– Иногда, – сказала Мэри, держа на руках спящего Барабанщика, – я бываю не в себе. Почему – не знаю. Болит голова, не могу ясно думать. Может быть, так со всеми бывает?

– Может быть, – согласилась Диди, но она в это не верила.

– Да, точно! – Мэри улыбнулась сестре по оружию – буря безумия пока что миновала. – Я так рада тебя видеть, Диди, я даже не могу тебе сказать, как я рада. То есть.., ты теперь совсем другая, и вообще, но мне тебя не хватало.

Мне не хватало вас всех. И ты правильно сделала, что не пришла к Плачущей леди. Ведь это могла быть и западня?

– Верно.

Именно поэтому Диди и приехала на остров Свободы в полдень с одолженным у своего соседа Чарльза Брюера биноклем. Она заняла позицию для наблюдения, откуда можно было видеть сходящих с парома пассажиров, и она узнала Мэри, а Эдварда Фордайса не узнала, пока он не подошел к Мэри. Она ехала за ними от острова Свободы, видела, как они входили в дом, и позвонила в квартиру, принадлежащую Эдварду Ламберту. Коричневый «форд» она взяла напрокат, а свою машину – серый полуфургон «хонда» – поставила на автостоянке в аэропорту Детройта.

– Куда ты отсюда? – спросила Диди.

– Не знаю. Наверное, в Канаду. Опять залягу на дно. Только в этот раз со мной будет мой ребенок.

До сих пор разговор не касался трудной темы. Теперь Диди спросила:

– Зачем ты взяла его, Мэри? Почему не приехала сама по себе?

– Потому что, – ответила Мэри, – он – это дар Джека. Диди покачала головой, не понимая.

– Я везла Барабанщика Джеку. Когда я увидела объявление, я думала, что оно от него. Вот почему привезла Барабанщика. Для Джека. Понимаешь?

Диди поняла. Она тихо вздохнула и отвела глаза от Мэри Террор. Сумасшествие Мэри было очевидно, как короста. Да, правда, Мэри оставалась все так же хитра – как зверь, за которым охотятся, – но испытания многих лет, незримая одиночная камера сгрызли ее до самых костей.

– Ты везла ребенка к Джеку, а он не появился. – Теперь проявление ярости Мэри стало более понятным, но его объяснение было само по себе сумасшедшим. – Я тебе сочувствую.

– Не нужен он мне! – огрызнулась Мэри. – И не надо мне сочувствовать! Никак не надо! У меня теперь все хорошо, раз мой ребенок со мной!

Диди кивнула, вспоминая раскаленную горелку. Не окажись ее здесь, от головы младенца остался бы обгорелый череп. Однажды ночью – и может быть, в очень недалеком будущем – Мэри проснется в судорогах безумия, и никого не окажется рядом, чтобы спасти ребенка. Диди знала, что много страшного натворила в своей жизни. По ночам к ней приходили призраки, исходя кровью и стонами. Они заполняли ее сны, они ухмылялись и бормотали, когда она отложила бритву и сунула запястья в горячую воду. Она делала страшные вещи, но никогда не трогала детей.

– Может быть, тебе не стоит везти его с собой, – сказала Диди.

С лицом, будто высеченным из камня, Мэри тяжело смотрела на Диди.

– С ребенком ты не сможешь так быстро ехать, – продолжала Диди. – Он будет тебя задерживать.

Мэри молчала, качая на руках спящего ребенка.

– Ты можешь оставить его в церкви. С запиской, кто он такой. Они вернут его матери.

– Его мать – я, – сказала Мэри. «Опасная территория», – поняла Диди. Она вступила на минное поле.

– Ты же не хочешь, чтобы Барабанщик пострадал? Что ты будешь делать, если тебя обнаружит полиция? Может пострадать Барабанщик. Об этом ты подумала?

– Конечно. Если свиньи меня найдут, я сначала застрелю ребенка, потом прихвачу с собой столько легавых, сколько получится. – Она пожала плечами. – Разумно.

Диди ошеломленно моргнула, и в этот момент ей открылась тьма души Мэри Террор.

– Я не могу дать им взять нас живьем, – сказала Мэри. Улыбка вернулась на ее лицо. – Мы теперь вместе. Мы умрем вместе, если это нам суждено.

Диди поглядела на свои сцепленные на коленях руки. Это были руки от матери-земли. Широкие ладони и крепкие пальцы. Она подумала о входящих в тела пулях из оружия, зажатого в одной из этих рук. Она вспомнила новости по телевизору, как показывали уходящую из больницы в Атланте мать ребенка с истерзанным тревогой лицом и согнутой под неимоверной тяжестью спиной. Она подумала о тайне, о которой подозревала уже пять лет. Жизнь ее была извилистой, предательской дорогой. Она убила своих родителей, доведя мать до алкоголизма, а отца до сердечного приступа, убившего его в семьдесят третьем году. Ферма пропала – ее забрал банк. Мать жила в приюте, бормоча слюнявым ртом и мочась под себя. Для Беделии Морз старая пословица обернулась горькой истиной – нельзя вернуться в родной дом.

Объявление она увидела в январском выпуске «Мамы Джонс». Сперва она никак не собиралась ехать восемнадцатого февраля к статуе Свободы, но мысль об этом продолжала ее грызть. Диди не знала точно, почему она решила ехать. Может быть, из чистого любопытства, или же потому, что Штормовой Фронт и был ее настоящей семьей. Она купила билет туда и обратно в «Америкэн эйрланз» и в четверг вечером вылетела из Детройта.

Обратный самолет в Детройт вылетал в днем в полвторого. Она не собиралась ночевать в мотеле у Мэри, но там было чище, чем в отеле на Пятьдесят пятой западной в Манхеттене, где она остановилась. Теперь она была рада, что осталась с Мэри – из-за ребенка. И куда меньше была рада, что заглянула во внутренний мир Мэри Террор, хотя сообщение в новостях о гибели агента ФБР от настороженного ружья было достаточным предупреждением. Диди вертела в уме свою тайну, как кубик Рубика.

Мэри заметила отсутствующий взгляд Диди.

– О чем ты думаешь?

– О книге Эдварда, – солгала Диди. Под саркастическим нажимом Мэри Эдвард рассказал Диди, о чем он пишет. – Я не уверена, что Джеку бы это понравилось.

– Он велел бы казнить Эдварда, – сказала Мэри. – Предателям нет пощады. Так он всегда говорил.

Диди поглядела на ребенка в руках Мэри. Невинное существо. Ему здесь не место.

– Ты сказала, что.., что хотела привезти Джеку ребенка.

– Я хотела принести ему дар. Он всегда хотел сына. Тот дар, который я носила для него в себе в ту ночь, когда меня ранили.

Это правда или нет? Она не могла припомнить точно.

– Значит, ты опять заляжешь на дно?

Щелк. Щелк. Щелк.

Мысленный кубик Рубика за работой.

– Завтра, когда выясню с Эдвардом. А потом двину в Канаду. С Барабанщиком.

Диди поняла, что она собирается убить Эдварда. И долго ли до нового приступа, когда она изувечит или убьет ребенка? Щелк. Щелк. Новые кусочки поворачиваются, вставая на место. Может быть, Эдвард и заслуживает смерти. Но он был братом по оружию, разве это чего-нибудь не стоит? Ребенок точно не заслуживает уготованной ему участи. Щелк. Щелк. Диди поглядела на свои руки от матери-земли и поняла, что снова людская глина отдана на ее милость.

– Мэри? – тихо позвала она.

– Что?

– Я… – Она осеклась. Тайна так долго была тайной, что не хотела выходить на свет. Но две жизни – Эдварда и младенца – зависели сейчас от этого решения. – Я, кажется, догадываюсь.., где сейчас Джек.

Мэри сидела неподвижно, ее рот приоткрылся.

– Я не уверена. Но мне кажется, что Джек может быть в Калифорнии.

Мэри не реагировала.

– В Северной Калифорнии, – продолжала Диди. – Городок под названием Фристоун. Примерно в пятидесяти милях к северу от Сан-Франциско.

Мэри пошевелилась: трепет возбуждения, словно по ее жилам вновь побежала кровь.

– Я знаю этот дом, – произнесла она сдавленным напряженным голосом. – Дом Грома.

Диди никогда не бывала в Доме Грома, но знала о нем от других членов группы. Дом Грома был расположен над Сан-Франциско, спрятанный в лесах возле бухты Дрейке. Здесь родился Штормовой Фронт, когда первые его члены кровью подписали договор верности Делу. Диди знала, что это охотничий домик, заброшенный уже лет тридцать, и что его название произошло от постоянного грохота волн, разбивающихся об иссеченные скалы бухты Дрейке. Дом Грома был первой штаб-квартирой Штормового Фронта, мозговым центром, откуда организовывались теракты на всем Западном побережье.

– Фристоун, – повторила Мэри. – Фристоун. – Ее глаза вспыхнули, как спиртовые лампы. – Почему ты думаешь, что он там?

– Я – член клуба «Сьерра». Пять лет назад в нашем бюллетене прошло сообщение о группе людей, которые подали в суд на Фристоун за выброс мусора возле птичьего заповедника. Была их фотография на заседании местного совета. По-моему, один из них может оказаться Джеком Гардинером.

– То есть ты не уверена?

– Нет. На фотографии было только его лицо в профиль. Но я ее вырезала и сохранила. – Она наклонилась вперед. – Мэри, я помню лица. Во всяком случае, помнят мои руки. Приезжай в Энн-Арбор, посмотри, что я сделала, и ты мне скажешь, он это или нет.

Мэри снова молчала, и Диди видела, как у нее шарниры в мозгу ворочаются.

– А Эдварда не убивай, – сказала Диди. – Возьми его с собой. Он ведь тоже захочет найти Джека – для своей книги. Если Джек в самом деле во Фристоуне, ты привезешь к нему и ребенка и Эдварда, и он решит, следует казнить Эдварда или нет.

«Выгадываю время для Эдварда», – подумала она. И для себя, чтобы сообразить, как отнять ребенка у Мэри.

– Калифорния. Страна, текущая молоком и медом, – сказала Мэри. Она кивнула и улыбка ее стала блаженной. – Да. Именно туда Джек бы и направился. – Она порывисто обняла Барабанщика, разбудив его. – Милый мой Барабанщик! Деточка моя! – В ее голосе зазвучала веселая радость. – Мы найдем Джека! Найдем Джека и он будет любить нас обоих, как он будет нас любить!

– Мой самолет улетает в час ночи, – сказала Диди. – Я поеду вперед, а вы с Эдвардом следом.

– Да. Мы поедем следом за тобой. Именно так. – Мэри сияла, как школьница, и это зрелище рвало сердце Диди. Барабанщик заплакал. – Он тоже рад! – сказала Мэри. – Слышишь его?

Диди не могла больше смотреть на лицо Мэри. В нем было что-то от смерти, что-то жестокое и пугающее в своей маниакальной радости.

«Это и есть плод нашей борьбы? – спросила себя Диди. – Не свобода от угнетения, а безумие в ночи?»

– Я, пожалуй, вернусь к себе в гостиницу, – сказала она и встала с раскладного дивана. – Я тебе оставлю свой телефон. Когда доберетесь до Энн-Арбора, позвони мне, и я объясню, как проехать.

Она записала номер телефона на листке со штампом «Камео Мотор Лодж», и Мэри убрала его в сумку, где были памперсы, детское питание и «магнум». У двери Диди остановилась. Вьюга прекратилась, воздух был неподвижен и тяжел от холода. Диди решилась взглянуть в стальные глаза Мэри.

– Ты не сделаешь ничего дурного ребенку?

– Барабанщику? – Она обняла его и он издал тихий возмущенный всхлип, что его грубо разбудили. – Я не сделаю ничего дурного ребенку Джека, ни за что на свете!

– И ты дашь Джеку решить насчет Эдварда?

– Диди, – сказала Мэри. – Ты слишком много беспокоишься. Но я тебя люблю и за это. – Она поцеловала Диди в щеку, и Диди вздрогнула, когда горячий рот коснулся ее плоти и отодвинулся.

– Береги себя, – велела ей Мэри.

– Ты тоже.

Диди снова взглянула на ребенка – невинный на руках у проклятой, – повернулась и пошла к своей машине.

Мэри смотрела ей вслед, потом закрыла дверь. И затанцевала по комнате со своим ребенком на руках, а Бог пел у нее в голове «Жги мой костер».

Наступало утро нового-нового дня.