Они вышли из театра и с удовольствием вдохнули свежий ночной воздух. Внизу, у дороги, сияли огни ресторана. На склоне холма был еще один ресторан, поменьше. Цены в них немного различались, но и здесь и там были высоки. Рената была в вечернем платье из черного бархата, сэр Стэффорд Най — в смокинге и белом галстуке.
— Весьма примечательная публика, — негромко заметил Стэффорд Най своей спутнице, — состоятельная и практически одна молодежь. Вот уж не подумал бы, что им по карману такие дорогие билеты.
— О, это совсем нетрудно устроить.
— Что-то вроде субсидии для цвета молодежи?
— Да.
Они направились к ресторану на вершине холма.
— У нас ведь только час на обед?
— Формально — час, на самом деле — час с четвертью.
— Эта аудитория, — продолжал сэр Стэффорд Най, — большинство из присутствующих — даже, я бы сказал, почти все — истинные любители музыки.
— Большинство — да. Видите ли, это важно.
— Что именно?
— Чтобы восторг был искренним, и в том, и в другом.
— Я вас не понимаю.
— Поймите, те, кто прибегает к насилию и осуществляет его на практике, должны любить насилие, должны его жаждать и стремиться к нему. Восторг должен проявляться в каждом движении, нужно с восторгом рубить, крушить, уничтожать. И то же самое — в музыке. Слух должен наслаждаться каждым мгновением гармонии и красоты. В этой игре не должно быть фальши.
— Разве это совместимые вещи? Вы хотите сказать, что можно соединить насилие с любовью к музыке, с любовью к искусству?
— Конечно, это не всегда просто, но вполне возможно. На это способны многие. Конечно, надежнее, если в этом нет необходимости.
— Лучше проще, как сказал бы наш толстый друг мистер Робинсон? Пусть меломаны любят музыку, пусть сторонники насилия наслаждаются насилием — вы это имеете в виду?
— Пожалуй, да.
— Вы знаете, мне здесь все очень нравится, включая те два концерта, на которых мы присутствовали. Правда, не вся музыка мне понравилась, видимо, я не вполне современен в своих пристрастиях, а вот костюмы показались мне весьма интересными.
— Вы говорите о сценических костюмах?
— Нет, нет, вообще-то я имел в виду публику. Мы с вами — старомодные консерваторы, вы, графиня, — со своим вечерним платьем, я — со своими фалдами и белым галстуком. Не очень-то удобная одежда. Зато другие зрители — в шелках и бархате, гофрированные мужские рубашки, пару раз я заметил настоящее кружево, плюш, меха, роскошные предметы авангарда, потрясающие наряды XIX века или, даже можно сказать, елизаветинских времен или картин Ван Дейка.
— Да, вы правы.
— И все же я ни на шаг не приблизился к пониманию того, что все это означает. Я ничего не выяснил и ничего не обнаружил.
— Наберитесь терпения. Это роскошный спектакль, которого хочет, просит и требует молодежь и который поставлен специально для нее…
— Кем?
— Нам пока неизвестно, но мы непременно это узнаем.
— Меня весьма радует ваша уверенность.
Они вошли в ресторан и сели за столик. Еда была вкусной, хоть и без особых изысков. Несколько раз к ним подходили люди. Двое знакомых сэра Стэффорда Ная выразили ему свое удивление и радость по поводу столь неожиданной встречи. Круг общения Ренаты был шире, поскольку у нее оказалось много знакомых среди иностранцев: хорошо одетые женщины, пара мужчин, немцев или австрийцев, решил Стэффорд Най, пара американцев. Разговоры были короткими и сумбурными — стандартные фразы: откуда приехали, куда потом собираются, как понравилась музыка. Все спешили, поскольку перерыв на обед был довольно коротким.
Они вернулись в зал послушать два финальных произведения: симфоническую поэму «Дезинтеграция в радости» молодого композитора Солуконова, а затем — торжественное великолепие марша Мейстерзингеров.
Когда они вышли из театра, была уже ночь; автомобиль, арендованный ими на целый день, ждал, чтобы отвезти их в небольшой, но первоклассный отель. Стэффорд Най пожелал Ренате доброй ночи, в ответ она негромко сказала:
— В четыре утра. Будьте готовы.
Она вошла в свою комнату и закрыла за собой дверь; он пошел в свою.
Ровно без трех минут четыре следующего утра в его дверь тихонько поскреблись. Готовый к выходу, он открыл дверь.
— Машина ждет, — сказала она. — Идемте.
Они позавтракали в маленькой гостинице в горах. Погода была ясной, горы прекрасны. Порой Стэффорд Най задавался вопросом: что же, черт возьми, он здесь делает? Он все меньше и меньше понимал свою спутницу. Она почти все время молчала. Он поймал себя на том, что разглядывает ее профиль. Куда она его везет? Какая у нее на самом деле цель? Наконец, когда солнце уже заходило, он осведомился:
— Можно спросить, куда мы едем?
— Спросить можно.
— Но вы не ответите?
— Я могла бы ответить. Я могла бы вам что-то рассказать, но к чему это? Мне кажется, что если вы приедете туда, куда мы направляемся, не получив прежде от меня разъяснений, которые все равно покажутся вам бессмысленными, то ваши первые впечатления будут гораздо сильнее и значительнее.
Он внимательно посмотрел на нее. На ней была отделанная мехом твидовая куртка, явно по последней иностранной моде, — идеальная одежда для путешествий.
— Мэри-Энн… — задумчиво произнес он, и в его голосе прозвучал вопрос.
— Не сейчас, — ответила она.
— Ага. Вы все еще графиня Зерковски.
— В настоящий момент я все еще графиня Зерковски.
— Вы здесь у себя дома?
— Да, более или менее. Я здесь выросла. Мы каждый год осенью приезжали и подолгу жили в замке, это не очень далеко отсюда.
Он улыбнулся и произнес задумчиво:
— Какое прелестное слово «замок», звучит так внушительно.
— Да нет, у замков сейчас довольно жалкий вид. Они почти все в полуразрушенном состоянии.
— Это же страна Гитлера, не правда ли? Мы ведь недалеко от Берхтесгадена?
— Он вон там, дальше, на северо-востоке.
— Скажите, а ваши родственники и друзья приняли Гитлера, поверили в него? Может быть, мне не стоило спрашивать?
— Они не одобрили ни его самого, ни его идеи, но говорили: «Хайль Гитлер». Они смирились с тем, что произошло в их стране, а что еще им оставалось делать? Что вообще можно было сделать в то время?
— Кажется, мы едем к Доломитам?
— Какое это имеет значение, где мы и куда мы едем?
— Да, но мы же совершаем путешествие с познавательной целью?
— Да, но предметом нашего интереса является не география. Мы едем навестить некую персону.
— У меня такое чувство, — Стэффорд Най взглянул вверх, на вздымающиеся до небес горы, — будто мы собираемся посетить хозяина гор.
— Вы хотите сказать, хозяина ассасинов, который держал своих людей на наркотиках, чтобы они с чистым сердцем умирали за него, чтобы убивали, зная, что их тоже убьют, но веря, что после этого они сразу же попадут в мусульманский рай и там будут прекрасные женщины, гашиш и эротические грезы — абсолютное и бесконечное блаженство. — Помолчав минуту, она добавила: — Вожди! Похоже, они были всегда — люди, которые обретают такую власть над людьми, что те готовы за них умереть. Не только мусульмане, христиане тоже шли на смерть.
— Святые великомученики? Лорд Олтемаунт?
— Почему вы о нем вспомнили?
— В тот вечер он мне вдруг представился именно таким, словно высеченным из камня, — святым в каком-нибудь соборе XIII века.
— Может быть, одному из нас придется погибнуть, а может, и не одному.
Он собрался было что-то сказать, но она его остановила:
— Иногда я думаю еще вот о чем. Стих Нового Завета — по-моему, от Луки. На тайной вечере Христос говорит своим ученикам: «Истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня». Весьма вероятно, что один из нас окажется предателем.
— Вы допускаете такую возможность?
— Я в этом почти уверена. Кто-то, кого мы знаем и кому доверяем. А вечером он ложится спать, и ему снятся не святые муки, а тридцать сребреников, и, просыпаясь, он ощущает в своей ладони их тяжесть.
— Страсть к деньгам?
— Больше уместно слово «честолюбие». Как распознать дьявола? Дьявол выделяется в толпе, возбуждает других людей, выпячивается и ведет себя как вождь. — Помолчав немного, она продолжала задумчивым тоном: — У меня была приятельница, находившаяся на дипломатической службе, она как-то рассказывала одной немке, как ее потрясла мистерия о страстях Господних, которую она видела в Обераммергау, а немка ей презрительно ответила: «Вы не понимаете. Нам, немцам, не нужен никакой Иисус Христос! Здесь, с нами, наш Адольф Гитлер, и его величие превосходит любого Иисуса, который когда-либо жил на земле». Это была довольно милая, обыкновенная женщина, но она искренне так считала. И огромная масса людей думала так же. Гитлер завораживал слушателей, и они с готовностью приветствовали садизм, газовые камеры и пытки гестапо. — Она передернула плечами и уже своим обычным тоном добавила: — И все же странно, что вы сказали то, что сказали.
— Что именно?
— Про хозяина горы, предводителя ассасинов.
— Вы хотите сказать, что здесь и вправду есть хозяин горы?
— Ну, не хозяин, но, возможно, хозяйка.
— Хозяйка горы? Какая она?
— Вечером увидите.
— А что мы делаем вечером?
— Выходим в свет.
— Похоже, вы уже давно не были Мэри-Энн.
— Вам придется подождать, пока мы снова не отправимся куда-нибудь самолетом.
— Думаю, с точки зрения нравственности очень плохо жить так высоко.
— Вы про общество?
— Нет, я про географию. Когда живешь в замке на вершине горы и смотришь на мир сверху вниз, то невольно начинаешь презирать обычных людей, не правда ли? Ты выше всех, ты велик! Так себя чувствовал в Берхтесгадене Гитлер, и, наверное, похожее ощущение испытывают многие альпинисты, поднимаясь на вершины и глядя сверху на тех, кто остался в долинах.
— Сегодня вы должны быть осторожны, — предупредила Рената, — нам предстоит весьма рискованное предприятие.
— Вы дадите какие-нибудь инструкции?
— Вы раздражены. Вы недовольны нынешними порядками. Вы — мятежник, но только в душе. Справитесь с этой ролью?
— Можно попытаться.
Природа вокруг становилась все более дикой. Их большой автомобиль петлял по дороге, проезжая мимо горных селений, иногда вдали сверкали огни, отражаясь в реке, и блестели шпили колоколен.
— Куда мы едем, Мэри-Энн?
— В орлиное гнездо.
Машина повернула еще раз и выехала на лесную дорогу. Несколько раз Стэффорд Най вроде бы заметил мелькнувшего среди деревьев оленя или какое-то другое животное. Иногда попадались вооруженные люди в кожаных куртках, наверное лесники. И наконец их взору открылся громадный замок на скале. Отчасти он был разрушен, однако большая его часть была отремонтирована и восстановлена. Замок казался огромным и величественным, он был символом ушедшей власти, пронесенной через минувшие века.
— Раньше здесь было великое герцогство Лихтенштольц. Замок построил великий герцог Людвиг в 1790 году, — сказала Рената.
— Кто живет здесь теперь? Нынешний великий герцог?
— Нет, с ним давно разделались.
— Тогда кто же здесь живет?
— Некто, у кого есть власть, — ответила Рената.
— Деньги?
— Да, и очень много.
— Нас встретит мистер Робинсон, который примчался сюда самолетом, чтобы нас поприветствовать?
— Уверяю вас, вот уж кого вы здесь не встретите — так это мистера Робинсона.
— Жаль, — заметил Стэффорд Най. — Мне он нравится. Довольно сильная личность, правда? Кто он на самом деле, откуда он?
— Вряд ли кто-нибудь знает точно, все говорят разное. Одни считают его турком, другие — армянином, третьи — голландцем, четвертые — просто англичанином. Болтают, что его мать была черкесской рабыней, русской великой герцогиней, индийской принцессой и тому подобное. Никто ничего не знает. Мне как-то говорили, что его мать — некая мисс Маклеллан из Шотландии. Думаю, это более вероятно.
Они подъехали к высокому портику. По ступеням сошли два лакея в ливреях и нарочито глубокими поклонами приветствовали гостей. Многочисленные чемоданы унесли в дом: у них с собой было изрядное количество вещей. Стэффорд Най вначале удивлялся, зачем ему велено столько всего брать с собой, но теперь уже начинал понимать, что эти вещи могут понадобиться: например, уже сегодня вечером. Он спросил об этом свою спутницу, и та подтвердила его догадку.
Они встретились перед ужином, когда прозвучал громкий звук гонга. В холле сэр Стэффорд остановился и подождал, пока она спустится к нему по ступеням. Сейчас на ней был тщательно продуманный вечерний наряд: темно-красное бархатное платье, рубиновое ожерелье на шее и рубиновая тиара на голове. Явился лакей и проводил их к парадным дверям. Распахнув их, он объявил:
— Графиня Зерковски, сэр Стэффорд Най.
«Ну вот мы и здесь; надеюсь, мы выглядим как надо», — мысленно сказал себе сэр Стэффорд Най.
Он опустил взгляд и с удовлетворением посмотрел на сапфировые с бриллиантами запонки на своих манжетах, потом поднял глаза и чуть не ахнул: он ожидал увидеть что угодно, только не это. Перед ним был огромный зал в стиле рококо: стулья, диваны, портьеры — сплошная парча и бархат. Стены увешаны картинами, и, как любитель живописи, он почти сразу же узнал среди них бесценные полотна работы Сезанна, Матисса и, по-видимому, Ренуара.
В массивном, похожем на трон кресле восседала огромная женщина. Женщина-кит, подумал Стэффорд Най, никакое другое сравнение тут не подошло бы. Громадная, заплывшая жиром. Двойной, тройной — даже четверной подбородок. На ней было платье из ярко-оранжевого атласа, на голове — замысловатая, похожая на корону тиара из драгоценных камней. Руки, лежавшие на бархатных подлокотниках кресла, тоже были огромными: крупные, толстые руки с крупными, толстыми, бесформенными пальцами. На каждом пальце — кольцо, а в каждом кольце — огромный драгоценный камень: рубин, изумруд, сапфир, бриллиант, какой-то незнакомый бледно-зеленый камень, наверное хризопраз, желтый камень — то ли топаз, то ли бриллиант. Она ужасна, думал он. Лицо — огромная, белая, изрезанная бороздами, лоснящаяся масса жира, из которой, словно изюминки из большой булки, выглядывали два маленьких черных глаза. Очень умные глаза, они смотрели на мир, оценивая его, оценивая сэра Стэффорда, но не Ренату, заметил он. Ренату она знает. Рената оказалась здесь по вызову, по договоренности — как вам будет угодно. Ренате приказали доставить его сюда. «Зачем?» — подумал он. Он не знал зачем, но был уверен, что ей приказано было это сделать. Именно на него смотрела эта женщина; его она оценивала, о нем составляла суждение. То ли он, что ей нужно? Или, лучше сказать, то ли он, что заказал клиент?
Придется постараться выяснить, что именно ей нужно на самом деле, подумал он. Придется постараться как следует, иначе… Иначе он вполне мог представить себе, как она поднимает жирную, унизанную кольцами руку и приказывает одному из этих рослых, мускулистых лакеев: «Уберите его и сбросьте с крепостной стены». «Это нелепо, — думал Стэффорд Най. — Такого в наше время просто не бывает. Где я? В каком параде, в каком маскараде или театральном представлении я участвую?»
— Ты очень пунктуальна, дитя мое.
Это был хриплый, астматический голос, в котором когда-то звучала сила и, может быть, даже красота. Но все это осталось в прошлом. Рената шагнула вперед и присела в легком реверансе. Она взяла жирную руку и запечатлела на ней вежливый поцелуй.
— Разрешите представить вам сэра Стэффорда Ная. Графиня Шарлотта фон Вальдхаузен.
Жирная рука протянулась к нему, он склонился над ней в иностранной манере и вдруг услышал слова, которые его удивили:
— Я знаю вашу двоюродную тетушку.
Он не смог скрыть своего изумления и, увидев, что ее это позабавило, понял, что именно на такую реакцию она и рассчитывала. Она рассмеялась довольно странным, скрипучим смехом:
— Точнее, я когда-то ее знавала. Прошло много-много лет с тех пор, как мы виделись. Мы были вместе в Швейцарии, в Лозанне, еще девчонками. Матильда. Леди Матильда Болдуин-Уайт.
— Какую приятную новость я ей привезу, — сказал Стэффорд Най.
— Она старше меня. Здорова ли?
— Для ее возраста у нее вполне хорошее здоровье, хотя жалуется на артрит и ревматизм. Она живет в уединении, в деревне.
— Ну да, все это возрастные болезни. Ей следует колоть прокаин — его назначают все здешние врачи. Он дает хорошие результаты. Она знает, что вы поехали ко мне с визитом?
— Полагаю, она не имеет об этом ни малейшего представления, — отвечал сэр Стэффорд Най. — Ей только было известно, что я еду сюда на фестиваль современной музыки.
— Надеюсь, концертный зал вам понравился?
— О, необыкновенно! Настоящий дворец для проведения музыкальных фестивалей.
— Один из лучших. Ха! Старый концертный зал в Бэйрете не идет ни в какое сравнение с ним! Знаете, сколько денег ушло на его постройку? — Она назвала сумму в несколько миллионов марок.
У сэра Стэффорда захватило дух, но ему не было необходимости это скрывать. Она осталась довольна произведенным эффектом:
— Умный, сметливый человек с деньгами способен сделать все, что угодно! Создать нечто поистине замечательное.
Последние слова она произнесла с наслаждением, причмокнув губами, и этот звук показался ему противным и в то же время зловещим.
— Я это заметил, — сказал он, оглядывая стены.
— Вы любите живопись? Да, я вижу, что любите. Вот там, на восточной стене, — лучший Сезанн из всех, существующих в мире. Некоторые говорят, что — ах, я забыла название — тот, что в музее «Метрополитен» в Нью-Йорке, будто бы лучше. Гнусная ложь! Лучший Матисс, лучший Сезанн, лучшие полотна всей той великой школы живописи здесь, в моем горном дворце.
— Он удивителен, — сказал сэр Стэффорд. — Совершенно удивителен.
Принесли напитки. Хозяйка горы, заметил Стэффорд Най, ничего не пила. Может быть, подумал он, при своих габаритах опасается, как бы не подскочило давление.
— А где вы встретили это дитя? — спросила она.
Может быть, это ловушка? Он не знал, но решил рискнуть.
— В американском посольстве, в Лондоне.
— Ах да, я ведь слышала. А как поживает — ах, я забыла, как ее зовут, — Милли-Джин, наша южная наследница? Хороша, как по-вашему?
— Весьма очаровательна. В Лондоне она имеет большой успех.
— А этот унылый Сэм Кортман, посол Соединенных Штатов?
— Несомненно, он очень здравомыслящий человек, — вежливо ответил Стэффорд Най.
Она хихикнула:
— А вы тактичны, не правда ли? Ну что ж, он неплохо преуспевает. Делает все, что ему говорят, как и подобает всякому хорошему политику. К тому же быть послом в Лондоне весьма приятно. Это Милли-Джин его туда пристроила. С ее туго набитым кошельком она могла обеспечить ему посольство в любой стране. Ее отец владеет половиной нефти в Техасе, у него земли, золотые прииски и еще куча всего. Отменно безобразный мужлан… А как выглядит она? Нежная маленькая аристократка, ничего вульгарного, никакой кричащей роскоши. Очень умно с ее стороны, не правда ли?
— Некоторым и притворяться не нужно, — заметил сэр Стэффорд Най.
— А вы? Вы не богаты?
— К сожалению.
— Министерство иностранных дел теперь, так сказать, не очень денежное место?
— Ну что вы, я бы так не сказал… Кроме того, ведь там есть возможность поездить по свету, встречаться с занятными людьми, посмотреть мир, стать свидетелем каких-то событий…
— Каких-то, но не всех.
— Это было бы весьма затруднительно.
— Вам никогда не хотелось увидеть, — как это сказать? — что происходит за кулисами жизненных событий?
— Бывает, кое-что и придет в голову, — уклончиво ответил он.
— Да, я слышала, что порой вам приходят в голову разные мысли. Вероятно, нестандартные?
— Иногда мне давали понять, что я паршивая овца, — рассмеялся Стэффорд Най.
Старуха Шарлотта хихикнула:
— Вы иногда не прочь высказаться начистоту, правда?
— Что толку притворяться? Скрывай не скрывай, все равно рано или поздно становится все кому-то известно.
Она взглянула ему в глаза:
— Чего вы хотите от жизни, молодой человек?
Он пожал плечами. Опять нужно отвечать наобум и не ошибиться.
— Ничего, — ответил он.
— Ну-ну, неужели вы думаете, что я этому поверю?
— Можете спокойно поверить. Я не честолюбив. Разве я кажусь честолюбивым?
— Признаюсь, нет.
— Я только хочу жить весело, с комфортом, чтобы есть, в меру выпивать и иметь друзей, общество которых доставляло бы мне удовольствие.
Старуха подалась всей своей массой вперед, несколько раз моргнула и заговорила, и голос ее теперь звучал совсем иначе, с каким-то присвистом:
— Вы умеете ненавидеть? Способны ли вы на ненависть?
— Ненавидеть — пустая трата времени.
— Так-так. На вашем лице нет недовольных морщин, это правда. И все-таки я думаю, что вы готовы ступить на некую стезю, которая приведет вас в некое место, и вы пойдете вперед улыбаясь, будто бы вас ничто не волнует, и все же в конце концов, если у вас будут правильные советчики и правильные помощники, вы, может быть, получите то, чего хотите, если, конечно, вы способны хотеть.
— А кто не способен? — Сэр Стэффорд слегка покачал головой. — Вы видите слишком много. Даже чересчур много.
Лакеи распахнули дверь:
— Обед подан.
В том, что за этим последовало, было что-то поистине королевское. В дальнем конце помещения распахнулись высокие двери, ведущие в залитый ярким светом зал для торжественных приемов, с расписным потолком и тремя огромными люстрами. К графине с обеих сторон подошли две пожилые дамы в вечерних платьях, седые волосы тщательно уложены в высокие прически, на каждой — брошь с бриллиантом, и все же Стэффорду Наю они чем-то напоминали тюремных надзирательниц. Они, подумал он, не столько охранницы, сколько первоклассные сиделки, отвечающие за здоровье, туалет и прочие интимные подробности существования графини Шарлотты. Почтительно поклонившись, они подхватили сидящую женщину под руки, и с легкостью, объясняющейся их долгим опытом и ее собственным усилием, которое, несомненно, было максимальным, она величаво поднялась на ноги.
— Мы идем обедать.
Поддерживаемая двумя помощницами, она пошла впереди. Стоя она была еще больше похожа на глыбу трясущегося желе и все же имела внушительный вид. Ее даже в мыслях нельзя было назвать просто жирной старухой: она была важной персоной, знала, что она — важная персона, и всячески это демонстрировала. Они с Ренатой последовали за тремя женщинами.
Входя в столовую, он подумал, что это скорее банкетный зал. Там выстроилась охрана — рослые, светловолосые парни в униформе. Когда вошла Шарлотта, раздался лязг: разом вытащив из ножен мечи, они подняли их и скрестили, образовав коридор; помощницы отпустили Шарлотту, и она, с трудом сохраняя равновесие, двинулась одна по этому коридору к стоявшему во главе длинного стола широкому резному креслу, украшенному золотом и обитому золотой парчой. Похоже на свадебную процессию, подумал Стэффорд Най, свадьбу военного моряка или офицера. Да, в точности как офицерская свадьба, правда без жениха.
Все охранники были прекрасно сложены, и каждому из них, как показалось Стэффорду Наю, было не больше тридцати. Красивые лица, пышущие здоровьем, никто не улыбался, все были абсолютно серьезны, были — он попытался подобрать слово — да, они были искренне преданны. Нет, это даже не военная процессия, скорее религиозная. Появились приближенные, старомодные, словно из прошлой, довоенной жизни этого замка. Зрелище напоминало сцену из грандиозной исторической пьесы. И над всем этим царила, восседая во главе стола в своем кресле, или на троне, как его ни назови, не королева и не императрица, а просто старуха, примечательная главным образом своей невиданной тучностью и крайним безобразием. Кто она? Что она здесь делает и почему?
Зачем весь этот маскарад, зачем эти бравые гвардейцы? К столу стали подходить гости. Они кланялись чудовищу на троне и рассаживались по местам. На всех были обычные туалеты. Никого не представляли.
Стэффорд Най по давней привычке оценивать людей попытался догадаться, кто есть кто, и разглядел множество разных типов: там определенно было несколько юристов, вероятно, бухгалтеры или финансисты, один-два армейских офицера в штатском. Все они, очевидно, были домочадцами, но, по старинному выражению, «сидели на нижнем конце стола».
Подали еду: огромную голову кабана в заливном, оленину, освежающее лимонное мороженое, великолепный громадный торт с невероятным количеством крема.
Огромная женщина ела жадно, с наслаждением поглощая все подряд. Вдруг снаружи раздался рев мощного мотора первоклассной спортивной машины, которая белым силуэтом промелькнула в окне. Караул в зале громко воскликнул: «Хайль! Хайль! Хайль Франц!»
Все встали, и только старуха осталась неподвижно сидеть на своем возвышении, высоко подняв голову. Новое волнение пронизало зал.
Другие гости, или домочадцы, кто бы они ни были, исчезли подобно тому, как ящерицы исчезают в трещинах стен. Золотоволосые парни образовали новую фигуру, выхватили мечи и салютовали своей покровительнице, она кивнула; мечи вернулись в ножны, караул развернулся и строевым шагом удалился. Она проследила за ними взглядом, посмотрела на Ренату, затем на Стэффорда Ная.
— Что вы о них думаете? Мои мальчики, мои юные солдаты, мои дети. Да, мои дети. Найдется ли у вас слово, которое бы к ним подошло?
— Думаю, да. Они великолепны, — ответил он, обращаясь к ней как к королеве. — Они великолепны, мадам.
— Ах! — Она кивнула и улыбнулась, при этом ее лицо сморщилось, и она стала точь-в-точь похожа на крокодила.
Ужасная женщина, страшная, невероятная, невыносимая. Неужели это все происходит наяву? Быть не может. Наверное, он опять в театре и смотрит пьесу.
Дверь вновь с грохотом распахнулась, и отряд юных желтоволосых суперменов промаршировал в зал. На этот раз они не размахивали мечами, а пели, и пение их было необычайно прекрасным.
После всех этих лет засилья поп-музыки Стэффорд Най наслаждался, не веря своим ушам: никаких надсадных, хриплых криков, голоса поставлены мастерами вокального искусства, которые не разрешали напрягать связки и фальшивить. Может быть, эти юноши и были новыми героями нового мира, но то, что они пели, было далеко не ново. Эту музыку он слышал раньше. Это была аранжировка разных вагнеровских мелодий. Здесь, должно быть, где-то был спрятан оркестр, наверное в галерее под потолком.
Бравые парни поменяли строй, образовав коридор для кого-то, кто должен был сейчас войти. На этот раз ждали появления не старой императрицы. Она сидела на своем возвышении и тоже ждала.
Внезапно музыка сменилась, и зазвучала мелодия, которую Стэффорд Най уже знал наизусть: мелодия Юного Зигфрида, зов его рожка, поющий о юности и торжестве, о господстве над новым миром, который пришел завоевать Юный Зигфрид. В дверях возник один из прекраснейших юношей, которых когда-либо видел Стэффорд Най. Золотоволосый, синеглазый, идеально сложенный, он появился как по мановению волшебной палочки, словно вышел из сказочного мира легенд. Мифы, герои, воскресение из мертвых, возрождение из пепла — все тут же пришло на ум при виде его красоты, его силы, его неслыханной самоуверенности и надменности.
Промаршировав меж рядов своего караула, он остановился перед чудовищной женщиной, громоздящейся на своем троне, опустился на одно колено, поднес к губам ее руку и, поднявшись на ноги, выкинул вверх руку в салюте и прокричал то, что уже здесь звучало: «Хайль!» Его немецкий был не совсем четким, но Стэффорду Наю показалось, что он расслышал слова: «Хайль великой матери!»
Затем прекрасный юный герой посмотрел по сторонам. Взгляд упал на Ренату, в нем мелькнуло узнавание, впрочем безразличное, но, перейдя на Стэффорда Ная, взгляд стал заинтересованным и оценивающим. Осторожно, подумал Стэффорд Най, внимание! Пришло время сыграть свою роль, ту, которая ему предназначена. Только вот, черт возьми, что же это за роль? Что он здесь делает? Что, как предполагается, должны делать здесь он и эта девица? С какой целью они сюда приехали?
Герой заговорил.
— Итак, — изрек он, — у нас гости! — И добавил, улыбаясь с самонадеянностью юноши, сознающего свое полное превосходство над всеми остальными людьми в мире: — Добро пожаловать, гости, добро пожаловать!
Где-то в глубине замка прозвучали удары большого колокола. В них не было похоронной торжественности, слышался лишь сигнал, призывавший, словно в монастыре, к выполнению какого-то священного обряда.
— Пора спать, — произнесла старуха Шарлотта. — Спать. Встретимся завтра утром в одиннадцать часов. — Она посмотрела на Ренату и сэра Стэффорда Ная: — Вас проводят в ваши комнаты. Надеюсь, вы хорошо выспитесь.
Королева распустила собрание.
Стэффорд Най увидел, как рука Ренаты взмыла вверх в фашистском приветствии, но адресовано оно было не Шарлотте, а золотоволосому юноше. Она вроде бы сказала: «Хайль Франц-Иосиф!» Он повторил ее жест и тоже сказал: «Хайль!»
Шарлотта обратилась к ним:
— Не хотите ли с утра прокатиться верхом в лес?
— Больше всего на свете, — восхитился Стэффорд Най.
— А ты, дитя мое?
— Да, я тоже.
— Очень хорошо, это будет устроено. Доброй ночи вам обоим. Я рада, что вы приехали. Франц-Иосиф, дай мне руку. Мы пойдем в китайский будуар. Нам предстоит многое обсудить, а тебе ведь завтра нужно рано выезжать.
Слуги проводили Ренату и Стэффорда Ная в их комнаты. На пороге Най немного замешкался: может, перемолвиться хоть парой слов? Он решил этого не делать. В стенах этого замка следует вести себя осторожно. Кто его знает, а вдруг здесь все комнаты утыканы микрофонами.
Рано или поздно, однако же, ему придется задать вопросы. Некоторые вещи вызывали у него новые и зловещие предчувствия. Его куда-то заманивали, завлекали, но куда? И кто?
Обстановка спальни была красивой, но гнетущей. Богатые драпировки из шелка и бархата, некоторые из них старинные, источали слабый запах тления, заглушаемый пряным ароматом духов. Он подумал: интересно, часто ли Рената гостила здесь раньше?
На следующее утро, позавтракав в маленькой столовой внизу, Стэффорд Най встретился с Ренатой. Лошади ждали у порога.
Оба они захватили с собой одежду для верховой езды: по-видимому, Рената должным образом подумала обо всем, что могло им понадобиться.
Они сели на лошадей и поехали по аллее. Перебросившись парой слов с грумом, Рената сказала:
— Он спросил, нужно ли нас сопровождать, но я отказалась. Мне довольно хорошо знакомы здешние тропинки.
— Понятно. Вы здесь уже бывали?
— Последние годы не так уж часто, а вот в детстве я знала эти места наизусть.
Он кинул на нее внимательный взгляд, она не ответила. Их лошади шли рядом, и он смотрел на ее профиль — тонкий, с орлиным изгибом нос, гордо поднятая голова на стройной шее. «А она прекрасная наездница», — мысленно констатировал он.
И все же этим утром он испытывал какое-то странное беспокойство и не мог понять почему…
В памяти всплыл зал ожидания в аэропорту. Женщина, подошедшая к нему, стакан пива на столе, риск, на который он пошел. Отчего теперь, когда все это уже позади, он испытывает тревогу?
Галопом они проскакали по аллее меж деревьев. Прекрасное поместье, прекрасные леса. Вдали он увидел рогатых животных. Рай для охотника, рай для старинного образа жизни, рай, в котором живет — кто это был? — змей? Как в начале мира, змей в райском саду. Он натянул поводья, лошади перешли на шаг. Они с Ренатой были одни: ни микрофонов, ни стен с чуткими ушами. Самое время задавать вопросы.
— Кто она? — требовательно спросил он. — Что она собой представляет?
— Ответ настолько прост, что трудно поверить.
— Итак?
— Нефть. Уголь. Золотые копи в Южной Африке. Оружейное производство в Швеции. Урановые залежи на севере. Ядерные исследования, громадные залежи кобальта. Это все она.
— А почему же я раньше о ней ничего не слышал?
— Она не хочет, чтобы о ней знали.
— Разве можно сохранить такое в тайне?
— Запросто, если иметь достаточно меди, нефти, ядерного топлива, оружия и всего остального. С помощью денег можно сделать себе рекламу, но также и хранить тайны.
— Но кто она на самом деле?
— Ее отец был американцем. Кажется, он владел железными дорогами или, возможно, разводил чикагских свиней, в те времена на этом можно было сколотить капитал. Чтобы сказать точно, нужно покопаться в истории. Он женился на немке по прозвищу Большая Белинда, полагаю, вы о ней слышали. Производство оружия, судостроительство — в общем, вся европейская промышленность. Это все она унаследовала от отца.
— Значит, она получила от родителей невероятное богатство, — сказал сэр Стэффорд Най, — и, следовательно, власть. Вы это хотите сказать?
— Да. Видите ли, дело не только в наследстве, она и сама делала деньги. Она унаследовала ум, она стала крупным финансистом. Все, к чему она прикасалась, приумножалось, обращаясь в огромные деньги, и она их вкладывала, пользуясь советами других людей, но в конце концов поступала так, как сама считала нужным. Она всегда процветала, всегда множила свое состояние, и оно достигло невероятных, просто сказочных размеров. Как говорится, деньги к деньгам.
— Да, это мне понятно. Если состояние велико, оно должно расти. Но чего она сама добивалась, что она получила?
— Вы только что сами ответили: власть.
— И она здесь живет? Или…
— Она ездит в Америку и Швецию. Да, она выезжает, но нечасто. Она предпочитает сидеть здесь, в центре паутины, как громадный паук, и держать в руках все нити — и финансовые, и другие тоже.
— Что это за «другие нити»?
— Искусство. Музыка, живопись, литература. А также люди, молодые люди.
— Да. Можно было бы и догадаться. У нее прекрасная коллекция картин.
— Наверху в замке их целые галереи: Рембрандт, Джотто, Рафаэль — и полные сундуки драгоценностей, среди них есть настоящие шедевры.
— И все это принадлежит одной-единственной безобразной, тучной старухе. Она хотя бы довольна?
— Не совсем, но уже близка к этому.
— Что же ей еще нужно?
— Она обожает молодежь, ей нравится над нею властвовать. Сегодня мир полон молодых бунтарей, и этому способствуют современная философия, современное мышление, писатели и все те, кого она финансирует и кем правит.
— Но как же… — Он осекся.
— Я просто не знаю. Существует необычайно разветвленная сеть. Она в некотором смысле стоит за этой сетью, поддерживает довольно странные благотворительные акции, подкармливает искренних филантропов и идеалистов, учреждает бесчисленные стипендии для студентов, художников и писателей.
— И все же вы говорите, что это не…
— Нет, это далеко не все. Готовится грандиозный переворот, в результате которого возникнет рай на земле, который уже тысячу лет обещают разные вожди, религии, мессии, учителя типа Будды, политики, — тот самый легко доступный, примитивный рай, в который верили ассасины, который обещал им их хозяин и который, как им казалось, они от него получили.
— Наркотиками она тоже занимается?
— Да, они ей необходимы, чтобы заставить людей покориться ее воле. Кроме того, с их помощью можно истреблять слабых, тех, кто, по ее мнению, уже ни на что не годен, хотя когда-то подавал надежды. Сама она не принимает наркотики, у нее сильная воля, зато они — самое легкое и естественное средство для истребления слабых.
— А как же сила? Одной пропагандой многого не добьешься.
— Ну конечно же нет. Пропаганда — это лишь первый этап, когда, кстати, огромное количество оружия доставляется в неразвитые страны, а оттуда — в другие места. Танки, пушки и ядерное оружие идет в Африку, в Южные моря и Южную Америку. В ЮАР затеваются большие дела: молодых ребят и девушек обучают военному делу, там громадные склады оружия и отравляющих веществ…
— Кошмар! Откуда вы все это знаете, Рената?
— Кое-что слышала, а кое-что разузнавала сама.
— Но вы, вы и она?…
— Даже в самом тщательно продуманном проекте всегда найдется какое-нибудь уязвимое место. — Она внезапно рассмеялась. — Видите ли, когда-то она была влюблена в моего дедушку. Глупейшая история. Он жил в этих местах, у него был замок в миле отсюда.
— Тоже гений?
— Вовсе нет, он был просто хорошим охотником, красивым распутником и очень нравился женщинам. Так что поэтому она в некотором смысле — моя покровительница, а я — одна из ее новообращенных или рабынь! Я на нее работаю: ищу для нее людей и выполняю ее поручения в разных странах.
— Правда?
— Что вы хотите этим сказать?
— Да нет, ничего.
Он посмотрел на Ренату и снова вспомнил аэропорт. Он работает на Ренату и с Ренатой. Она привезла его в этот замок. Кто отдал ей этот приказ? Большая, громадная Шарлотта в центре своей паутины? В определенных дипломатических кругах он имел репутацию ненадежного человека. Возможно, он мог бы быть полезен этим людям, но полезен в ничтожной мере и в довольно оскорбительном смысле. И он вдруг подумал, с множеством вопросительных знаков: «Рената??? Я рискнул ей помочь во Франкфуртском аэропорту, но я не ошибся, все прошло нормально, и со мной ничего не случилось. И все-таки: кто она и что собой представляет на самом деле? Я не знаю, я не могу ни в чем быть уверен. В нынешнее время вообще нельзя быть уверенным ни в ком, абсолютно ни в ком. Может быть, ей приказали меня добыть и вся эта франкфуртская история была умело спланирована с учетом моей склонности к риску специально, чтобы я поверил Ренате и стал ей доверять».
— Давайте снова пустим лошадей в галоп, они уже слишком долго идут шагом.
— Я не успел спросить: какова ваша роль во всем этом?
— Я выполняю приказы.
— Чьи?
— Всегда существует некая оппозиция. Есть люди, которые подозревают о грядущих событиях и убеждены, что этого не должно случиться.
— И вы на их стороне?
— Да, я так говорю.
— Что вы имеете в виду, Рената?
— Я так говорю, — повторила она.
— А тот вчерашний юноша…
— Франц-Иосиф?
— Его так зовут?
— Это имя, под которым его знают.
— Но у него есть и другое, не так ли?
— Вы думаете?
— Но ведь он же и есть Юный Зигфрид?
— Вы таким его увидели? Вы поняли, что он играет именно эту роль?
— По-моему, да. Юноша-герой, арийский парень — в этой стране он непременно должен быть арийцем. Здесь ничего не изменилось: сверхнация, сверхчеловек. По происхождению их герой должен быть арийцем.
— О да, это тянется со времен Гитлера. Об этом не всегда говорят вслух, а в других странах этому не придают большого значения. Южная Америка, как я уже говорила, один из оплотов, а еще Перу и Южная Африка.
— А чем занимается наш Юный Зигфрид, кроме того, что хорош собой и целует ручку своей покровительнице?
— О, он прекрасный оратор. Он произносит речи, и его сторонники пойдут за ним до конца.
— Это и в самом деле так?
— По крайней мере, он в это верит.
— А вы?
— Думаю, я могла бы в это поверить. Ораторское искусство, знаете ли, страшная вещь. Удивительно, как может воздействовать на слушателей голос, как могут воздействовать слова, даже не особенно убедительные… Его голос звучит как набат, женщины плачут, вопят и падают в обморок, когда он к ним обращается. Вы сами это увидите. Вчера вы видели разодетый конвой Шарлотты: люди в наше время так любят наряжаться! Их можно увидеть повсюду, в разных местах они одеваются по-разному, некоторые — с длинными волосами и при бородах, девушки в струящихся белых ночных рубашках, и все они говорят о красоте и чудесном мире, мире юных, который будет им принадлежать, когда они как следует разрушат старый мир. Первая страна молодых была на западе Ирландского моря, не так ли? Все выглядело очень скромно, не так, как планируется сейчас: там были серебряные пески, солнечный свет и волны прибоя… Но теперь мы жаждем анархии, хотим разрушать и уничтожать. Только анархия устроит тех, кто ратует за нее. Это страшно, и это поразительно по своей жестокости, потому что неизбежно оплачивается болью и страданием…
— Значит, таким вам представляется сегодняшний мир?
— Иногда.
— А что теперь должен делать я?
— Следуйте за проводником. Я — ваш проводник. Как Вергилий Данте, я отведу вас в ад, я покажу вам садистские фильмы, частично скопированные из архивов СС, покажу вам, как боготворят жестокость, боль и насилие. И я покажу вам великие мечты о рае, о мире и красоте. Вам будет трудно отличить одно от другого, но придется принять решение.
— Я могу вам доверять, Рената?
— Решайте сами. Если хотите, можете сбежать, а можете остаться со мной и увидеть новый мир, тот, который сейчас создается.
— Карты, — с негодованием бросил сэр Стэффорд Най.
Она вопросительно посмотрела на него.
— Как у Алисы в Стране Чудес: карты, игральные карты, поднимаются вверх и летают вокруг — короли, дамы, валеты и все такое.
— Вы хотите сказать… что вы хотите сказать?
— Я хочу сказать, что это все нереально. Вся эта проклятая история — просто игра.
— В некотором смысле — да.
— Все надели костюмы и играют роли в какой-то пьесе. Я близок к истине?
— С одной стороны, да, с другой — нет.
— Я хочу задать вам один вопрос, потому что не могу понять одной вещи. Большая Шарлотта приказала вам меня сюда привезти, но почему? Что она обо мне знала? Зачем я ей нужен?
— Я не знаю точно, может быть, на роль некоего «серого кардинала», поработать за кулисами; она бы вам вполне подошла.
— Но она же ничего обо мне не знает!
— Ах вот вы о чем! — Внезапно Рената разразилась звенящим смехом. — Это так глупо, на самом деле, опять все та же чепуха!
— Я вас не понимаю.
— Да потому, что это предельно просто! Вот мистер Робинсон понял бы сразу.
— Не будете ли вы столь любезны объяснить, что вы имеете в виду?
— Все та же старая история: важно не то, кто вы, а то, с кем вы знакомы. Ваша тетушка Матильда и Большая Шарлотта вместе учились в школе…
— Вы хотите сказать…
— Детские воспоминания.
Он уставился на нее в изумлении, потом запрокинул голову и расхохотался.
В полдень они покинули замок, попрощавшись с его хозяйкой, съехали вниз по серпантину, оставив замок далеко вверху, и наконец после многих часов пути прибыли в крепость в Доломитах, в горный амфитеатр, где проходили собрания, концерты и встречи различных молодежных групп.
Рената, его проводник, доставила его туда, и, сидя на голом камне, он смотрел и слушал, уже немного лучше понимая то, о чем она говорила утром. Собралась громадная толпа, которая кипела и бурлила подобно всякой толпе, независимо от того, собирается ли она по зову евангелистского религиозного вождя на Мэдисон-сквер в Нью-Йорке, или под сенью уэльской церкви, или на трибунах футбольного матча, или на многолюдных демонстрациях, осаждающих посольства, полицию, университеты и тому подобное.
Рената привезла его сюда, чтобы он понял значение тех самых слов: «Юный Зигфрид».
Франц-Иосиф, если его и вправду так звали, взывал к толпе. Его голос, странно волнующий, то взмывая ввысь, то падая, властвовал над стенающей толпой молодых женщин и мужчин. Каждое произносимое им слово казалось полным глубокого смысла. Толпа реагировала на его голос, словно оркестр на взмах дирижерской палочки. И все-таки что же именно сказал этот мальчик, в чем смысл послания Юного Зигфрида? Когда тот умолк, сэр Стэффорд не смог вспомнить ни единого слова, но точно знал, что его к чему-то призывали, чем-то воодушевляли и что-то ему обещали. Теперь все закончилось, а тогда толпа буйствовала вокруг каменной платформы, звала, кричала, некоторые девушки визжали от восторга, другие падали в обморок. «Во что же превратился мир? — подумал он. — Все направлено на возбуждение эмоций; дисциплина, сдержанность — эти вещи больше не имеют никакой ценности, ничто не имеет значения, кроме эмоций. Какой же мир можно построить таким образом?»
Потом его спутница тронула его за руку, они выбрались из толпы, и по дорогам, уже хорошо ему знакомым, машина помчала их в город, в гостиницу на склоне горы, где для них были заказаны номера.
Сейчас они вышли из гостиницы и по хорошо протоптанной тропинке направились вверх по склону горы. Присев передохнуть, они некоторое время молчали. Потом Стэффорд Най снова произнес:
— Игральные карты.
Минут пять они молча смотрели вниз на долину, потом Рената спросила:
— Ну что?
— О чем вы?
— Что вы думаете о том, что я вам показала?
— Неубедительно.
Он услышал ее вздох, глубокий и неожиданный.
— Я так на это надеялась.
— Ведь это же все не настоящее, правда? Это просто гигантское шоу, которое поставил какой-то режиссер или, может быть, целая группа режиссеров. Эта ужасная женщина наняла режиссера и заплатила ему, хоть мы его и не видели. Тот, кого мы видели, — ведущий актер.
— И что вы о нем думаете?
— Он тоже не настоящий, — ответил Стэффорд Най, — он просто актер, первоклассный актер, играющий великолепно поставленную роль.
То, что он услышал в ответ, его удивило: Рената смеялась. Потом она поднялась на ноги, лицо ее было взволнованным, счастливым и в то же время немного ироничным.
— Я знала, — сказала она, — я знала, что вы поймете! Я знала, что у вас не выбить почву из-под ног. Вы ведь всегда разбирались во всем, с чем сталкивались в жизни? Вы различали обман и видели все и всех такими, какие они есть на самом деле. Чтобы понять, какую роль тебе предназначили, вовсе нет нужды ехать в Стрэтфорд и смотреть пьесы Шекспира: королям и великим нужен шут, королевский шут, который говорит королю правду, здраво рассуждает и высмеивает то, во что верят и чем обманываются другие.
— Так вот, значит, кто я? Придворный шут?
— Разве вы сами этого не чувствуете? Это именно то, что нам нужно. Вы говорили про игральные карты, про отлично поставленное, великолепное шоу, и вы как нельзя более правы! Но люди доверчивы, что-то им кажется чудесным, или дьявольским, или страшно важным. Конечно, это все не так, просто нужно придумать, как показать людям, что все это абсолютная чушь, просто полная ерунда! Именно этим мы с вами и займемся.
— Вы считаете, что мы сможем разоблачить это надувательство?
— Это кажется крайне маловероятным, я согласна. Но знаете, стоит только людям увидеть, что это не настоящее, что их просто здорово надули, и тогда…
— Вы предлагаете прочитать им лекцию о здравом смысле?
— Конечно нет, никто ведь и слушать не станет, вы согласны?
— Во всяком случае, не сейчас.
— Нет. Нам придется представить им свидетельства и факты…
— А они у нас есть?
— Есть. Это то, что я везла с собой через Франкфурт и что вы помогли мне доставить в Англию в целости и сохранности.
— Я не понимаю…
— Потом поймете. Пока что нам нужно притворяться, что мы жаждем, просто умираем от желания примкнуть к толпе. Мы боготворим молодежь. Мы последователи и приверженцы Юного Зигфрида.
— Вы-то, без сомнения, с этой ролью справитесь, но в себе я не уверен. Мне никогда не удавалось удачно изобразить поклонника чего бы то ни было. Королевские шуты этого не умеют, они горазды развенчивать. Сейчас это никому не придется по вкусу, не правда ли?
— Безусловно. Нет, сейчас вам нельзя показывать эту сторону своего характера, за исключением, конечно же, тех случаев, когда речь зайдет о ваших начальниках, политиках и дипломатах, о министерстве иностранных дел, о государственном и общественном устройстве и прочих вещах: тут вы можете предстать раздраженным, злобным, остроумным и немного жестоким.
— И все же мне не ясна моя роль в этом крестовом походе.
— Эта история стара как мир, она всем понятна, и ваша роль вполне естественна: вас недооценили в прошлом, но Юный Зигфрид и все, за что он борется, дают вам надежду на вознаграждение. Вы готовы рассказать ему о вашей стране все, что он захочет, а он за это пообещает вам власть в этой стране, когда наступят светлые дни.
— Это в самом деле всемирное движение?
— Конечно! Сродни урагану с женскими именами — Флора или Крошка Энни. Они зарождаются на юге, на севере, на западе или на востоке, появляясь ниоткуда и уничтожая все на своем пути. Именно этого и жаждут все эти люди — в Европе, в Азии и Америке, может быть, даже в Африке, хотя энтузиазм там не столь велик: они слишком недавно познакомились с властью, трудом и прочими вещами. О да, это действительно всемирное движение, которым управляют молодые и жизненная сила молодых. У них нет знаний и нет опыта, но есть мечта и энергия, и есть финансовая поддержка, к ним текут целые реки денег. Им наскучил материализм, поэтому они захотели какого-то другого учения и получили его, но оно основано на ненависти и поэтому не имеет будущего. Разве вы не помните, как в 1919 году все с восторгом утверждали, что мир спасет коммунизм, что марксистская доктрина создаст рай на земле? Провозглашалось столько благородных идей! Но с кем их претворять в жизнь? Да с теми же самыми людьми, которые вокруг вас. Можно создать новый мир, по крайней мере, так думают многие, но в этом новом мире останутся те же самые люди, и вести себя они будут точно так же, как прежде. В этом легко убедиться, обратившись к истории.
— Кому сейчас есть дело до истории?
— Никому. Все предпочитают пребывать в ожидании неведомого будущего. Когда-то казалось, что ответы на все вопросы даст наука, что идеи Фрейда о неподавляемом сексе решат проблемы человеческих несчастий, не будет больше людей с психическими отклонениями. Если бы тогда кто-нибудь возразил, заявив, что через пятьдесят лет клиники для умалишенных будут переполнены до отказа, никто бы ему не поверил.
Стэффорд Най перебил ее:
— Я хочу кое-что узнать.
— Что именно?
— Куда мы едем теперь?
— В Южную Америку. По пути, возможно, заедем в Пакистан или Индию. Кроме того, нам обязательно нужно попасть в США: там происходит много интересного, особенно в Калифорнии…
— В университетах? — Сэр Стэффорд вздохнул. — До чего надоели эти университеты, в них повсюду одно и то же.
Несколько минут они сидели молча. Вечерело, но вершина горы светилась мягким красным светом.
С ноткой ностальгии в голосе Стэффорд Най произнес:
— Если бы сейчас была возможность послушать музыку, знаете, что бы я заказал?
— Еще Вагнера? Или вы с ним покончили?
— Нет, вы совершенно правы, именно Вагнера. Я бы послушал песню Ганса Сакса, когда он сидит под кустом бузины и поет про окружающий мир: «Безумны, безумны, все безумны».
— Да, это подходящее выражение, да и музыка хороша. Но мы-то с вами в своем уме!
— Исключительно в своем уме, — согласился Стэффорд Най. — В этом-то и трудность. И я хочу еще кое-что спросить.
— Да?
— Может быть, вы мне и не скажете, но мне действительно нужно это знать. Сможем ли мы получить удовольствие от этого безумного предприятия?
— Безусловно. Почему бы нет?
— Безумны, безумны, все безумны, но нам все это очень нравится. Долго ли мы проживем, Мэри-Энн?
— Может быть, и нет, — ответила она.
— Вот и здорово. Я с вами, мой товарищ и проводник. Интересно, станет ли мир лучше в результате наших усилий?
— Не думаю, но, возможно, он станет добрее. В нем сейчас много идей и совсем нет доброты.
— Прекрасно, — подытожил Стэффорд Най. — Вперед!