цветов в комнате больного человека. Они поглощают кислород.

— Я поставлю их в вазу, — предложила мисс Паккард.

— Ничего подобного вы не сделаете. Пора бы усвоить, что я еще в своем уме.

— Вы в отличной форме, тетушка Ада, — вмешался мистер Бересфорд. — Полны боевого задора.

— Я вас сразу раскусила. С чего это вы взяли, что вы мой племянник? Как, вы говорите, вас зовут? Томас?

— Да. Томас, или Томми.

— Никогда о таком не слышала, — отрезала тетушка Ада. — У меня был только один племянник, и его звали Уильям. Он был убит в прошлой войне. И слава богу. Если бы его не убили, он бы плохо кончил. Я устала, — заключила тетушка Ада, откидываясь на подушки, и добавила, обращаясь к мисс Паккард: — Уведите их прочь. Зачем только вы приводите ко мне посторонних людей!

— Мне казалось, что вам будет приятно видеть родных, — как ни в чем не бывало ответила мисс Паккард.

Тетушка Ада хмыкнула глубоким басом, не скрывая своего сарказма.

— Все в порядке, — бодрым тоном сказала Таппенс. — Мы приедем снова. Розы я оставлю. Вы, может быть, передумаете. Пойдем, Томми. — Таппенс повернулась к двери.

— До свидания, тетушка Ада. Мне очень жаль, что вы меня не вспомнили.

Тетушка Ада молчала, пока Таппенс не вышла из комнаты вместе с мисс Паккард. Томми шел за ними следом.

— А ты вернись, — громко приказала она. — Я тебя прекрасно знаю. Ты Томас. Раньше ты был рыжим. Морковка! Вот какого цвета у тебя были волосы. Вернись. Я хочу с тобой поговорить. А женщина эта мне не нужна. С чего это она вообразила, что она твоя жена? Я-то знаю. Разве можно приводить сюда таких женщин? Подойди сюда, сядь в кресло и расскажи мне о своей дорогой мамочке. А вы идите прочь, — добавила тетушка, махнув рукой в сторону Таппенс, которая в нерешительности остановилась на пороге.

Таппенс поспешила удалиться.

— С ней иногда такое случается, — невозмутимо заметила мисс Паккард, когда они спускались по лестнице. — А в другое время — в это трудно поверить — с ней даже приятно иметь дело.

Томми сел в указанное тетушкой Адой кресло и робко заметил, что не может особенно много сказать о матери, поскольку она умерла лет сорок назад. Тетушка отнеслась к этому известию совершенно равнодушно.

— Подумать только, — сказала она. — Неужели так давно? Ну что же, время летит быстро. — Она внимательно оглядела его. — Почему ты не женишься? Надо найти какую-нибудь женщину, хорошую хозяйку, которая станет о тебе заботиться. Ты ведь уже не молод. Это избавит тебя от всяких распутных баб вроде той, что ты привел с собой, уверяя, что она твоя жена.

— В следующий раз, когда мы к вам поедем, я попрошу Таппенс захватить свидетельство о браке.

— Ах вот как! Ты сделал ее честной женщиной? — удивилась тетушка Ада.

— Мы женаты уже тридцать лет, — сообщил Томми. — У нас есть сын и дочь, у обоих уже свои семьи.

— Все дело в том, — ловко нашлась тетушка, — что мне никто ничего не рассказывает. Если бы ты держал меня в курсе…

Томми не стал с ней спорить. Таппенс раз и навсегда запретила ему это делать. «Если кто-нибудь из стариков — из тех, кто старше шестидесяти пяти лет, — станет тебя в чем-нибудь обвинять, — наставляла она его, — ни в коем случае не спорь. Не пытайся утверждать, что ты прав. Сразу же извиняйся, скажи, что виноват, каешься и больше никогда ничего подобного не повторится».

В этот момент он подумал, что именно такой тактики следует придерживаться с тетушкой Адой, как, впрочем, следовало делать всю жизнь.

— Простите меня, пожалуйста, тетушка Ада, — торжественно произнес он. — К сожалению, с возрастом становишься забывчивым. Ведь не у каждого, — добавил он, даже не покраснев, — такая великолепная память, как у вас, не всякий помнит все, что было в прошлом.

Тетушка Ада самодовольно ухмыльнулась. Именно так и только так можно было назвать ее гримасу.

— Здесь ты, пожалуй, прав, — снизошла она. — Я приняла тебя довольно грубо, ты уж меня прости, но я терпеть не могу, когда мне кого-то навязывают. В этом доме к тебе могут привести кого угодно. Кого хотят, того и приводят. Если бы я соглашалась и признавала их теми, за кого они себя выдают, меня бы запросто могли убить в моей постели.

— О, вряд ли такое возможно, — возразил Томми.

— Откуда нам знать, — настаивала тетушка. — И в газетах об этом пишут, и люди приходят и рассказывают. Не то чтобы я верила всему, что говорят. Но все равно я держу ухо востро. Ты не поверишь, недавно ко мне привели совершенно незнакомого человека — я никогда его раньше не видела. Он назвался доктором Уильямсом. Сказал, что доктор Меррей уехал в отпуск, а он — его новый коллега, они, дескать, вместе работают. Откуда мне знать, коллега он или нет? Ведь это только он так говорит.

— И это действительно был новый коллега доктора?

— Да, — вынуждена была признать тетушка Ада, — так и оказалось, хотя никто не мог знать этого наверняка. А он приехал на машине, в руках такая черная коробочка — доктора измеряют ею кровяное давление — и все такое прочее. Совсем как та волшебная шкатулка, о которой было столько разговоров. Кто это был, Джоана Саутскот?

— Нет, — ответил Томми. — По-моему, это было что-то совсем другое. Связанное с предсказанием.

— Ах так, понимаю. Ведь я что хочу сказать: любой человек может явиться в такой дом, как этот, и все сестры тут же начинают улыбаться, хихикать и говорить: «Да, доктор, разумеется, доктор». Только что не становятся по стойке «смирно», дурочки такие! А если пациентка скажет, что его не знает, ее будут уверять, что она ничего не помнит и просто его забыла. А у меня всегда была отличная память на лица, — твердо заявила тетушка Ада. — Как поживает твоя тетушка Каролина? Я давно о ней ничего не слышала. Когда ты ее видел?

Томми ответил извиняющимся тоном, что тетя Каролина умерла пятнадцать лет назад. Тетушка Ада восприняла это горестное известие без тени сожаления. В конце концов, тетя Каролина приходилась ей даже не сестрой, а просто дальней кузиной.

— Все почему-то помирают, — проговорила она с явным удовольствием. — Никудышное здоровье, вот в чем их беда. Сердечная недостаточность, тромбозы, повышенное давление, хронические бронхиты, артриты и все такое прочее. Хилые все, как один. На них-то доктора и зарабатывают. Прописывают таблетки — целыми коробками, целыми флаконами. Желтые таблетки, розовые, зеленые — я бы не удивилась, если бы оказались даже черные. Сера и патока — вот чем лечили во времена моей бабушки. Уверена, это не хуже, чем все другое прочее. Если приходится выбирать: пить серу и патоку или никогда не поправиться, каждый, разумеется, выберет серу и патоку. — Она с довольным видом покачала головой. — Разве можно верить докторам? Особенно когда речь идет о каких-то новомодных поветриях в медицине. Говорят, здесь постоянно отравляют людей, и делается это для того, чтобы снабжать хирургов сердцами. Я, правда, не верю. Мисс Паккард не такая женщина, чтобы допустить подобные вещи в своем заведении.

Внизу мисс Паккард, всем своим видом выражая глубочайшее сожаление, указала на комнату рядом с холлом.

— Прошу прощения за то, что произошло, миссис Бересфорд, но я надеюсь, вы понимаете, как обстоит дело с этими стариками. Постоянно разные фантазии — кого-то любят, кого-то без всякой причины невзлюбят. И ничем их не убедить.

— Это, наверное, очень трудно — заведовать таким домом, — заметила Таппенс.

— Да нет, не слишком, — отозвалась мисс Паккард. — Мне это нравится. Я действительно люблю своих пациентов. Поневоле привязываешься к людям, за которыми приходится ухаживать. Есть у них, конечно, свои странности, но ладить с ними в общем нетрудно, нужно только знать как.

Таппенс подумала, что мисс Паккард наверняка известно, как именно это следует делать.

— Они ведь, в сущности, совсем как дети, — снисходительно продолжала мисс Паккард. — Правда, в поведении детей больше логики, поэтому с ними труднее. А у этих логика отсутствует, и их нужно только утешать, говоря им то, что они желали бы услышать. Тогда они на какое-то время успокаиваются. У меня прекрасный штат. Отличные работники, терпеливые, спокойные, не слишком умные, потому что умный человек не всегда может выдержать, он легко раздражается. Да, мисс Донован, в чем дело? — Она обернулась к молодой женщине в пенсне, которая торопливо спускалась по лестнице.

— Это снова миссис Локет, мисс Паккард. Она говорит, что умирает, и требует, чтобы немедленно пришел доктор.

— Ах вот что, — невозмутимо проговорила мисс Паккард, — от чего она на этот раз умирает?

— Она говорит, что вчера в супе были грибы, что среди них, вероятно, были ядовитые и она отравилась.

— Это что-то новенькое, — сказала мисс Паккард. — Придется пойти и поговорить с ней. Жаль с вами расставаться, миссис Бересфорд. В этой комнате вы найдете журналы и газеты.

— О, обо мне не беспокойтесь, — ответила Таппенс.

Она прошла в указанную ей комнату, уютную и светлую. Широкие стеклянные двери вели из нее в сад. В комнате стояли кресла, на столах — вазы с цветами. На книжной полке, что висела на стене, лежали вперемешку новейшие романы и книги о путешествиях, а также те особенно любимые романы, которые обитательницы этого дома, возможно, с удовольствием перечитывали вновь и вновь. Журналы Таппенс увидела на низком столике.

В этот момент из всех кресел, стоящих в комнате, было занято только одно. В нем сидела старушка с гладко зачесанными седыми волосами, держа в руке стакан молока, на который она внимательно смотрела. У нее было миловидное лицо со свежим румянцем, и она дружелюбно улыбалась Таппенс.

— Доброе утро, — поздоровалась старушка. — Вы будете здесь жить или приехали в гости?

— Я приехала с визитом, — ответила Таппенс. — У меня здесь тетушка. Сейчас у нее мой муж. Мы подумали, что не стоит заходить двоим одновременно.

— Как это мило, что вы подумали об этом, — одобрительно заметила старушка. Она попробовала молоко. — Кажется… нет-нет, все в порядке. Может быть, вы хотели бы что-нибудь выпить? Чаю или кофе? Позвольте, я позвоню. Они здесь очень любезны.

— Нет, благодарю вас, — сказала Таппенс. — Право, не нужно.

— А может быть, стакан молочка? Сегодня оно не отравлено.

— Нет-нет, спасибо. Мы здесь долго не задержимся.

— Ну, если вы так уверены… но, право же, это не причинит никакого беспокойства. Разве что вы потребуете чего-нибудь невозможного.

— Мне кажется, наша тетушка, к которой мы приехали, требует порой совершенно невозможных вещей. Ее зовут мисс Фэншо, — пояснила Таппенс.

— Ах, это мисс Фэншо, — кивнула старушка. — О да.

Таппенс заставила себя непринужденно сказать:

— Представляю, как проявляется здесь ее скверный характер. Она всегда была капризна и неуживчива.

— О да, конечно. У меня у самой была тетушка, они все такие, в особенности к старости. Но мы все любим мисс Фэншо. Она, если ей этого хочется, может сказать что-то забавное. В особенности о людях.

— Да, это действительно так. — Таппенс задумалась, представив себе тетушку Аду в этом новом свете.

— Ее суждения весьма ядовиты, — продолжала старушка. — Кстати, моя фамилия Ланкастер. Миссис Ланкастер.

— А моя — Бересфорд, — представилась Таппенс.

— Понимаете, человек так устроен, что ему нравится, когда о других говорят плохо. Она так забавно отзывается о некоторых здешних обитателях, что невольно рассмеешься, хоть это, конечно, и дурно.

— Вы давно здесь живете?

— Уже довольно давно. Дайте вспомнить… уже семь лет, нет, восемь. Да, наверное, уже больше восьми. — Она вздохнула. — Здесь невольно забываешь о времени. И люди забываются тоже. Все мои родственники живут за границей.

— Это, должно быть, очень грустно.

— Да нет, не слишком. Я их вообще не слишком-то любила. По правде сказать, почти и не знала. Я тяжело болела, у меня была какая-то скверная болезнь, жила совершенно одна, и они решили, что мне лучше жить в таком вот доме. По-моему, мне повезло, что меня поместили сюда. Здесь все так внимательны, так обо всем заботятся. И сад красивый. Я и сама прекрасно понимаю, что мне не стоит жить одной в своем доме, потому что иногда у меня в голове все путается, я совсем ничего не соображаю. — Она постучала пальцем по лбу. — Здесь я тоже все путаю. Никогда толком не помню, что было, а чего не было.

— Мне очень жаль, — посочувствовала Таппенс. — Но всем, наверное, приходится чем-нибудь болеть, правда?

— Некоторые болезни очень мучительны. У нас здесь есть две женщины, у которых артрит. Как они страдают, бедняжки. Вот я и думаю, что ничего страшного, если ты порой что-то забываешь или путаешь, не помнишь, что произошло и когда. По крайней мере, от этого не страдаешь физически.

— Да, я считаю, что вы совершенно правы, — согласилась Таппенс.

Дверь отворилась, и вошла девушка с подносом, на котором стоял кофейник, чашка и тарелка с двумя пирожными. Она поставила перед Таппенс поднос со словами:

— Мисс Паккард подумала, что вам захочется выпить чашечку кофе.

— О, благодарю вас, — ответила Таппенс.

Когда девушка вышла, миссис Ланкастер сказала:

— Вот видите? Я же говорила, что они очень внимательны.

— Да, действительно.

Таппенс налила себе кофе и стала пить. Обе женщины некоторое время молчали. Таппенс протянула своей собеседнице тарелку с пирожными, но та отрицательно покачала головой:

— Благодарю вас, дорогая, я обычно пью молоко без всего.

Она отставила пустой стакан и откинулась на спинку кресла, полузакрыв глаза. Таппенс подумала, что в это время она, наверное, любит вздремнуть, и поэтому сидела молча. Но миссис Ланкастер вдруг выпрямилась, по-видимому проснувшись. Глаза ее открылись, она посмотрела на Таппенс.

— Я вижу, вы смотрите в камин.

— Разве? — удивилась Таппенс.

— Да. Интересно… — Она наклонилась вперед и понизила голос: — Простите, это был ваш ребеночек?

— Я… мне кажется, нет.

— Мне просто было интересно. Я подумала, что вы, наверное, именно поэтому и приехали. Кто-то должен был приехать. Может быть, и приедут. А вы все время смотрели в сторону камина. Там он и спрятан. Позади камина.

— О! Неужели правда?

— Всегда в это время, — шепотом продолжала миссис Ланкастер. — Всегда в это самое время дня. — Она подняла глаза на часы, стоящие на камине. Таппенс тоже на них посмотрела. — Десять минут двенадцатого. Каждое утро в это время. — Она вздохнула. — Люди не понимают — я рассказала им то, что знаю, но они мне не поверили.

Таппенс с облегчением увидела, что дверь отворилась и вошел Томми. Она поднялась с кресла.

— Ну вот и ты, наконец. Я готова. Всего хорошего, миссис Ланкастер, — попрощалась она, обернувшись на ходу к старушке.

— Ну, как ты тут без меня? — спросил Томми, когда они вышли в холл.

— Я ничего, а ты?

— После того как ты ушла, все шло гладко.

— Я, по-видимому, плохо на нее действую, верно? Но я в каком-то смысле польщена.

— Польщена?

— Ну, ты знаешь, в моем возрасте и принимая во внимание мою скучную респектабельную внешность, приятно думать, что тебя принимают за распутную женщину, обладающую такой сексуальной притягательностью.

— Дурочка! — Томми ласково ущипнул жену. — С кем это ты здесь познакомилась? — спросил он. — Довольно приятная старушенция, только, похоже, немножечко того…

— Она действительно милая. Вполне приятная старая дама. Вот только таракашки.

— Таракашки?

— Да. В голове. Она считает, что позади камина спрятан мертвый ребенок. Спросила меня, не мой ли он.

— Не очень-то приятно, — отозвался Томми. — Думаю, не у всех, кто здесь находится, все в порядке с головой, но есть, наверное, и вполне нормальные особы, которых поместили сюда только из-за возраста. При всем при том эта старушка на вид вполне безобидная.

— О да, она производит очень приятное впечатление. Вот только интересно было бы узнать, отчего у нее такие странные фантазии.

Неожиданно вновь появилась мисс Паккард:

— Всего хорошего, миссис Бересфорд. Надеюсь, вам принесли кофе?

— Да, конечно. Благодарю вас.

— Очень мило было с вашей стороны приехать сюда, — сказала мисс Паккард и, обернувшись к Томми, добавила: — Я уверена, ваш визит доставил мисс Фэншо огромное удовольствие. Жаль, что она была так груба с вашей женой.

— Мне кажется, именно это доставило ей особое удовольствие, — заметила Таппенс.

— Да, вы совершенно правы. Ей нравится досаждать людям. К сожалению, у нее это отлично получается.

— И она упражняется в этом искусстве при каждом удобном случае, — присовокупил Томми.

— Вы оба очень разумно рассуждаете, — сказала мисс Паккард.

— Эта старушка, с которой я разговаривала, — спросила Таппенс, — ее зовут, кажется, миссис Ланкастер?

— О да, миссис Ланкастер. Мы все ее очень любим.

— Она… у нее, наверное, есть некоторые странности?

— Да, ей приходят в голову разные фантазии, — снисходительно сказала мисс Паккард. — Некоторые из наших гостей выдумывают самые невероятные вещи, хотя и вполне безобидные. Воображают то, чего с ними никогда не было. С ними или с их знакомыми. Мы стараемся не обращать внимания на эти фантазии, не поощрять их. Но и не противоречим. Им нравится жить в некоем воображаемом мире, где происходит что-то необыкновенное или печальное и даже трагичное. Слава богу, у них не бывает мании преследования. Это было бы ужасно.

— Ну, — с глубоким вздохом сказал Томми, когда они садились в машину, — теперь мы свободны по крайней мере на полгода.

Однако им пришлось ехать к тетушке Аде не через полгода, а гораздо раньше — не прошло и трех недель, как она скончалась во сне.

Глава 3 ПОХОРОНЫ

— Грустное это дело — похороны, верно? — заметила Таппенс.

Они только что вернулись с похорон тетушки Ады; им пришлось совершить длинное и мучительное путешествие по железной дороге, поскольку тетушку Аду хоронили в маленькой деревушке в Линкольншире, где были погребены все ее предки и родственники.

— А чего ты, собственно, ожидала? — резонно возразил Томми. — Что все будут веселиться?

— Ну, иногда это случается. Например, ирландцы всегда рады поминкам. Сначала они вопят и причитают, а после пьют и просто веселятся. А не выпить ли и нам? — добавила она, бросив взгляд на буфет.

Томми тут же подошел к нему и принес бутылку, по его мнению соответствующую данному случаю, — «Белая леди».

— Вот так-то лучше, — сказала Таппенс.

Она сняла свою черную шляпку и швырнула ее через всю комнату, а потом освободилась и от длинного черного пальто.

— Терпеть не могу носить траур. От него всегда пахнет нафталином — ведь его держат в каких-нибудь сундуках.

— Тебе не обязательно носить траур. Достаточно того, что ты была в нем на похоронах.

— О, я это знаю. Не пройдет и минуты, как я отправлюсь наверх и переоденусь — надену красное платье, чтобы приободриться. А ты пока нальешь мне еще порцию «Белой леди».

— Вот уж не думал, Таппенс, что похороны приведут тебя в такое праздничное настроение.

— Я же говорила, что похороны — это грустно, — через минуту сказала Таппенс, возвращаясь в гостиную в ярко-вишневом платье. На плече у нее красовалась брошка в виде ящерицы с бриллиантами и рубином. — Потому что это такие похороны, как были у тетушки Ады: только одни старики и очень мало цветов. Никакой многолюдной процессии, никто не всхлипывает и не вытирает глаза. Грустно, когда хоронят старых и одиноких, о которых никто особенно не скорбит.

— Надеюсь, эти похороны тебе было легче пережить, чем если бы это были, например, мои.

— Вот тут ты ошибаешься. Я не хочу даже думать о твоих похоронах, потому что очень надеюсь умереть раньше тебя. А уж если придется тебя хоронить, то моей скорби не будет предела и платков я изведу целую кучу.

— И непременно с черной каймой?

— О черной кайме я как-то не подумала, но идея мне нравится. Кроме того, погребальная служба такая красивая, она вызывает возвышенные чувства. Истинную печаль. Чувствуешь себя ужасно, но в то же время все это оказывает на тебя определенноевоздействие. Вроде как пропотеть во время лихорадки.

— Послушай, Таппенс, твои рассуждения о похоронах и их действии на тебя отдают весьма дурным вкусом. Мне они не нравятся. Давай оставим эту тему.

— Согласна. Давай оставим.

— Бедная старушка скончалась, — продолжал Томми, — умерла спокойно, без страданий. Ну и пусть покоится с миром. А вот с этими бумагами мне нужно разобраться.

Он подошел к письменному столу и стал перебирать лежащие на нем бумаги.

— Куда это я задевал письмо мистера Рокбери?

— А кто этот мистер Рокбери? А, это стряпчий, который тебе писал.

— Да, в нем говорилось о ее делах, о том, что нужно привести все в порядок. Похоже, я остался ее единственным наследником.

— Жаль, что у нее нет состояния, которое она могла бы тебе завещать.

— Если бы оно у нее и было, она оставила бы его тому самому приюту для кошек. Завещанное кошкам съест все, что у нее было. На мою долю почти ничего не останется. Да мне ничего и не нужно.

— Она что, так любила кошек?

— Не знаю. Наверное. Я никогда не слышал, чтобы она о них говорила. Мне кажется, — задумчиво заметил Томми, — что ей нравилось говорить своим старым приятельницам, которые приезжали ее навестить: «Я кое-что оставила вам, милочка, в своем завещании» или «Эту брошку, которая тебе так нравится, я оставляю тебе». А по завещанию никто ничего не получил, все завещано кошачьему приюту.

— Я уверена, что она таким образом развлекалась, — сказала Таппенс. — Так и представляю себе, как она говорит это своим подружкам — или так называемым подружкам, потому что, как мне кажется, она по-настоящему никого не любила. Ей просто нравилось их напрасно обнадеживать. Настоящая старая чертовка, верно, Томми? И все— таки эта старая чертовка чем-то нам симпатична. Не так-то просто получать от жизни удовольствие, когда живешь взаперти в доме для престарелых. Нам нужно будет еще раз съездить в «Солнечные горы»?

— Куда задевалось второе письмо? То, что мне написала мисс Паккард? Ах, вот оно. Я положил его вместе с письмом от Рокбери. Да, она пишет, что там кое-что осталось, вещи, которые, как я понимаю, теперь принадлежат мне. Когда тетка туда переселилась, она взяла с собой кое-какую мебель. Ну и разные там личные вещи — платья и все такое прочее. Кому-то придется этим заняться. А еще письма. Я ее поверенный, значит, придется мне. Вряд ли там есть что-нибудь такое, что мы захотим взять себе, верно? Разве что письменный столик, который мне всегда нравился. Он, кажется, принадлежал еще дяде Уильяму.

— Ну что же, возьми его в память о нем, — предложила Таппенс. — А остальное, я думаю, лучше всего продать на аукционе.

— Значит, тебе вообще незачем туда ехать.

— А мне, наоборот, хотелось бы поехать.

— Хотелось бы? Ведь это так скучно.

— Скучно копаться в старых вещах? Вот уж нет. Я достаточно любопытна. Меня всегда интересовали старые письма и старинные драгоценности, и мне кажется, что глупо просто отсылать все это аукционисту и доверять посторонним копаться в них. Нет, мы поедем и разберем все сами, посмотрим, что стоит взять себе и чем распорядиться по-другому.

— Ты что, действительно хочешь ехать? Может быть, у тебя есть какие-нибудь другие соображения?

— Господи, — вздохнула Таппенс, — как скучно быть замужем за человеком, который все о тебе знает.

— Значит, у тебя действительноесть свои соображения?

— Не то чтобы серьезные.

— Полно, Таппенс. Не может быть, чтобы тебе действительно было интересно копаться в чужих вещах.

— В данном случае это мой долг, — заявила Таппенс. — Впрочем, есть одно соображение…

— Ну, давай выкладывай.

— Мне бы хотелось еще раз взглянуть на ту старушенцию.

— Что? На ту самую, которая считает, что позади камина спрятан мертвый ребенок?

— Да, я хочу еще раз с ней побеседовать. Интересно выяснить, что она имела в виду, когда все это говорила. Просто выдумала или в этом есть какая-то доля правды, сохранившаяся у нее в памяти? Чем больше я об этом думаю, тем более странными мне кажутся ее слова. Неужели она сочинила эту историю или действительно был когда-то мертвый ребенок, камин и все другое? Почему ей подумалось, что это мойребенок? Разве похоже, что у меня может быть мертвый ребенок?

— А как вообще можно определить по виду, что у женщины есть мертвый ребенок? — покачал головой Томми. — Я этого себе не представляю. Во всяком случае, Таппенс, поехать нужно, это наш долг, а ты можешь там заниматься своими мертвыми младенцами. Итак, решено. Напишем мисс Паккард, чтобы назначить день.

Глава 4 НЕ ДОМ, А ЗАГЛЯДЕНЬЕ

Таппенс глубоко вздохнула:

— Да, здесь все по-прежнему.

Они с Томми стояли на пороге «Солнечных гор».

— А почему, собственно, должно быть иначе?

— Не знаю. Просто у меня такое чувство… что-то связанное со временем. В разных местах время течет по-разному. В некоторых местах, когда ты туда возвращаешься, ты чувствуешь, что время летело стрелой и случилась масса разных событий — все изменилось. А здесь… Томми, ты помнишь Остенде?

— Остенде? Конечно, помню. Мы ведь там проводили медовый месяц.

— А помнишь, какая там была вывеска? Она висела над мастерской, где делали чемоданы, и ее вполне можно было прочитать как: «Время стоит на месте». Нам показалось, что это ужасно смешно.

— По-моему, это было не в Остенде, а в Нокие.

— Какая разница! Но вывеску ты помнишь? Ну так вот, здесь то же самое: время стоит на месте, ничего не происходит, никаких событий. Время остановилось. Все как всегда. Совсем как в волшебной сказке, только наоборот.

— Не понимаю, о чем ты говоришь. Так и будешь стоять здесь до самой ночи и рассуждать о времени? Может быть, ты все-таки позвонишь? Тетушки Ады здесь больше нет, вот тебе одна перемена. Ну, нажимай кнопку.

— Это единственное, что изменилось. Моя старушка по-прежнему пьет свое молоко и рассуждает о каминах, миссис такая-то глотает наперстки, чайные ложки или еще что-нибудь в таком же духе, а эта смешная маленькая старая дама выскакивает из комнаты и требует, чтобы ей дали какао, а мисс Паккард спускается вниз по лестнице и…

Дверь отворилась. Молодая женщина в форменном нейлоновом халате сказала:

— Мистер и миссис Бересфорд? Мисс Паккард вас ожидает.

Молодая женщина не успела еще проводить их в ту же самую гостиную, как по лестнице спустилась мисс Паккард и поздоровалась с ними. Ее манеры были на этот раз не столь деловыми и стремительными, а соответственно случаю торжественно-скорбными, но очень в меру, дабы это не ставило людей в неловкое положение. Она была великая мастерица выказывать соболезнование — всегда умела найти правильный тон.

Семьдесят лет — вот какой срок жизни определяет Библия человеку. Обитатели заведения мисс Паккард редко переходили в мир иной раньше этого срока. Как им было предписано, так и случалось.

— Как мило с вашей стороны, что вы приехали. Я все для вас приготовила, так что вы можете приступать к делу. Рада, что вы не задержались с приездом, дело в том, что у меня очередь — трое или четверо уже ожидают, когда освободится место. Надеюсь, вы меня поймете и не подумаете, что я тороплю вас просто так, без причины.

— О нет, что вы, — ответил Томми.

— Все по-прежнему находится в комнате, которую занимала мисс Фэншо, — пояснила мисс Паккард.

Она открыла дверь комнаты, в которой они в последний раз видели тетушку Аду. У комнаты был нежилой вид — так всегда выглядит спальня, когда кровать закрыта покрывалом, под которым угадывается сложенное одеяло и безукоризненно оправленные подушки.

Дверцы шкафа были растворены, аккуратно сложенная одежда лежала на кровати.

— Что обычно делается в таком случае? Я хочу сказать, что вы делаете с платьями и другой одеждой? — осведомилась Таппенс.

Мисс Паккард, как обычно, проявила полную компетентность и готовность помочь.

— Я могу назвать два или три благотворительных общества, которые с удовольствием принимают одежду. Среди ее вещей есть превосходная меховая накидка и вполне приличное пальто, но я не думаю, что вы захотите оставить эти вещи для собственного пользования, верно? Впрочем, возможно, вы оказываете вспомоществование каким-то определенным обществам и захотите отправить эту одежду именно туда.

Таппенс отрицательно покачала головой.

— У покойной были и драгоценности, — продолжала мисс Паккард. — Когда она умерла, я убрала их, чтобы они не пропали. Вы все найдете в правом ящике туалетного столика.

— Большое вам спасибо за хлопоты и заботы, за все, что вы для нас делаете, — поблагодарил Томми.

Между тем Таппенс не отводила глаз от картины, висевшей над камином. Это был небольшой, писанный маслом пейзаж с хорошеньким розовым домиком, стоявшим у канала, через который был перекинут горбатый мостик. Под мостом виднелась пришвартованная к берегу пустая лодка, а вдали — два тополя. Одним словом, это был довольно милый пейзаж, и тем не менее Томми никак не мог понять, почему Таппенс так внимательно его разглядывает.

— Как забавно, — пробормотала Таппенс.

Томми вопросительно посмотрел на нее. Он знал по опыту, что вещи, которые Таппенс находила «забавными», далеко не всегда соответствовали этому эпитету.

— Что ты хочешь сказать, Таппенс?

— Забавно. Я не видела этой картины, когда мы были здесь в последний раз. Но самое забавное, что дом этот мне знаком. Я видела его раньше. А может быть, видела похожий. Я помню его прекрасно… Забавно, никак не могу припомнить, где именно я его видела.

— Ты, наверное, заметила его, не заметив, что заметила, — сказал Томми, чувствуя, что выразил свою мысль достаточно неуклюже и с еще большими повторами, чем повторение слова «забавно» у Таппенс.

— А тызаметил его, когда мы тут были в прошлый раз?

— Нет, да я особенно и не смотрел по сторонам.

— Ах, вы про эту картину! — воскликнула мисс Паккард. — Да вы и не могли ее видеть, когда были здесь, — я уверена, что тогда ее там не было. Эта картина принадлежала одной из наших гостий, она подарила ее вашей тетушке. Мисс Фэншо нравилась эта картина, раз или два она выразила свое восхищение, и эта дама сделала ей подарок, просто настаивала, чтобы она взяла ее себе.

— О, теперь понятно, — отозвалась Таппенс. — Значит, я не могла ее видеть. Но все-таки мне кажется, что я прекрасно знаю этот дом. А ты, Томми?

— Нет, — ответил он.

— Ну что ж, я вас пока оставлю, — деловито сказала мисс Паккард. — Я в вашем распоряжении в любое время, когда понадоблюсь.

Она с улыбкой вышла из комнаты, притворив за собой дверь.

— Мне что-то не нравятся зубы этой особы, — заметила Таппенс.

— А что в них такого?

— Их слишком много. Или они слишком крупные. Чтобы лучше тебя съесть, девочка. Совсем как у «бабушки» Красной Шапочки.

— У тебя сегодня какое-то странное настроение, Таппенс.

— Да, пожалуй. До сих пор мне казалось, что мисс Паккард такая милая, а вот сегодня у меня такое чувство, что в ней есть что-то зловещее. А тебе так не кажется?

— Нет, не кажется. Ну ладно, давай займемся тем, ради чего мы приехали: разберем «имущество» — так, кажется, говорят юристы? — тетушки Ады. Вот столик, о котором я тебе говорил. Он принадлежал дяде Уильяму. Он тебе нравится?

— Прелестный столик. Эпоха Регентства, как мне кажется. Как это мило, что старые люди имеют возможность привезти сюда с собой свои вещи. Кресла мне не нравятся, а вот рабочий столик хорош. Он отлично встанет в уголок около окна, где теперь стоит эта ужасная этажерка.

— Отлично, — кивнул Томми. — Я запишу эти два предмета.

— И картину над камином мы тоже возьмем. Она и сама по себе очень хороша, и, кроме того, я совершенно уверена, что где-то видела этот домик раньше. Ну а теперь давай взглянем на драгоценности.

Они открыли ящичек туалетного столика. Там лежало несколько камей, флорентийский браслет с серьгами и кольцо, в котором было несколько драгоценных камней разного цвета.

— Да, я видела такие кольца, — сказала Таппенс. — Из названия первых букв камней составляется имя. Или слово «дорогая»[152]. Бриллиант[153], изумруд[154], аметист… «дорогая» не получается. Да я и не представляю себе, чтобы кто-нибудь подарил тетушке Аде кольцо, где камни составляли бы слово «дорогая». Рубин, изумруд… беда в том, что неизвестно, с какого конца нужно начинать. Попробую еще раз. Хризолит, рубин, аметист, нефрит, а в середине маленький изумруд. О, теперь все понятно: «храни». Очень мило. Так старомодно и сентиментально. — Она надела кольцо на палец. — Мне кажется, оно понравится Деборе, — размышляла она вслух. — И флорентийский гарнитур тоже. Она обожает викторианские вещи. Сейчас многие увлекаются стариной. Ну а теперь займемся одеждой. Мне кажется, это всегда вызывает мысли о смерти. Ах, вот она, меховая накидка. Это большая ценность. Мне она не нужна. Нет ли кого-нибудь здесь — может быть, кто-то из персонала особенно хорошо относился к тетушке Аде… или у нее были приятельницы среди обитательниц приюта, по-здешнему гостей, — я заметила, что здесь их называют визитерами или гостями. Если такая найдется, будет очень приятно предложить ей накидку. Это настоящий соболь. Спросим мисс Паккард. А остальное пусть отправляется благотворителям. Итак, с одеждой покончено, не так ли? Пойдем отыщем мисс Паккард. Прощайте, тетушка Ада, — громко сказала она, посмотрев на кровать. — Я рада, что мы приезжали повидаться с вами в тот раз. Жаль, что я вам не понравилась, но, если вам доставило удовольствие обращаться со мной так грубо, на здоровье, мне не жалко. Нужно же вам было немного развлечься. А мы вас не забудем. Будем вспоминать, глядя на столик дяди Уильяма.

Они пошли искать мисс Паккард. Томми пообещал распорядиться, чтобы за обоими столиками — и письменным и рабочим — приехали и доставили к ним. Он также обещал договориться с местными аукционистами относительно продажи остальной мебели. Выбор благотворительного общества, которое может заинтересоваться платьями и другой одеждой, он предоставляет мисс Паккард, если это ее не слишком затруднит.

— Вы никого не знаете, кто пожелал бы иметь соболью накидку? — спросила Таппенс. — Это великолепная вещь. Может быть, кто-нибудь из ее близких приятельниц? Или сестра, которая была особенно внимательна к тетушке Аде?

— Очень мило, что вы об этом подумали, миссис Бересфорд. Боюсь, что у мисс Фэншо не было близких друзей среди наших визитеров, а вот мисс О'Киф, одна из наших сестер, очень заботливо за ней ухаживала, много для нее делала, всегда была тактична и ласкова с ней. Мне кажется, она будет довольна и почтет за честь получить такой подарок.

— Да, кстати, эта картина, что висит на стене, — сказала Таппенс. — Я бы хотела ее взять, но, возможно, та дама, которой она принадлежала раньше, захочет получить ее назад. Я думаю, ее следует спросить?

— Прошу меня извинить, миссис Бересфорд, но это невозможно, — возразила мисс Паккард. — Картину подарила миссис Ланкастер, а она больше у нас не живет.

— Не живет? — удивленно спросила Таппенс. — Та самая миссис Ланкастер, которую я видела, когда была у вас в прошлый раз, — у нее седые волосы, зачесанные назад. Она пила молоко в гостиной внизу. Она что, уехала?

— Да. Причем довольно внезапно. Неделю назад за ней приехала ее родственница, некая миссис Джонсон, и увезла ее. Миссис Джонсон совершенно неожиданно вернулась из Африки, где жила последние четыре года. Теперь она может взять миссис Ланкастер к себе и заботиться о ней, поскольку они устроились на постоянное жительство в Англии. Я не думаю, — добавила мисс Паккард, — что миссис Ланкастер так уж хотелось от нас уезжать. Она здесь ко всему привыкла, со всеми подружилась и была вполне счастлива. Бедняжка так огорчалась, чуть не плакала, но что поделаешь? Сама она ничего не могла решать, поскольку за ее пребывание платили Джонсоны. Я высказала предположение, что лучше было бы ее оставить у нас, поскольку она находится здесь уже давно и вполне прижилась в нашем доме.

— Как долго она у вас находилась? — спросила Таппенс.

— По-моему, лет шесть. Да, около шести. И конечно, ей казалось, что здесь ее родной дом.

— Да, — согласилась Таппенс, — это можно понять. — Она нахмурилась, бросила тревожный взгляд на Томми, а потом решительно вскинула голову. — Мне жаль, что она уехала. Когда я с ней разговаривала в тот раз, у меня было такое чувство, что я видела ее и раньше. Ее лицо показалось мне знакомым. А потом я вспомнила, что встречала ее у своей знакомой, некоей миссис Бленкинсоп. И подумала, что когда снова приеду навестить тетушку Аду, то поговорю с ней, чтобы убедиться, что это действительно так. Но, разумеется, если она теперь живет у родных, то ничего не получится.

— Я вполне вас понимаю, миссис Бересфорд. Если кто-то из наших визитеров встречается со старыми друзьями или с теми, кто был знаком с их родными, они очень радуются. Однако я не помню, чтобы она когда-нибудь упоминала фамилию Бленкинсоп, впрочем, это, конечно, было маловероятно.

— Не могли бы вы мне немного рассказать о ней — кто ее родственники и как она сюда попала?

— Здесь особенно рассказывать нечего. Как я уже сказала, лет шесть назад мы получили письмо от миссис Джонсон, в котором она расспрашивала о нашем доме, а потом приехала сама. Она сказала, что слышала о «Солнечных горах» от приятельницы, и хотела подробнее узнать об условиях и осмотреть наше заведение. А потом уехала. Через неделю, а может быть, через две мы получили письмо от адвокатской фирмы из Лондона, в котором наводились дополнительные справки. И наконец они снова написали, спрашивая, не можем ли мы принять к себе миссис Ланкастер; в письме сообщалось, что мистер и миссис Джонсон привезут ее примерно через неделю, если есть свободные места. Место у нас, к счастью, оказалось, и супруги Джонсон привезли миссис Ланкастер сюда. Дом ей понравился, так же как и комната, в которую мы собирались ее поместить. Миссис Джонсон сказала, что миссис Ланкастер хотела бы привезти с собой кое-какие вещи. Я, конечно, согласилась, у нас многие так делают и чувствуют себя гораздо лучше среди знакомых вещей. Итак, все устроилось ко всеобщему удовольствию. Миссис Джонсон объяснила, что миссис Ланкастер — родственница ее мужа, правда не слишком близкая, но они очень за нее беспокоятся, поскольку сами они уезжают в Африку — насколько я помню, в Нигерию, где ее муж получил место и где они собираются пробыть несколько лет. Таким образом, миссис Ланкастер уже не сможет жить у них, и они хотят устроить ее в таком месте, где ей будет хорошо, где она будет чувствовать себя счастливой. Судя по тому, что они слышали о нашем приюте, он им вполне подходит. Таким образом, все устроилось, и миссис Ланкастер стала жить у нас.

— Понятно.

— Здесь все ее полюбили. Она была немножко… ну, вы понимаете, что я хочу сказать… чуточку не в себе. Постоянно что-то забывала, путала, не могла вспомнить фамилии и адреса.

— Она получала письма? — спросила Таппенс. — Ну, из-за границы или из Англии?

— Мне кажется, что миссис Джонсон писала раза два из Африки, но только в первый год. Знаете ли, родственные связи слабеют, в особенности если люди уезжают в другую страну, где совсем другая жизнь, да они и раньше-то были не слишком близки. Дальняя родня, они считали себя обязанными о ней заботиться только из чувства долга. Все финансовые дела осуществлялись через поверенного, мистера Экклза, представляющего очень известную и уважаемую фирму. Нам и до этого приходилось иметь с ними дело, так что они знали о нас, а мы — о них. Однако мне кажется, что у миссис Ланкастер почти не осталось ни друзей, ни родных, так что она не получала писем и почти никто никогда не приезжал ее навестить. Только раз, примерно через год, к ней приехал один очень приятный молодой человек. Мне кажется, он не был с ней знаком, а просто служил вместе с мистером Джонсоном в колониях. Похоже, он приехал с одной-единственной целью — убедиться в том, что ей хорошо живется.

— А после этого, — высказала Таппенс свое предположение, — о ней все забыли.

— Боюсь, что это именно так, — согласилась мисс Паккард. — Печально, не правда ли? Однако это скорее правило, чем исключение. К счастью, большинство наших гостей обзаводятся новыми друзьями уже здесь, в приюте. Находят людей, у которых похожие вкусы или общие знакомые, и все устраивается. Мне кажется, они даже не помнят о своей прошлой жизни.

— Некоторые из них, — сказал Томми, — немного… — Он замялся, пытаясь подобрать подходящее слово. — Немного… — Он поднес руку ко лбу, но потом отдернул. — Я не хочу сказать, что…

— О, я прекрасно вас понимаю, — кивнула мисс Паккард. — Мы не берем больных или психически ненормальных, однако среди наших гостей встречаются так называемые пограничные случаи. Я имею в виду людей, страдающих старческим слабоумием: они не могут себя как следует обслуживать, или же у них появляются фантазии и всякие причуды. Иногда они воображают себя великими людьми. Все это совершенно безобидно. У нас две Марии-Антуанетты, одна из них постоянно говорит о Малом Трианоне и без конца пьет молоко, которое, по-видимому, ассоциируется у нее с этим местом. А еще одна наша гостья вообразила, что она Мария Кюри и что это она открыла радий. Она всегда с большим интересом читала газеты, в особенности обо всем, что касается атомной бомбы и научных открытий. А потом всем рассказывала, что это они с мужем положили начало опытам, а опыты привели к открытиям. Вполне безобидные фантазии, однако они доставляют старушкам удовольствие, и те совершенно счастливы. Эти мании длятся не вечно. Наши старушки не все время воображают себя Марией-Антуанеттой или мадам Кюри. Обычно на них находит раза два в месяц. А потом им, наверное, надоедает играть столь ответственную роль. Но чаще всего они страдают потерей памяти — забывают все на свете. Не помнят даже, кто они такие. Или начинают говорить, что забыли что-то очень важное, но не помнят, что именно. И все в таком духе.

— Понимаю, — сказала Таппенс. С минуту поколебавшись, она продолжала: — Миссис Ланкастер… вот она говорила о камине. Она имела в виду тот камин, что находится в гостиной, или просто камин, все равно какой?

Мисс Паккард посмотрела на нее с удивлением:

— Камин? Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Она толковала мне что-то, но я тоже не очень поняла. Возможно, у нее были неприятные ассоциации, связанные с камином, или же она что-то прочитала, и это ее испугало.

— Возможно.

— Мне все-таки не дает покоя та картина, которую она подарила тетушке Аде, — продолжала Таппенс.

— Право же, тут совсем не о чем беспокоиться, миссис Бересфорд. Думаю, она напрочь забыла о ней. Вряд ли она ее особенно ценила. Просто ей было приятно, что мисс Фэншо ею восхищалась, и она решила ей ее подарить. Уверена, старушка будет рада, что она теперь у вас, поскольку вам она тоже понравилась. Я и сама думала, какая это замечательная вещь, хотя, должна признаться, я мало что понимаю в живописи.

— Вот что мы сделаем: я напишу миссис Джонсон, если вы дадите мне ее адрес, и спрошу, могу ли я взять картину себе.

— Единственный адрес, который у меня есть, — это отель в Лондоне, от нас они поехали туда. Кажется, он называется «Кливленд» — да, «Кливленд-отель», Джордж-стрит, У.I. Они намеревались вместе с миссис Ланкастер пробыть там четыре-пять дней, после чего собирались поехать к родственникам в Шотландию. Я полагаю, в «Кливленд-отеле» имеется адрес, по которому следует пересылать корреспонденцию.

— Благодарю вас. А теперь насчет тетушкиной меховой накидки.

— Я сейчас же пришлю вам мисс О'Киф.

Она вышла из комнаты.

— Ну, знаешь, эта твоя миссис Бленкинсоп… — начал Томми.

Таппенс посмотрела на него с довольным видом.

— Одно из лучших моих изобретений, — перебила она его. — Очень рада, что мне снова удалось ее использовать. Я попыталась придумать какое-нибудь имя и вдруг вспомнила про миссис Бленкинсоп. Забавно, правда?

— Да, давненько все это было. Хватит с нас шпионажа, контршпионажа и тому подобных вещей.

— А мне так жалко. Это былоинтересно — жить в крошечном пансионе, перевоплотившись в другого человека, — я просто начинала верить, что я действительномиссис Бленкинсоп.

— Тебе повезло, что ты благополучно выпуталась из той истории, — заметил Томми. — Мне кажется, как я в свое время тебе и говорил, что ты переигрывала.

— Нет, неправда. Я очень точно ее сыграла. Приятная женщина, несколько глуповатая, целиком поглощенная своими тремя сыновьями.

— Именно об этом я и говорю. Вполне достаточно было бы одного сына. Ни к чему было осложнять дело тремя.

— Но они сделались для меня такими реальными. Дуглас, Эндрю… Боже мой, я забыла, как звали третьего. Прекрасно помню, как все они выглядели, какие у них были характеры, где они служили; а как бесцеремонно я пересказывала содержание писем, которые от них получала!

— Ну, с делами покончено, — прервал ее воспоминания Томми. — Здесь мы больше ничего не узнаем, поэтому забудем о миссис Бленкинсоп. После того как я умру и ты, похоронив меня и поплакав на моей могиле, поселишься в доме для престарелых, настанет самое время для тебя воображать себя миссис Бленкинсоп.

— Довольно скучно играть все время только одну роль, — возразила Таппенс.

— Как ты думаешь, почему старушкам нравится воображать себя Марией-Антуанеттой или мадам Кюри? — спросил Томми.

— Думаю, от скуки. Им просто очень скучно. Если у тебя ослабли ноги, и ты не может больше гулять, или у тебя артрит, и ты не можешь держать в руках спицы, тебе отчаянно хочется как-то себя развлечь, и ты начинаешь воображать себя какой-нибудь знаменитостью и с интересом наблюдаешь, как это у тебя получается. Я их отлично понимаю.

— В этом я совершенно уверен, — кивнул Томми. — Помоги боже тому дому престарелых, в котором ты поселишься. Я уверен, что ты постоянно будешь превращаться в Клеопатру.

— Нет, я не буду изображать известное историческое лицо, — покачала головой Таппенс. — Я буду, например, судомойкой в замке Анны Клевз, которая собирает и разносит разные пикантные сплетни.

Дверь отворилась, и вошла мисс Паккард в сопровождении высокой веснушчатой молодой женщины в форменном платье, которые носили все сестры и сиделки приюта. У нее были густые рыжие волосы.

— Это мисс О'Киф, а это — мистер и миссис Бересфорд. Они хотят вам что-то сказать. Вы меня извините? Меня спрашивает одна из пациенток.

Таппенс, не теряя времени, достала меховую накидку тетушки Ады, при виде которой мисс О'Киф пришла в восторг:

— О, какая изумительная вещь! Для меня она слишком хороша, она понадобится вам самой…

— Нет, право же, мне она не нужна. У меня недостаточно высокий рост. Она годится как раз для такой высокой девушки, как вы. Тетушка Ада тоже была высокого роста.

— О да! Она была очень видная пожилая дама. В молодости она, должно быть, была красавицей.

— Да, вероятно, так оно и было, — неуверенно согласился Томми. — А вот ходить за ней было, наверное, нелегко. Она отличалась весьма тяжелым характером.

— Да, вы совершенно правы. Зато сила духа у нее была, это бесспорно. Ничто не могло ее сломить. К тому же умом ее Бог не обидел. Вы не поверите, как ловко она умела про всех все разузнать.

— Но нрав у нее был нелегкий.

— Да, что верно, то верно. Но ведь самое неприятное, это когда постоянно хнычут и жалуются. А с мисс Фэншо скучать не приходилось. До чего интересные истории рассказывала она о прошлом — например, как однажды она скакала верхом на лошади вниз по лестнице, когда гостила в одном загородном доме. Как вы думаете, это правда?

— Очень похоже на нее, — ответил Томми.

— Никогда не знаешь, можно ли верить всем этим историям, которые рассказывают наши милые старушки. О преступниках, например, которых они разоблачили, — сию же минуту нужно бежать за полицией, а если не побежим, то всем грозит страшная опасность.

— Помню, в последний раз, когда мы здесь были, одна из них говорила, что ее отравили, — сказала Таппенс.

— Ах да, это миссис Локет. Ей это мерещится чуть ли не каждый день. Но она требует вызвать не полицию, а доктора — она просто помешана на докторах.

— А эта… эта маленькая старушка, что постоянно требует какао?..

— Это, должно быть, миссис Моди. Бедняжечка, ее больше нет с нами.

— Вы хотите сказать, что она от вас уехала?

— Нет, она умерла от тромбоза, совершенно внезапно. Она была очень привязана к вашей тетушке, хотя та не слишком ее жаловала — ведь покойница говорила не умолкая.

— А миссис Ланкастер уехала, как я слышала?

— Да, ее забрали родственники. Она так не хотела уезжать, бедняжка.

— А что это за история, которую она мне рассказала о камине в гостиной?..

— Ах, она постоянно что-нибудь рассказывала — о том, что с ней было, и о разных тайнах, которые ей известны.

— Она говорила о каком-то ребенке, которого похитили и убили…

— Удивительно, что только не приходит им в голову. Частенько они черпают сведения из телевизионных передач.

— Вам не тяжело работать в таком месте, среди подобных старушек? Весьма утомительно, должно быть.

— О нет! Я люблю старых людей, потому-то и стала работать по линии гериатрии.

— Вы давно здесь?

— Полтора года. — Она помолчала. — Но через месяц я отсюда ухожу.

— Ах вот как! Почему?

Впервые сестра О'Киф ответила смущенным тоном:

— Понимаете ли, миссис Бересфорд, хочется чего-то новенького.

— Но ведь вам придется заниматься такой же работой?

— О, конечно. — Она взяла соболью накидку. — Еще раз благодарю вас от всей души, приятно будет иметь что-нибудь на память о мисс Фэншо. Она была настоящая леди, немного таких осталось на свете.

Глава 5 СТАРУШКА ИСЧЕЗЛА

I

Вещи тетушки Ады прибыли. Письменный столик водворили на место и походили вокруг, восхищаясь эффектом. Маленький рабочий столик занял место этажерки, которую сослали в дальний угол холла. А картину, изображающую розовый домик, Таппенс повесила над камином у себя в спальне и любовалась ею каждое утро, когда пила чай.

Поскольку ее все еще слегка мучила совесть, она написала письмо, объясняя, как к ней попала эта картина, и добавила, что если миссис Ланкастер пожелает получить ее назад, то пусть немедленно даст о себе знать. Письмо она отправила по адресу: «Кливленд-отель», Джордж-стрит, Лондон, У.1, миссис Джонсон, для передачи миссис Ланкастер.

Ответа она не получила, а через неделю письмо вернулось назад с пометкой: «Имя адресата в отеле не значится».

— Как досадно, — сказала Таппенс.

— Возможно, они провели в отеле всего день или два, — предположил Томми.

— Обычно люди оставляют адрес, по которому следует пересылать письма.

— А ты сделала пометку: «Прошу переслать»?

— Конечно. Я вот что сделаю: позвоню им и спрошу. Они наверняка записали их в книгу для приезжающих.

— Я бы на твоем месте плюнул на эту историю, — сказал Томми. — О чем тут беспокоиться? Уверен, что эта старушенция давно забыла о своей картине.

— Но я все-таки попробую.

Таппенс села к телефону и в скором времени дозвонилась до «Кливленд-отеля».

Через несколько минут она вошла в гостиную, где сидел Томми.

— Очень интересно, Томми. Они никогдатам не останавливались. Ни миссис Джонсон, ни миссис Ланкастер. Им никто не заказывал номера, вообще нет никаких следов того, что они когда-нибудь туда приезжали.

— Я думаю, мисс Паккард перепутала название отеля. Записала второпях, потом потеряла, а запомнила неправильно. Ты же знаешь, такие вещи часто случаются.

— Не думаю, что такое могло бы случиться в «Солнечных горах». Мисс Паккард такая деловая и аккуратная женщина.

— Возможно, они заранее и не заказывали номера, а когда приехали, мест не оказалось. Ты же знаешь, не во всякой гостинице в Лондоне можно сразу же получить номер. Не понимаю, почемуты так беспокоишься.

Таппенс вышла.

Через минуту она вернулась.

— Я знаю, что я сделаю. Позвоню мисс Паккард и узнаю адрес конторы.

— Какой конторы?

— Разве ты не помнишь, она что-то говорила об адвокатской фирме, которая занималась делами миссис Ланкастер, пока Джонсоны были за границей?

Томми, занятый сочинением речи, с которой ему предстояло выступить на конференции, пробормотав себе под нос: «…если же возникнут чрезвычайные обстоятельства, то линия поведения, которую следует принять, должна заключаться…», спросил:

— Как ты думаешь, Таппенс, можно ли здесь сказать: «линия поведения»!

— Ты слышал, что я сейчас сказала?

— Да. Хорошая мысль… Отличная мысль… Великолепная мысль. Так и сделай.

Таппенс вышла, а через секунду просунула голову в дверь:

— Так и напиши: «линия поведения». А что ты вообще-то делаешь?

— Я сочиняю речь, или, если угодно, доклад, который мне нужно будет прочесть на конференции МСОБ, и я бы очень просил мне не мешать.

— Прости.

Таппенс вышла. Томми продолжал писать — зачеркивал и снова писал. Его лицо начало проясняться, поскольку дело спорилось, однако дверь снова отворилась.

— Вот, — объявила Таппенс. — «Партингдейл, Гаррис, Локридж и Партингдейл», Линкольн-Террас, 32, У.К.2. Телефон: Холборн 05-1386. Юрисконсульт фирмы — мистер Экклз. — Она положила перед Томми листок бумаги. — Теперь дело за тобой.

— Ну уж нет! — твердо заявил Томми.

— Все равно тебе придется этим заняться. Ведь тетушка Ада — твоятетка.

— При чем тут тетушка Ада? А миссис Ланкастер вовсе не моя тетка.

— Но ведь речь идет об адвокатах, — настаивала Таппенс. — А с адвокатами должен вести дела только мужчина. Все юристы считают, что женщины дуры, и не обращают внимания…

— Весьма здравая точка зрения, — заметил Томми.

— Ну пожалуйста, Томми, помоги мне. Ты позвони по телефону, а я посмотрю твой доклад и, может, чем-нибудь тебе помогу.

Томми бросил на нее грозный взгляд, однако отправился звонить.

Вернувшись, он объявил:

— Ну, теперь можешь поставить на этом точку.

— Ты говорил с мистером Экклзом?

— Строго говоря, это был некий мистер Уиллз, рабочая лошадка фирмы «Партингдейл, Гаррис, Локридж и Партингдейл». Он вполне в курсе всех дел и разговаривал охотно. Все письма и прочую корреспонденцию следует адресовать хаммерсмитскому отделению банка «Сазерн-Каунтиз», а они уже направят все куда следует. И здесь, позволь тебе сказать, следы обрываются. Банки действительно направляют корреспонденцию куда нужно, но они никогда не скажут тебе адреса и вообще не дадут никакой информации, кто бы ни спрашивал. У них свои правила, и они никогда от них не отступают. Рот у них на замке, совсем как у наших премьер-министров.

— Отлично, я пошлю письмо в банк.

— Ну и посылай, только, ради всего святого, оставь меня в покое, а то я никогда не напишу свой доклад.

— Спасибо тебе, дорогой. Просто не знаю, что бы я без тебя делала. — Она поцеловала его в самую макушку.

— Подхалимка, — проворчал Томми.

II

Только в следующий четверг вечером Томми неожиданно спросил:

— Кстати, ты получила ответ на письмо к миссис Джонсон, которое послала через банк?

— Как мило с твоей стороны, что ты об этом спрашиваешь, — язвительно заметила Таппенс. — Нет, не получила. — И задумчиво добавила: — И не думаю, что когда-нибудь получу.

— Почему же?

— Да тебе ведь это неинтересно, — холодно сказала Таппенс.

— Послушай, Таппенс, я знаю, я был очень занят этой злополучной конференцией МСОБ. Слава богу, она бывает только раз в году.

— Начинается в понедельник, верно? И продлится пять дней…

— Четыре.

— И все вы отправитесь куда-нибудь в глушь, в какой-нибудь суперсекретный роскошный особняк, будете произносить речи, читать доклады и отбирать молодых людей на разные сверхсекретные посты в Европе, а то и еще подальше, предварительно взяв с них клятву о неразглашении. Я забыла, как расшифровывается МСОБ — всюду и везде сплошные сокращения.

— Международный союз по обеспечению безопасности.

— Ничего себе! Просто смешно. И наверняка там у вас повсюду «жучки», все прослушивается, и все прекрасно знают, кто о чем говорит.

— Вполне вероятно, — усмехнулся Томми.

— А тебе это, наверное, ужасно нравится?

— Ну, в известном смысле. Встречаешься, по крайней мере, со старыми друзьями.

— Все они, наверное, старые маразматики. А что, есть какая-нибудь польза от вашей деятельности?

— Бог мой, вот так вопрос! Разве можно на него ответить честно «да» или «нет»?

— А люди там как, ничего? Толковые?

— На этот вопрос я бы ответил «да». Некоторые очень даже.

— А старый Джош по-прежнему там?

— Да, я с ним увижусь.

— Что он сейчас собой представляет?

— Абсолютно глухой, полуслепой, страдает ревматизмом, но ты не поверишь, он всегда все знает, от него ничто не укроется.

— Понятно, — сказала Таппенс. Она задумалась. — Мне бы хотелось поехать туда с тобой.

Томми ответил извиняющимся тоном:

— Надеюсь, ты найдешь чем заняться в мое отсутствие.

— Возможно, — задумчиво проговорила Таппенс.

Муж бросил на нее подозрительный взгляд — с ней постоянно нужно было быть настороже.

— Таппенс, что ты затеваешь?

— Ничего… пока что. Я только размышляю.

— О чем?

— О «Солнечных горах». И о милой старушке, которая пьет молоко и рассказывает страшные истории о мертвых младенцах и каминах. Меня это заинтриговало. Я решила, что расспрошу ее об этом, когда мы в следующий раз приедем к тетушке Аде, но следующего раза не случилось, тетушка умерла. А когда мы снова приехали в «Солнечные горы», миссис Ланкастер… исчезла.

— Ты хочешь сказать, за ней приехали ее родственники и увезли ее? Это не называется «исчезла», это вполне естественно.

— Нет, она исчезла — на письма никто не отвечает, адреса никакого нет, найти его невозможно. Я более чем уверена, что она именно исчезла.

— Но…

Таппенс не дала ему договорить:

— Послушай, Томми, предположим, что совершено то или иное преступление. Все шито-крыто, никто ничего не знает; но предположим, что в семье есть человек, которому что-то известно, причем этот человек — старушка, которая любит поговорить, она постоянно со всеми болтает, и вы начинаете понимать, что это для вас небезопасно. Как ты думаешь, что в этом случае данная особа сделает?

— Подсыплет в суп мышьячку? — весело предположил Томми. — Или стукнет по голове?.. А может быть, столкнет с лестницы?

— Нет, это слишком открыто. Неожиданная смерть вызывает подозрения. Нет, она будет искать более простые пути. И найдет их. Отличный респектабельный дом для старушек из хороших семей. Она туда съездит, назвавшись миссис Джонсон или миссис Робинсон, или поручит это дело какому-нибудь третьему лицу, не вызывающему подозрений, а все финансовые расчеты будет вести через надежную адвокатскую фирму. При случае эта самая миссис Джонсон намекнет, что у ее родственницы бывают странные фантазии, ей мерещатся разные ужасы и она обожает о них говорить, как, впрочем, случается и с другими старушками. Никто не удивится, если она начнет молоть всякую чепуху насчет отравленного молока, будет рассказывать о мертвых младенцах, спрятанных позади камина, об украденных детях — ее никто не станет слушать. Просто скажут себе: эта старая мисс или миссис такая-то опять несет бог знает что. И никто, решительно никто не обратит никакого внимания.

— Если не считать миссис Томас Бересфорд, — заметил Томми.

— Да, ты прав. Я обратила.

— Но почему?

— Сама не понимаю, — задумчиво проговорила Таппенс. — Это как в сказке: щелкни пальцем только раз — до беды дойдет сейчас. Мне вдруг стало страшно. Мне всегда казалось, что «Солнечные горы» — это такое приятное спокойное место, а теперь я вдруг начала сомневаться — иначе никак не скажешь. Мне захотелось узнать побольше. И вот миссис Ланкастер исчезает. Кто-то ее похитил.

— Но зачем бы это стали делать?

— Единственное объяснение, которое приходит мне в голову, — это то, что она становилась все несноснее, с точки зрения родственников, — все больше болтала. А может быть, и другое: вдруг она кого-то узнала? Или ее узнали, или сказали что-нибудь такое, что у нее возникли новые идеи по поводу того, что когда-то случилось. Во всяком случае, по той или иной причине она стала опасной.

— Послушай, Таппенс, все это дело — сплошные «кто-то» или «что-то». Ты напридумывала бог знает что. С какой стати ты занимаешься вещами, до которых тебе нет никакого дела?

— Тебя послушать, так никому ни до чего нет дела, — возразила Таппенс. — Вот и сиди себе спокойно и не волнуйся.

— Оставь в покое эти «Солнечные горы».

— Туда я возвращаться не собираюсь, мне там нечего делать, я узнала все, что мне нужно. Мне кажется, пока старушка находилась там, она была в безопасности. Но я хочу выяснить, где она находится сейчас, я хочу ее найти, пока еще есть время, пока с ней ничего не случилось.

— Господи, да что с ней может случиться?

— Мне даже не хочется об этом думать. Но я напала на след и собираюсь стать Пруденс Бересфорд, частным сыщиком. Помнишь то время, когда нас называли «пара знаменитых детективов»?

— Это я был знаменитым детективом, а ты была мисс Робинсон, моим личным секретарем.

— Ну, не все время. Во всяком случае, именно этим я собираюсь заниматься, пока ты будешь в своем сверхсекретном роскошном особняке развлекаться играми в международный шпионаж. А я займусь делом, которое называется «Спасение миссис Ланкастер».

— Скорее всего, ты обнаружишь, что она цела и невредима.

— Очень на это надеюсь. Буду рада, как никто другой, если окажется именно так.

— Как же ты собираешься приступить к делу?

— Я уже сказала, сначала мне нужно все обдумать. Может быть, дать объявление? Нет, это было бы ошибкой.

— Будь осторожна, — сам не зная почему предостерег ее Томми.

Таппенс не удостоила его ответом.

III

В понедельник утром Альберт, верой и правдой служивший Бересфордам вот уже много лет, бывший, по сути дела, главной опорой их дома с тех самых пор, как его в качестве рыжего мальчишки-лифтера привлекли к борьбе с преступным миром, поставил на тумбочку между двумя кроватями поднос с утренним чаем, раздвинул портьеры, сообщил, что погода отличная, и вышел из комнаты, с достоинством неся свое значительно располневшее тело.

Таппенс зевнула, села на кровати, протерла глаза, налила чашку чаю, бросила в нее ломтик лимона и заметила, что день как будто бы прекрасный, но, впрочем, ничего нельзя сказать наверняка.

Томми со стоном повернулся на другой бок.

— Просыпайся, — сказала Таппенс. — Тебе ведь сегодня нужно кое-куда идти, ты что, забыл?

— О господи! — проворчал Томми. — Действительно нужно.

Он тоже сел и налил себе чаю, бросив одобрительный взгляд на висящую на стене картину.

— Должен тебе сказать, Таппенс, эта картина действительно очень хороша.

— Это от особого освещения — солнце из окна падает на нее сбоку.

— У нее такой мирный вид.

— Я определенно видела этот пейзаж раньше. Очень хотелось бы вспомнить где.

— Не понимаю, какое это имеет значение. Когда-нибудь вспомнишь.

— Когда-нибудьменя не устраивает. Я хочу вспомнить сейчас.

— Но почему?

— Как ты не понимаешь? Это единственный ключ, которым я располагаю. Картина принадлежала миссис Ланкастер…

— Но эти два обстоятельства никак друг с другом не связаны, — перебил ее Томми. — Верно, что картина принадлежала миссис Ланкастер. Но она вполне могла купить ее на выставке, или это сделал кто-нибудь из ее родственников. Вполне возможно, что картину ей просто подарили. Она привезла ее в «Солнечные горы», потому что находила милой. Нет никаких оснований предполагать, что картина как-то связана с миссис Ланкастер лично. Если бы это было так, она не стала бы дарить ее тетушке Аде.

— Но это единственный ключ, который у меня есть, — упрямо повторила Таппенс.

— Такой прелестный мирный домик.

— Все равно я считаю, что он пустой.

— Что ты хочешь сказать, почему пустой?

— Я уверена, что в нем никто не живет. Мне кажется, никто и никогда из этого дома не выходил. Никто не ходил по этому мостику, никто не отвязывал лодку, чтобы взяться за весла и куда-нибудь плыть.

— Ради всего святого, Таппенс! — воскликнул Томми, глядя на жену. — Что это ты напридумывала?

— Мне это пришло в голову в первый же раз, как я увидела картину. Я подумала: «Как, должно быть, приятно жить в таком доме!» И сразу же на ум пришла мысль: «Но там ведь никто не живет, я уверена, что никто». Это показывает, что я видела этот дом раньше. Подожди минутку… подожди… вспоминаю… вспоминаю.

Томми продолжал смотреть на жену.

— Из окна, — пробормотала Таппенс, с трудом переводя дух. — Из окна машины? Нет, угол был бы другой. Или если плыть по каналу… маленький горбатый мостик, розовые стены, два тополя, нет, не два, больше. Боже мой, боже мой! Если бы только вспомнить…

— Полно, Таппенс. Прекрати это.

— Я непременно вспомню.

— Господи! — воскликнул Томми, взглянув на часы. — Я должен спешить. Вечно ты со своими фантазиями. Теперь какая-то картина, пейзаж dejа vu.

Он выскочил из постели и помчался в ванную. Таппенс откинулась на подушки и закрыла глаза, пытаясь восстановить в памяти картину, которая упорно от нее ускользала.

Томми наливал себе вторую чашку кофе, когда она наконец появилась, довольная и торжествующая.

— Вспомнила. Я знаю, где видела этот дом. Из окна вагона, когда ехала в поезде.

— Когда? Куда ты ехала?

— Этого я не знаю. Нужно подумать. Помню, я себе сказала: «Когда-нибудь приеду сюда посмотреть на этот дом». И пыталась разглядеть название следующей станции. Но ты же знаешь нынешние железные дороги. Половины станций просто не существует, так вот следующая, мимо которой мы проезжали, была полуразрушена, там все поросло травой, а вывески с названием вообще не было.

— Где, черт возьми, мой портфель? Альберт!

Начались лихорадочные поиски.

Томми вернулся в столовую, чтобы поспешно попрощаться. Таппенс сидела за столом, задумчиво глядя на яичницу.

— До свидания, — сказал Томми. — И ради бога, Таппенс, перестань совать нос в дела, которые тебя совершенно не касаются.

— Я полагаю, — задумчиво проговорила Таппенс, — что мне придется поездить по разным железнодорожным веткам.

Томми взглянул на нее с некоторым облегчением.

— Прекрасно, — одобрительно сказал он. — Купи сезонный билет. Можно купить такой, по которому за вполне разумную плату объездишь все Британские острова — хоть тысячу миль. Это тебе вполне подходит. Будешь пересаживаться с поезда на поезд и ездить по всем направлениям. Этого тебе хватит на все время, пока меня не будет.

— Передай привет Джошу.

— Непременно, — сказал он и добавил, обеспокоенно взглянув на жену: — Жаль, что тебе нельзя со мной поехать. Смотри не… не натвори каких-нибудь глупостей.

— Ничего подобного я не собираюсь делать.

Глава 6 ТАППЕНС ВЗЯЛА СЛЕД

— О господи! — со вздохом пробормотала Таппенс. — О господи!

Она мрачно огляделась вокруг. Никогда, говорила она себе, никогда она не чувствовала себя такой несчастной. Разумеется, она знала, что ей будет не хватать Томми, однако не предполагала, что будет так без него скучать.

В течение всей их супружеской жизни они почти никогда не расставались на более или менее длительное время. Работая вместе до брака, они называли себя «юными искателями приключений». Им пришлось пережить немало трудных и опасных ситуаций, потом они поженились, у них родилось двое детей, и как раз в то время, когда им стало скучновато и они почувствовали, что молодость уходит, разразилась Вторая мировая война, и они каким-то совершенно невероятным образом оказались втянутыми в дела британской разведки. Эту не совсем обычную пару привлек к делу некий господин, который называл себя «мистер Картер» и перед которым, несмотря на то что он казался незаметным и ничем не примечательным, склонялись все, даже вышестоящие. Их опять ждали приключения, и снова они были вместе, что, к слову сказать, вовсе не входило в планы «мистера Картера». Он привлекал к работе только одного Томми. Но Таппенс, проявив природную изобретательность, сумела подслушать все, что ей было нужно, и когда Томми явился в пансион в прибрежной деревушке под видом некоего мистера Медоуза, то первой, кого он там встретил, была пожилая дама, сидевшая в кресле со спицами в руках. Она одарила его невинным взглядом, и он вынужден был поздороваться с так называемой миссис Бленкинсоп. После этого они работали уже вместе.

Однако, решила Таппенс, на этот раз подобный номер не пройдет. Сколько бы она ни подслушивала, какую бы изобретательность ни проявляла, она никоим образом не может проникнуть в этот сверхсекретный особняк, принять участие во всех хитрых делах МСОБ. «Прямо какой-то закрытый клуб матерых шпионов», — раздраженно подумала она. Без Томми в доме было пусто, она чувствовала себя совсем одинокой. «Что же мне делать? — размышляла она. — Чем бы заняться?»

Впрочем, вопрос этот был чисто риторическим, поскольку она отлично знала, чем собирается заняться, и уже наметила первые шаги. На этот раз речь, конечно, ни в коей мере не шла о разведке, контршпионаже и прочих подобных вещах. И вообще ничего официального. «Пруденс Бересфорд, частный сыщик, — вот что я такое», — сказала себе Таппенс.

Днем, наскоро поев, она разложила на обеденном столе расписания поездов, путеводители, карты и даже свои старые дневники, которые умудрилась разыскать.

В течение последних трех лет (она была уверена, что не раньше) она ехала куда-то на поезде и, выглянув из окна вагона, увидела дом. Но куда же она ехала?

Как и многие люди в наши дни, Бересфорды передвигались в основном на машине. По железной дороге они ездили редко.

Разумеется, они ездили в Шотландию к своей дочери Деборе, но всегда ночным поездом.

Пензанс, место, где они проводили летний отдых. Однако этот маршрут она знала наизусть.

Нет, это был гораздо менее знакомый путь.

Прилежно и старательно Таппенс составила список всех предпринятых ею поездок, среди которых могла оказаться та самая, которую она ищет. Раз или два на скачки, визит в Нортумберленд, два возможных места в Уэльсе, крестины, две свадьбы, распродажа, на которую они ездили, щенки, которых она возила своей приятельнице, занимавшейся разведением собак, — та, как ей помнится, заболела гриппом. Они должны были встретиться на какой-то богом забытой узловой станции, название которой выскочило из памяти.

Таппенс вздохнула. По-видимому, лучше всего последовать совету Томми: купить сезонный билет и действительно проехать по всем наиболее вероятным маршрутам.

В небольшую записную книжечку она внесла кое-какие отрывочные воспоминания, которые могли оказаться полезными.

Вот, например, шляпа. Она забросила шляпу в сетку для вещей. На ней была шляпа, значит, это была свадьба или крестины — уж во всяком случае, не щенки.

И еще одно воспоминание — она скидывает с ног туфли, очевидно, у нее устали или болели ноги. Да… совершенно точно… она посмотрела на розовый домик, сбрасывая в этот момент с ног туфли, потому что у нее разболелись ноги.

Итак, это было какое-то светское мероприятие, на которое они ехали или с которого возвращались… конечно, возвращались… ведь ноги болели оттого, что ей пришлось долго стоять в новых туфлях. А какая на ней была шляпа? Это может помочь. С цветами — летняя шляпа, подходящая для свадьбы, или же бархатная, зимняя?

Таппенс занималась тем, что выписывала необходимые данные из расписаний разных железнодорожных веток, когда вошел Альберт, чтобы спросить, что она желает на ужин и что нужно заказать мяснику и бакалейщику.

— Я думаю, что в ближайшие дни меня не будет дома, — ответила Таппенс. — Так что ничего заказывать не нужно. Мне необходимо кое-куда съездить.

— Может быть, вам приготовить бутербродов?

— Пожалуй. С ветчиной или еще с чем-нибудь.

— С яйцом? С сыром? А еще у нас в холодильнике стоит открытая банка с паштетом. Его давно пора съесть.

Это предложение было не слишком заманчивым, однако Таппенс сказала:

— Хорошо, так и сделайте.

— А как быть с письмами? Нужно их пересылать?

— Я даже не знаю, куда поеду.

— Все ясно, — отозвался Альберт.

Приятно иметь дело с Альбертом, он не задает лишних вопросов, ему ничего не нужно объяснять.

Альберт вышел, а Таппенс вернулась к своим планам. Она должна вспомнить светское мероприятие, при котором необходима была шляпа и нарядные туфли. К сожалению, все, которые она припомнила, располагались на разных железнодорожных линиях. На одну свадьбу они ездили по южной дороге, на другую — в Восточную Англию. А крестины были на севере, в Бедфорде.

Если бы только ей удалось вспомнить, какой был пейзаж… Она сидела с правой стороны, у правого окна. На что она смотрела перед тем, как они подъехали к каналу? Что это было? Лес? Деревья? Фермы? Или какие-то постройки вдалеке?

Напряженно стараясь это вспомнить, она подняла голову и нахмурилась, увидев вернувшегося Альберта. Откуда ей было знать в тот момент, что Альберт, который стоял перед ней, требуя внимания, был ни больше ни меньше как ниспослан ей свыше.

— Ну что там еще, Альберт?

— Дело в том, что, если вас завтра не будет дома…

— И послезавтра тоже, а возможно…

— Вы не возражаете, если я попрошу дать мне выходной день?

— Нисколько. Пусть будет выходной.

— У нас заболела Элизабет, у нее сыпь. Милли предполагает, что это корь.

— О господи! — Милли — это жена Альберта, а Элизабет — их младшая дочь. — Разумеется, Милли хочет, чтобы вы были дома.

Альберт жил в маленьком домике в нескольких кварталах от Бересфордов.

— Не совсем так… Когда у нее столько дел, она предпочитает, чтобы меня дома не было, говорит, я путаюсь у нее под ногами. Речь идет о старших детях, их нужно было бы увезти из дому.

— Конечно, надо, чтобы они не заразились.

— Ну, знаете, мне кажется, лучше, чтобы ребенок переболел, да и дело с концом. Чарли уже болел, и Джин тоже. Но, во всяком случае, я хотел бы взять выходной. Вы не возражаете?

Таппенс заверила его, что не возражает.

Что-то, однако, шевельнулось в глубине ее сознания — какая-то важная ассоциация. Корь… Конечно же, корь. Что-то связанное с корью.

Почему, каким образом этот дом на канале связан с корью?..

Конечно же, это Антея! Антея — крестница Таппенс, а ее дочь Джейн закончила свой первый семестр в школе-интернате. Должен был состояться праздник «Раздача наград», и Антея позвонила ей, Таппенс, и рассказала, что ее младшие подхватили корь, у них сыпь; оставить их дома не с кем, а Джейн будет так огорчена, если никто не приедет на праздник, — не может ли поехать Таппенс?..

И Таппенс ответила: конечно, у нее нет никаких определенных планов. Она поедет в школу, возьмет Джейн и свезет ее куда-нибудь, накормит обедом, а потом они вернутся в школу и будут смотреть спортивные состязания и принимать участие в других развлечениях. К тому же там будет специальный школьный поезд.

Все вернулось, она все вспомнила с необычайной отчетливостью, даже платье, которое на ней было, — легкое летнее платье с васильками!

Дом она видела на обратном пути.

На пути туда она всю дорогу читала журналы, которые купила на вокзале, а на обратном пути читать было нечего, и она смотрела в окно, пока не задремала, утомившись от событий этого дня и от того, что отчаянно болели ноги.

Когда она проснулась, поезд шел вдоль канала. Местность была довольно лесистая, иногда встречались мостики, вилась лента дороги, мелькали отдаленные фермы; но населенные пункты не попадались.

Поезд стал замедлять ход без всякой видимой причины — вероятно, был закрыт светофор. Дернувшись, он остановился возле горбатого мостика, перекинутого через канал, — канал, похоже, был заброшен, им больше не пользовались. На другом берегу, совсем рядом с водой, стоял дом. Таппенс тогда подумала, что никогда не видела ничего прелестнее этой картины: милый аккуратный домик, освещенный золотыми лучами предвечернего заходящего солнца.

Вокруг не было видно ничего живого — ни собаки, ни скотины. Ставни, однако, не были закрыты. В доме, вероятно, жили, но в данный момент там никого не было.

«Надо навести справки насчет этого дома, — подумала Таппенс. — Как-нибудь приехать сюда и взглянуть на него. Именно в таком доме мне хотелось бы жить».

Поезд дернулся и медленно двинулся дальше.

«Нужно будет посмотреть название близлежащей станции, — решила Таппенс, — чтобы знать, где находится этот дом».

Однако поблизости никакой станции им так и не попалось. В то время на железной дороге проводилась реконструкция — какие-то станции закрывались, в некоторых случаях даже сносились постройки, а заброшенные платформы зарастали травой. Поезд продолжал идти вперед — двадцать минут, полчаса, однако не было видно никаких ориентиров. Только вдалеке, среди полей, виднелся шпиль сельской церкви.

Потом они проезжали по заводскому району — высокие трубы, ряд типовых жилых домов. А затем снова пошли поля.

«Как будто бы этот дом мне просто приснился! — подумала Таппенс. — А может быть, действительно я видела его во сне? Сомневаюсь, что мне когда-нибудь случится сюда вернуться, чтобы еще раз на него посмотреть, — слишком сложно. Но все-таки очень жаль. Возможно… Может быть, когда-нибудь я его еще увижу — чисто случайно».

И она о нем забыла и не вспоминала до тех пор, пока не увидела висящую на стене картину, которая воскресила забытые воспоминания.

И вот теперь, благодаря случайному слову, оброненному Альбертом, все наконец прояснилось.

Впрочем, говоря по правде, говорить о конце было рано: настоящие поиски только начинались.

Таппенс выбрала три карты, путеводитель и разные другие материалы.

Она уже приблизительно знала, где нужно искать. Большим крестом пометила школу, в которой училась Джейн, — школа находилась на боковой ветке. Она, должно быть, спала, когда поезд с этой боковой ветки перешел на главную.

Район поиска оказался довольно большим: к северу от Медчестера, к юго-востоку от Маркет— Бейзинга — небольшого городка, который тем не менее является крупной узловой станцией, и, вероятно, к западу от Шейлборо.

Она возьмет машину и выедет рано утром.

Таппенс прошла в спальню и стала смотреть на картину, висящую над камином.

Да, сомнений нет. Именно этот дом она видела из окна вагона три года тому назад. Дом, который собиралась непременно когда-нибудь посмотреть вблизи.

Это когда-нибудь наступило. Оно будет завтра.