Блэйлоки отправились прямиком в тюрьму, и в городе сразу стало легче дышать. У него не было пропуска на свободный выход из тюрьмы, они не смогли внести залог в двадцать тысяч долларов, поэтому с монополией на производство спиртного в Зефире было покончено. Как я слышал, поначалу они держали рот за замке, но по мере того как следователи наседали на них все больше и больше, семейные узы Блэйлоков начинали ослабевать Вэйд узнал, что Донни присваивал большую долю его выручки от продажи самогона, Бодин открыл, что Вэйд утаивал от семьи толику выигрыша в покер. В свою очередь, Донни подозревал Вэйда, что тот подсыпал ему мышьяку в виски, и оттого он в конце концов узрел на дороге призрака. Между братьями начались позорные препирательства, в самый разгар которых Большое Дуло решил устроить прилюдное покаяние. При всем честном народе повалившись на колени, он принялся исповедоваться, рыдая и всхлипывая. Сам Шекспир не смог бы состязаться с ним в красноречии и убедительности. Он говорил, что снова родился на свет и что только теперь понимает, как все это время обманывался в своих сыновьях, которые насильно затащили его на путь Сатаны. Жаль, что мать не забрала их с собой на тот свет, говорил он. В конце он заявил, что не замедлит податься в монахи и посвятит всю дальнейшую жизнь Господу, если вдруг, паче чаяния, судья снизойдет к нему с чашей милосердия.

В ответ Большому Дулу сказали, что через несколько дней у него будет очень много времени для того, чтобы попрактиковаться в молитвах и проповедях, а также очень уютное и безопасное место, в котором он наконец сможет спокойно предаться чтению Библии.

Когда Большое Дуло выволакивали из зала суда, он кричал и вырывался, проклиная всех и вся, кто попадался ему на глаза, вплоть до стенографистки. Говорили, что за несколько минут Большое Дуло успел изрыгнуть такое количество ругательств, что если бы их удалось превратить в кирпичи, то кирпичей хватило бы, чтобы сложить трехэтажный отличный дом с гаражом на пару машин. Видя такой пример отца, братья, представ в свою очередь перед судьей, тоже пустились во все тяжкие с аналогичным результатом. Когда я это узнал, у меня не осталось к ним и капли жалости и симпатии. Я достаточно знал Блэйлоков и понимал, что не пройдет и месяца, как они приберут к рукам тюремную лавочку и примутся вынимать из своих коллег-заключенных душу за сигарету и клочок туалетной бумаги.

В одном-единственном Блэйлоки категорически отказались сознаться — что находилось в деревянном ящике, что под покровом ночи они продали Джеральду Гаррисону и Дику Моултри. Суду не удалось даже доказать, что ящик этот вообще существовал. Но я-то знал, что ящик был.

Семья шерифа Эмори уехала из города. Мистер Марчетте снял с себя полномочия шефа пожарной команды и нацепил на пиджак звезду шерифа. Как я понял, мистер Оуэн Каткоут получил от шерифа Марчетте официальное предложение принять полномочия в любое время. Но мистер Каткоут ответил шерифу, что Леденца Кида больше нет — он снова ушел бродить вдоль дальних рубежей Дикого Запада, туда, откуда пришел однажды, и что с сегодняшнего дня он снова стал старым добрым Оуэном.

После нашего с отцом счастливого возвращения мама некоторое время пребывала в полуобмороке, потрясенная картинами того, что могло с нами приключиться на поле сражения, но через день-другой пришла в себя. Уверен, что в глубине души она отчаянно хотела, чтобы отец всегда оставался с ней и со мной дома в безопасности, но с тех пор как он показал, что всегда и во всем принимает решения сам и оказывается прав, она стала уважать его еще больше. После того как всплыли моя проделка и все вранье, отец пригрозил, что не отпустит меня на Брендивайнскую ярмарку, когда та осенью приедет к нам в городок, но, к моему счастью, все ограничилось тем, что мне было ведено неделю мыть посуду. Я ни словом ему не возразил. В конце концов, за все хорошее приходится как-то платить.

Еще через несколько дней по всему городу появились афиши: “Скоро! Брендивайнская ярмарка”. Джонни с ума сходил по индейским пони и акробатам-наездникам. Бен обожал кружащиеся карусели с мигающими гирляндами разноцветных огней и бесконечной музыкой. Я же души не чаял в “Пещере неожиданностей” или “Доме с привидениями”, как он будет называться в этом году: там ездили в темноте на скрипящих тележках, вздрагивая от того, что кто-то незримый мягко проводит руками по твоему лицу и плечам и завывает над ухом. Дэви Рэй не мог ни о чем думать, кроме балагана с карликами и уродами. Я в жизни не встречал никого, кто питал бы такой неподдельный интерес к разного рода ярмарочным уродам. У меня от одного вида уродов мурашки по спине бежали, я едва мог на них смотреть, а Дэви был настоящим преданным поклонником всего уродливого. Выпади Дэви Рэю счастье наткнуться на урода с тремя руками, головой-тыквой и крокодиловой чешуей вместо кожи, через поры которой сочится кровь, — и все это одновременно, он наверняка запрыгал бы до потолка от радости и подвывал бы от удовольствия, таращась на такое чудо.

В ничем не примечательный вечер четверга, когда по всему Зефиру гасли огни, участок земли возле нашего бейсбольного поля, где четвертого июля устраивалось барбекю, был еще пустым. А в пятницу утром дети, которым посчастливилось по дороге в школу пройти мимо бейсбольного поля, стали свидетелями невиданных превращений, случившихся буквально за нескольких часов. Брендивайнская ярмарка возникла словно дивный остров среди моря сорной травы, засыпанной опилками. Туда-сюда сновали грузовики, рабочие натягивали шатры, быстро свинчивали каркас карусели, пока еще напоминавший скелет гигантского динозавра, повсюду возникали палатки для потрясающе вкусной ярмарочной снеди и разных забав, вроде тира и площадки для метания подков, где за пару долларов, которые приходилось выложить для того, чтобы получить право метнуть несколько подков, можно было легко выиграть куклу Кьюпай, не стоившую и десяти центов.

Перед школой я и мои друзья сделали несколько кругов на великах вокруг растущей ярмарки. Другие парни, слетевшиеся, как мотыльки на огонек фонаря, проделали то же самое.

— Вон “Дом с привидениями”! — крикнул я, указывая в сторону летучих мышей на стенах деревянного готического замка, которые поспешно сколачивала и свинчивала бригада рабочих.

— Смотрите, на этот раз они привезли с собой колесо Ферри! — Взгляд Джонни был устремлен на прицеп с лошадьми и индейцами, намалеванными на бортах.

— Смотрите сюда, это же знаменитый Гу-гу! — орал Дэви Рэй.

Оглянувшись, мы увидели то, что привело его в такой восторг: здоровенная, грубовато нарисованная на холсте картина, морщинистая рожа об одном вытаращенном глазе. “Уроды Востока!” — сообщала надпись под жуткой мордой. “Такое вам и не снилось!” — значилось дальше.

Сказать по правде, наша ярмарка была не из самых крупных. Ее с трудом можно было бы назвать даже относящейся к средним. Многие шатры и балаганы были залатаны, грузовики были старые и ржавые, машины и рабочие, казалось, устали после долгой дороги. Для ярмарки Зефир был едва ли не конечным пунктом осеннего турне. Но какое нам дело было до того, что яблочные леденцы, которыми нам полагалось угощаться, выгребались из самых остатков, что наездники на пони могли проделывать свои трюки не только с повязками на глазах, но даже во сне, что голоса зазывал были особенно визгливыми не от того, что им так уж хотелось заманить в свои балаганы посетителей, а от того, что их глотки не выдерживали многодневного крика. Мы видели перед собой ярмарку, сиявшую огнями и невыносимо манившую. Вот что мы видели перед собой.

— В этом году ярмарка будет что надо! — подвел итог Бен, когда мы наконец решили повернуть к школе.

— Да, это уж точно…

Позади меня разнесся трубный глас автомобильного гудка. Не успел я крутануть руль к обочине, как мимо нас пронесся здоровенный грузовик “Мак”. Свернув на посыпанную опилками площадку ярмарки, “Мак” сочно захрустел шинами. Грузовик был старым и ржавым, будто собранным из нескольких еще более старых машин разного цвета, за собой он тянул прицеп без окон. До нас донеслись натужные скрипы рессор. На борту прицепа рукой какого-то доморощенного живописца были намалеваны перевитая лианами зелень джунглей и далекая гряда гор. Среди зелени тропического леса танцевали красные буквы, истекавшие струйками алой крови. Буквы складывались в загадочную надпись: “Из Затерянного Мира”.

Старинный неуклюжий “Мак” прогрохотал к куче других трейлеров и грузовиков, чтобы подыскать себе место. Вслед за грузовиком стелился запах, от которого я вздрогнул. Это не был выхлопной дым, обильно стелившийся по земле из-под брюха “Мака”. Это было что-то другое. Что-то.., змеиное.

— Ого! — Дэви Рэй сморщил нос. — Бен опять испортил воздух!

— Это не я!

— Тихо, но смертельно! — не унимался Дэви Рэй.

— Сам ты и пернул, понятно! Не вали на меня!

— Да, воняет, — спокойно подтвердил Джонни, и Дэви Рэй с Беном мигом заткнулись. С некоторых пор мы привыкли слушать то, что говорит Джонни. — Этот запах идет из прицепа.

Повернувшись к ярмарке, мы все внимательно посмотрели вслед “Маку”. “Мак” развернулся и занял место среди других машин. Через некоторое время стало невозможно разглядеть, где стоит “Мак”. Опустив голову, я обнаружил, что колеса прицепа оставили в земле глубокие коричневые колеи, вдавив опилки глубоко в грунт.

— Интересно, что у него там? — задумчиво проговорил Дэви Рэй, очевидно мечтавший о каком-то новом небывалом уроде. Я пожал плечами и ответил, что понятия не имею. Что бы ни находилось в этом прицепе, оно было невероятно тяжелым.

По дороге в школу мы обсудили наши планы.

— Испросив разрешения у родителей, мы встретимся у меня дома в шесть тридцать и отправимся на ярмарку все вместе, как четыре мушкетера. Это устраивает остальных? — спросил я.

— Я не могу, — ответил Бен, накручивая педали рядом со мной. В его голосе слышалось эхо далекого погребального колокола.

— Но почему? Мы всегда раньше встречались в шесть тридцать! В это время начинает работать карусель!

— Я не могу, — повторил Бен.

— Эй, Бен, что ты заладил как попугай “не могу, не могу”, объясни по-человечески толком, в чем дело? — крикнул Дэви Рэй. — Что там у тебя стряслось?

Бен вздохнул, выдохнув клубок пара в морозный утренний воздух, налитый солнцем. На голове у него красовалась вязаная шапочка, щеки были красные как помидоры.

— Просто не могу.., и все. Не раньше семи часов.

— Но мы всегда встречаемся в шесть тридцать! — настойчиво продолжал гнуть Дэви Рэй. — Это наша.., наша… — Дэви оглянулся на меня в поисках помощи.

— Традиция, — подсказал я.

— Вот именно! Точно, традиция!

— По-моему, у каждого есть что-то, что он хочет оставить при себе, — заметил Джонни и развернул велосипед, заехав с другой стороны Бена. — Плюнь, Бен, есть вещи поважнее.

— Просто.., ну, в общем, я не могу, и все. Бен нахмурился и выдохнул в воздух очередное облачко пара. Похоже было, играть в молчанку он больше не мог.

— В общем, в шесть часов у меня будет урок пианино.

— Что? — Дэви Рэй почти кричал. Ракета подо мной вильнул в сторону. На лице у Джонни появилось такое выражение, словно бы он только что получил от Кассиуса Клея удар под ложечку.

— Урок пианино, — повторил Бен.

По тому, как он это сказал, мне моментально представились тысячи малолетних мучеников, восседающих за полированными пыточными ящиками под надзором безжалостных преподавательниц, в то время как их умиленные матери вышивают, сидя рядом на диванчиках. — Я беру уроки у мисс Гласс Голубой. Мама с ней договорилась. Сегодня в шесть у меня будет первый урок. Мы окаменели от ужаса.

— Но для чего это тебе, Бен? — потрясенно спросил я. — Зачем твоя мама это придумала?

— Ей всегда хотелось, чтобы я научился играть рождественские гимны. Верите? Рождественские гимны!

— Господи! — сочувственно промолвил Дэви Рэй. — Мисс Гласс Голубая не выучит тебя играть на гитаре, это уж точно. Гит-таре, вот как сказал он.

— Хотя на самом деле это круто! Да, пианино.., ты далеко пойдешь!

— Уж наверное, — грустно пробормотал Бен.

— Все равно выход есть, — проговорил Джонни, когда впереди показались ворота школы. — Мы можем встретиться около дома сестер Гласс, как вы на это смотрите? И поедем на ярмарку в семь вместо половины седьмого.

— Точно! — радостно кивнул Бен. — Так мы поспеем всюду. Таким образом, все было обговорено, оставалось только уломать родителей. Каждый год мы отправлялись на ярмарку ровно в шесть тридцать и развлекались там ровно до десяти, и родители никогда ничего не имели против. Ярмарка была единственным местом, куда подростки нашего возраста могли сходить в нашем городке вечером. Субботнее утро и день были отданы чернокожим обитателям Братона, а в субботний вечер на ярмарку закатывались все старшие ребята. В десять утра в воскресенье земля рядом с бейсбольным полем снова становилась первозданно пустой, за исключением следов в виде куч опилок, раздавленных стаканчиков из-под газировки и билетных корешков, забытых ярмарочными уборщиками; так псы оставляют метки на условленных местах, помечая территорию.

День тянулся мучительной резиной предчувствий и ожиданий. Луженая Глотка дважды назвала меня болваном и заставила Джорджи Сандерса десять минут стоять у классной доски, упершись носом в нарисованный мелом круг, за то, что он шептался с соседом. Ладд Дивайн отправился к директору за то, что рисовал похабные картинки на тетради, после чего Демон за моей спиной шепотом поклялась, что Луженой Глотке это отольется. Мысленно улыбнувшись, я подумал, что с этих пор ни за какие коврижки не согласился бы оказаться в потертой шкуре Луженой Глотки.

Вечером, как только в небе начали собираться сиреневые сумерки и появилась желтая луна, я из окон своего дома увидел огни Брендивайнской ярмарки. “Чертово колесо” уже крутилось, все очерченное кругом красных огней. Центральная ось колеса была окружена кольцом белых лампочек. Звуки ритмичной музыки, смех и веселые крики достигали моего слуха, проносясь над крышами Зефира. В кармане у меня лежало несколько долларов, подарок отца. Приготовившись к морозу, я надел куртку на фланелевой подкладке. К половине седьмого я был готов к выходу в свет.

Сестры Гласс жили на Шентак-стрит, в полумиле от меня. Когда я добрался до жилища сестер Гласс, похожего на пряничный домик, где вполне могли обитать Гретель и Ганзель, было уже без пятнадцати семь. Велосипед Дэви Рэя стоял припаркованный на самом виду. Я приковал к крыльцу Ракету и поднялся по ступенькам. За дверью вовсю колотили по клавишам пианино.

Послышался высокий, способный поспорить с флейтой, голос мисс Гласс Голубой:

— Мягче, Бен, мягче.

Я надавил на кнопку дверного звонка. Внутри мелодично зазвенели колокольчики и голос мисс Гласс Голубой произнес:

— Пожалуйста, Дэви Рэй, открой дверь, будь так любезен! Когда Дэви Рэй распахнул передо мной дверь, гром пианино обрушился на меня всей силой. Увидев лицо Дэви, я понял, что пять минут присутствия в комнате, где Бен раз за разом пытался правильно проиграть пять одних и тех же нот, подвели его к грани отчаяния.

— Это, должно быть, Винифред Осборн? — крикнула из гостиной мисс Гласс Голубая.

— Нет, мэм, это всего лишь Кори Мэкинсон, — отозвался Дэви Рэй. — Он тоже просит у вас разрешения подождать немножко Бена.

— Пускай входит внутрь. На улице так холодно. Оставив за спиной прихожую, я ступил в гостиную, оказавшуюся самым жутким кошмаром, который только может привидеться мальчишке. Вся без исключения мебель представляла собой хрупкие и шаткие сооружения, которые, казалось, не вынесут и голодного москита. На низеньких столиках были расставлены фарфоровые фигурки танцующих клоунов, мальчиков и девочек с щенками и кошками на руках и тому подобная чушь. Серый ковер на полу непременно запоминал на своей поверхности все до одного отпечатки ваших ботинок. Стеклянная этажерка высотой, наверное, с моего отца хранила на своих полках целый лес разноцветного хрусталя, кофейные чашки с ликами всех президентов, двадцать керамических куколок в кружевных платьицах и в довершение всего — дюжину декоративных пасхальных яичек, каждое на четырех медных ножках. Во что превратятся все эти хрупкие вещицы, если какой-нибудь увалень случайно заденет это стеклянное сооружение? Что за гром и звон тут поднимется? — вот о чем подумал я, оглядываясь в обители сестер Гласс. На зелено-голубом мраморном пьедестале покоилась открытая Библия огромного размера, не уступающая моему словарю-“гаргантюа”, с такими здоровенными буквами, что можно было читать через комнату. Все казалось слишком хрупким, чтобы к нему прикоснуться, и слишком драгоценным, чтобы просто получать от него удовольствие; мне стало любопытно, кто и как может существовать в таком мире замороженной красоты. Само собой, в комнате стояло коричневое полированное пианино, над которым изо всех сил Бен трудился и рядом с которым стояла мисс Гласс Голубая, помахивая дирижерской палочкой.

— Здравствуй, Кори. Пожалуйста, найди себе место и садись, — сказала она. Мисс Голубая была, как обычно, в голубом платье с повязанным вокруг осиной талии узеньким белым пояском. Ее подкрашенные голубым высветленные волосы были взбиты кверху наподобие пенного фонтана, очки в черной роговой оправе были с такими толстыми стеклами, что очи мисс Голубой были похожи на вытаращенные глаза жука. — Куда мне можно присесть? — спросил я.

— Можно вот сюда. На софу.

Софа, покрытая бархатным покрывалом с пастушками, наигрывавшими что-то на свирелях своим жизнерадостным овцам, поддерживалась гнутыми ножками, похожими на подгнившие пеньки. Я осторожно опустился в мягчайшие объятия рядом с Дэви Рэем. Софа только тихонько скрипнула, но все равно мое сердце ушло в пятки.

— Раз, два! Думай, внимание! Пальцы движутся волной, раз, два, три. — Мисс Гласс Голубая снова замахала своей дирижерской палочкой, указывая толстеньким пальцам Бена, куда нажимать в следующий раз, чтобы пять мучительных нот стали хоть чуточку напоминать гармонию, но все было бесполезно. Довольно скоро силы Бена иссякли, и он принялся молотить по клавишам тупо и бессмысленно, словно давил муравьев.

— Пальцы движутся словно волны! — командовала мисс Гласс Голубая. — Мягче, мягче! Раз, два, три, раз, два, три!

Бен принялся играть мягче, при этом еще менее напоминая волну, и еще больше — неуклюжего давильщика муравьев.

— Не могу! — наконец простонал он. — У меня ничего не получается. — Он едва не выл от обиды, с ужасом взирая на бесстрастно блестевшие клавиши. — У меня пальцы заплетаются!

— Соня, пускай мальчик отдохнет! — раздался крик мисс Гласс Зеленой из соседней комнаты откуда-то из задней части дома. — Так он у тебя сотрет все пальцы до костей.

Голос мисс Зеленой более напоминал тромбон, чем флейту.

— Катарина, я веду урок, а не ты, так что не суй нос не в свое дело! — парировала мисс Гласс Голубая. — Бену сразу нужно поставить правильную технику.

— Милочка, это же первый урок, ради Бога! Появившись из холла, мисс Гласс Зеленая вошла в гостиную. Уперев костлявые пальцы в не менее костлявые бедра, она насмешливо взглянула на сестру поверх очков в черной роговой оправе. На мисс Зеленой было все зеленое, оттенки которого распределялись от бледно-зеленого до насыщенных тонов лесной чащи. От одного взгляда на нее начиналась морская болезнь. Высветленные волосы мисс Зеленой вздымались пеной еще выше, чем у ее сестры Сони, при этом прическа несколько напоминала пирамиду.

— Не всем суждено сразу же стать такими же музыкальными гениями, как ты, Соня, — ты должна всегда об этом помнить!

— Да, я стараюсь не забывать об этом, огромное тебе спасибо.

На бледных как слоновая кость щечках мисс Гласс Голубой появились красные пятна.

— Спасибо, милая сестра, теперь, надеюсь, ты больше не станешь прерывать наш с Беном урок!

— Который все равно вот-вот кончится. Кто твоя следующая жертва?

— Моя следующая ученица — Винифред Осборн, — ядовито ответила мисс Гласс Голубая. — И если бы не эти твои подписки на журнальчики, мне не пришлось бы проводить вечера за этими монотонными уроками!

— Ты не имеешь права так говорить о творчестве! Ты ничего в нем не смыслишь! Ты сама во всем виновата, не нужно было столько тратить на коллекционные наборы обеденных тарелок, которых у тебя и без того хоть пруд пруди! Да что тут говорить! Для чего нам нужны эти тарелки, если к нам все равно никто не ходит на ужин? Для чего они нам?

— Они нам нужны, потому что они миленькие! Мне нравятся изящные вещи! Я же не спрашиваю, зачем ты купила точно такой же набор для вышивания, что и у первой леди, — ты ведь в жизни стежка не сделала!

— Потому что эти наборы будут подниматься в цене, это хорошее вложение денег, вот почему! На твоем месте я бы тоже подумала о вложении денег, потому что в черный день что ты будешь делать — есть, что ли, эти свои обеденные тарелки с хлебом?

Я со страхом взирал на сестер, потому что был уверен, что еще пара слов — и дело не обойдется без драки. При желании можно было представить их голоса поединком пары слегка расстроенных духовых инструментов разной высоты. Бен, о котором все забыли, но который по-прежнему находился меж двух огней, готов был сквозь землю провалиться. Внезапно откуда-то с задней половины дома донесся странный резкий звук: кроа-а-ак. Примерно такой же звук, по моему мнению, мог издавать щупальценогий марсианин, живущий на Земле в стеклянной банке. Выхватив дирижерскую палочку из пальцев сестры, мисс Гласс Зеленая завопила:

— Видишь, что ты наделала? Теперь он долго не успокоится! Этого ты добивалась? Ты теперь довольна, довольна? Зазвенел дверной звонок.

— Наверное, снова пришли жаловаться соседи: им надоели твои скандалы! — прошипела мисс Гласс Зеленая. — Говорят, что твои крики слышны по всему лесу до самого Юнион-Тауна!

В дверях, которые открыла мисс Зеленая, стоял Джонни в темно-коричневой куртке поверх черной водолазки.

— Я только хотел спросить, скоро ли выйдет Бен, — смущенно проговорил он.

— Господи, помилуй нас! Сегодня весь город решил собраться у нас, чтобы ждать Бена.

Мисс Гласс Зеленая сморщила нос, словно укусила лимон, но, распахнув шире дверь, пригласила Джонни пройти внутрь.

— Ваш драгоценный Бен заканчивает урок через пять минут. Можешь присесть на софу, мальчик, и подождать своего друга.

Оказавшись в комнате и увидев наши вытянутые физиономии, Джонни немедленно понял, что происходящее нельзя назвать приятным времяпрепровождением в компании добродушных дам.

Кроа-а-ак! Кроа-а-а-ак! — снова скрипуче крикнули в задней комнате.

— Может быть, ты хотя бы заглянешь к нему или ты опять слишком занята? — раздраженно спросила у сестры мисс Гласс Голубая. — Ты сама его разбудила, так что иди и займись своим питомцем!

— Клянусь, ребята, если вы подскажете, у кого можно снять комнатку, я сейчас же съеду отсюда! — всплеснула руками мисс Гласс Зеленая. — Достаточно будет и шахматного ящика.

С этими словами мисс Зеленая снова удалилась в холл, и через несколько минут крик в задних комнат затих.

— Господи, да я с ног валюсь! — Мисс Гласс Голубая взяла с кофейного столика старый церковный бюллетень и принялась обмахиваться им, словно веером. — Бен, пожалуйста, поднимайся, на сегодня урок закончен. Но перед отходом я покажу тебе, что такое настоящая игра на пианино. Если будешь проявлять усердие и прилежание, то когда-нибудь будешь играть не хуже.

— Хорошо, мэм! — Бен немедленно подскочил с места. Мисс Голубая аккуратно расположилась на табурете. Ее руки с элегантными длинными пальцами замерли над клавишами. Она закрыла глаза. Я догадался, что она выбирает в уме мелодию, которую мы сейчас услышим.

— Этой вещи я учу всех своих учеников, которым преподаю пианино, — объявила она нам. — Эта мелодия называется “Прекрасный мечтатель”, вы когда-нибудь слышали ее?

— Нет, мэм, — поспешно отозвался Бен. Дэви Рэй толкнул меня в ребра локтем и закатил глаза.

— Тогда послушайте, — сказала мисс Голубая и заиграла. Конечно, это были не “Бич Бойз”, но все-таки тоже неплохо. Плавно изливаясь из пианино, музыка наполняла собой комнату. Ловко перебирая пальцами по клавишам, мисс Голубая плавно покачивалась на своем табурете из стороны в сторону. Как я уже говорил, играла она очень и очень неплохо.

Но потом в мягкий ток музыки снова ворвался пронзительный звук. От неожиданности у меня на затылке поднялись дыбом волосы, я почувствовал, как непроизвольно напряглись их корни. Звук напоминал скрежет битого стекла, которое толкли в ступке железным пестиком.

— Череп и кости! Ханна Фюрд! Череп и кости! Таракан в толчке!

Руки мисс Гласс Голубой замерли, и музыка прекратилась.

— Катарина! Да заткни ты ему рот печеньем, в конце-то концов! — Он плохо себя чувствует! Он бьется в клетке!

— Череп и кости! Дайте мне поправиться! Череп и кости! Сказать по правде, я не знал в точности, что за слова выкрикивало охрипшее существо в задней комнате, эти, или они мне только показались. Бен, Дэви Рэй, Джонни и я, мы все переглянулись, чувствуя себя так, словно очутились в сумасшедшем доме.

— Череп и кости! Ханна Фюрд! Череп и кости! Кроа-а-ак! Таракан в толчке!

— Я говорю — печенье! Дай ему печенье! — заорала сама не своя мисс Голубая. — Ты что, забыла, что такое печенье?

— Если ты сейчас же не замолчишь, я проломлю тебе голову!

Хриплые выкрики и скрежет продолжались. Среди этого переполоха вдруг снова зазвонил колокольчиками звонок.

— Это все твоя игра! — с криком ворвалась в гостиную мисс Зеленая. — Я же просила тебя никогда не играть эту вещь! Он каждый раз бесится, стоит тебе начать эту пьесу!

— Череп и кости! Дайте мне поправиться! Череп и кости!

Таракан в толчке!

Вскочив с места и не дожидаясь разрешения, я отворил дверь, видя в этом возможность спастись бегством. На крыльце стояли средних лет мужчина и девочка лет девяти-десяти, которую он держал за руку. Я сразу узнал этого человека: это был мистер Юджин Осборн, который работал поваром в кафе “Яркая звезда”.

— Я привел Винифред на урок му… — заговорил он, но хрипатый голос в задней комнате оборвал его:

— Череп и кости! Дайте мне поправиться! Кроа-а-а-ак!

— Что это за крики, господи? — поражение спросил мистер Осборн, бережно придерживая девочку за плечо. Его голубые глаза округлились от удивления. На покрытых волосками пальцах мистера Осборна я заметил вытатуированные буквы:

“В”, “О”, “Й”, “Н”, “А”.

— Это мой попугай, мистер Осборн. Мисс Гласс Голубая сделала несколько шагов и отодвинула меня в сторону. Быть может, она была с виду худой, но сил в ней было предостаточно.

— Сегодня у нас немножко шумно.

Из коридора снова появилась мисс Гласс Зеленая с огромной клеткой в руках, в которой, как оказалось, и находился источник всего этого переполоха. Это был здоровенный попугай, который летал по клетке и бился о прутья, дрожа словно осенний лист под порывами ураганного ветра.

— Череп и кости! — не переставая хрипло выкрикивала птица, показывая всем свой черный язык. — Дайте мне поправиться!

— В жизни больше к нему не подойду! — Мисс Гласс Зеленая со стуком поставила клетку на рояльный табурет, очевидно, мечтая изничтожить находившуюся в нем птицу.

— Никакого ему больше печенья — он только что едва не отклевал мне палец!

— Я твоего кормила, и ты моего покорми! Твой тоже меня однажды чуть не искалечил!

— Я больше к этому гаду на десять метров не подойду!

— Ханна Фюрд! Дайте мне поправиться! Череп и кости! Попугай был чистого аквамаринового цвета, без единого пятнышка, за исключением разве что желтого клюва. Он с криками бросался на клетку, голубые перья летели во все стороны.

— Тогда отнеси его в спальню — хотя бы на это ты способна? — уже совершенно не сдерживая себя, завопила мисс Голубая. — Накрой его покрывалом, пусть он успокоится!

— Я тебе не прислуга! Я не прислуга в своем доме, понятно? — с пафосом, поставленным голосом объявила мисс Гласс Зеленая, но взяла в руки клетку и с гордо поднятой головой вышла из гостиной.

— Череп и кости! — прохрипел на прощание попугай. — Таракан в толчке!

Дверь закрылась, в доме наступила благодатная относительная тишина.

— У него снова разболелся живот, — объяснила с несколько нервной улыбкой мистеру Осборну мисс Гласс Голубая. — А кроме того, он чудак — ему не нравится моя любимая вещь, та, что я только что исполняла на пианино. Прошу вас, входите в дом! Бен, на сегодня урок закончен! Сегодня ты должен запомнить: главное — постоянная концентрация внимания и руки движутся плавно, словно волны.

— Хорошо, мэм! — отозвался Бен и, повернувшись ко мне, прошептал едва живой:

— Давайте убираться отсюда подобру-поздорову, пока целы!

Я вскочил с места, за мной вскочил Дэви Рэй. Попугай наконец-то замолчал; видимо, ему заткнули клюв, укрыли клетку покрывалом и для него наступила ночь. Перед тем как взяться за ручку двери, я услышал, как мистер Осборн сказал мисс Голубой:

— Первый раз в жизни слышу, чтобы попугай ругался по-немецки!

— Как прикажете вас понимать, мистер Осборн? — удивленно подняла подведенные карандашом брови мисс Голубая.

Остановившись в дверях, я повернулся, чтобы услышать продолжение. От неожиданности Джонни налетел на меня.

— Ваш попугай ругается по-немецки, — упрямо повторил мистер Осборн. — Кто научил его таким грязным ругательствам?

— Как вам сказать… Я вообще не понимаю, что такое он говорит, уверяю вас.

— Я служил в Европе поваром в Первой пехотной дивизии. Мне пришлось многое повидать, приходилось встречаться и с пленными немцами, и вы уж поверьте, я узнаю немецкие слова, когда их услышу, в том числе и ругательства. То, что сейчас кричал попугай, — обычная солдатская ругань.

— Мой попугай ругается как солдафон? — Мисс Голубая растерянно улыбнулась, но через секунду ее улыбка погасла. — Может, вы все-таки ошибаетесь, мистер Осборн?

— Пошли! — пихнул меня в бок Джонни. — А то ярмарка закончится!

— Конечно, он не только ругался, — примирительно продолжил мистер Осборн. — Там были и другие немецкие слова, только я не совсем понял их, попугай произносил их невнятно.

— Мой попугай — американец! — гордо объявила мисс Гласс Голубая, вскинув вверх подбородок. — Я понятия не имею, о чем болтает эта птица!

— Лично меня это не касается, — уже совсем смешавшись, махнул рукой мистер Осборн. — Как скажете, ведь в конце концов это просто попугай.

— Мальчики! Хватит стоять в дверях. Проходите или туда, или сюда. Хватит выпускать из дома тепло.

— Пошли, Кори! — крикнул мне Дэви Рэй из седла велосипеда. — С меня хватит, я больше не могу этого слышать! Дверь гостиной снова открылась.

— Слава Богу, наконец он затих! — раздался голос мисс Гласс Зеленой. — Прошу тебя об одном, Соня, не играй больше эту свою песню, ради всего святого!

— Это не песня, Катарина, сколько тебе повторять! Я всегда играла эту вещь для него, и она ему нравилась!

— А теперь он ее ненавидит! Больше не играй это, если хочешь, чтобы все кончилось благополучно.

Сестры Гласс напоминали мне пару дерущихся попугаев, шумящих и хрипло кричащих друг на друга. Зеленого и синего попугаев.

— Пожалуйста, закройте дверь, мальчики! — крикнула мисс Голубая. Джонни с силой толкнул меня в спину, да так, что я как пуля вылетел на крыльцо.

Он торопливо закрыл дверь, но скрипучие крики сестер Гласс еще долго неслись к нам из дома, напоминая скрежет лесопилки. Мне было отчаянно жалко маленькую Осборн.

— Эти старые девы — просто психованные! — сказал Бен, забираясь на свой велик.

— Черт, тут еще хуже, чем в школе!

— Тогда тебе остается только одно — устроить что-то такое, чтобы тебя наказали и лишили уроков! Рассерди твою мамашу, и она по-своему накажет тебя. А сейчас время не ждет!

Присвистнув и сильно налегая на педали, Дэви покатил к ярмарке, уже не дожидаясь, когда мы возьмем наконец ноги в руки. Я двинулся позади всех, размышляя и стараясь не обращать внимания на крики своих приятелей, которые торопили меня и понукали как могли. Я думал о немецких ругательствах, само собой. Откуда попугай мисс Голубой научился немецким словам и армейским ругательствам?

Ни та, ни другая сестра Гласс не знала никакого иного языка, кроме английского южанского диалекта, на котором изъяснялись в наших краях. О том, что мистер Осборн служил в армии, а тем более в Первой пехотной, я понятия не имел. Насколько я знал, Первая пехотная была знаменитым подразделением. Выходит, мистер Осборн служил вместе с сержантом Роком! Вот это да! — сказал я себе. Вот такие вещи порой узнаешь о своих соседях.

Но откуда попугай мисс Голубой научился немецким ругательствам?

Уже через минуту я не мог больше думать ни о чем, кроме предстоявших развлечений: ярмарочный аромат окутал меня со всех сторон — сытный запах жареного попкорна и сладость яблочной карамели. Я решил оставить пернатого знатока немецкого на потом и приналег на педали, торопясь настигнуть своих приятелей.

Я выложил доллар за входной билет у ворот и вслед за своими друзьями бросился к ярмарочному пиршеству, подобно изголодавшемуся бродяге, завидевшему бесплатное угощение. Гроздья гирлянд мигали над нашими головами словно пойманные в сети созвездия. Вокруг было полно народу. Тут были и наши сверстники, одни и с родителями, были и взрослые, парами и компаниями, были и старшеклассники. Карусель без устали кружилась и кружилась, оглашая окрестности треском веселой музыки и мерным скрипом.

Первым делом, завладев билетами, мы уселись в “чертово колесо”, причем я допустил ужасную ошибку, согласившись разделить кресло с Дэви Реем. Когда демон колеса вознес нас на самый верх и наша гондола замерла для того, чтобы внизу желающие прокатиться успели рассесться по своим местам, Дэви со зловещей улыбкой внезапно закричал, что болты наших кресел вываливаются из своих гнезд, что катастрофа неминуема и жить нам осталось не более мига. При этом он раскачивал гондолу взад-вперед.

— Перестань, Дэви, пожалуйста, перестань, прошу тебя! — взмолился я, чувствуя, как руки и ноги леденеют от ужаса, а тело становится жестким и негнущимся, словно смерзшимся в ледяную глыбу. С жуткой высоты, куда вознесло нас колесо, мне была видна вся ярмарка. Внезапно мой взгляд выхватил из праздничной мешанины кривую надпись среди намалеванной зелени джунглей с потеками театрально-красной густой крови: “Из Затерянного Мира”.

С Дэви Реем я рассчитался в “Доме с привидениями”.

Когда кривоносая ведьма вдруг выскочила из темноты навстречу нашей скрипучей тележке, я схватил Дэви за волосы и заорал ему в ухо таким жутким голосом, который мог дать сто очков вперед любым записанным на пленку демоническим завываниям, которыми в этой пещере сопровождалось появление призраков и гоблинов.

— Прошу тебя больше так не делать! — твердым голосом сказал мне Дэви, когда наконец смог найти в себе силы снова усесться на место. После того как мы оказались снаружи, Дэви сообщил мне, что ярмарочные дома с привидениями — самые глупые выдумки, которые он только видел в жизни, и что на самом деле ему не было страшно ни капельки. При этом походка его была несколько скованной, и первым же делом он поспешил отправиться к рядам передвижных туалетов.

На следующем этапе знакомства с примечательностями ярмарки мы погрузили свои физиономии в клубы сахарной ваты, отведали по полулитровому стаканчику жареного попкорна и угостились покрытыми глазурью арахисовыми батончиками. Мы отведали засахаренных яблок с орехами. Мы умяли по кукурузному хот-догу и напились сколько смогли домашнего пива, которое на полчаса обеспечило нас бурной отрыжкой. Неугомонный Бен пожелал прокатиться на крутящихся тарелочках. Результат оказался более чем печальным: нам пришлось под руки сопроводить Бена в туалетную кабинку, где его прицел, к счастью, оказался верным, и он сумел сохранить одежду в пристойном виде, дабы его пустили на просмотр “Техниколор”. Мимо шатра с огромной физиономией с единственным кривым глазом посредине лба Бен прошествовал с презрительным пренебрежением. Что касается Дэви, то тот просто прорвался сквозь очередь, чтобы поскорей попасть внутрь. Мы с Джонни, вопреки своему брезгливо-скептическому настрою, отправились следом.

Представлением в глубине тускло освещенного тесного сарая заправлял рыхлый нездорового вида мужчина, с носом, напоминавшим гнилой пикуль. Перед началом действа он немного поговорил о грехах плоти и всевидящем оке Господнем. После вступительных слов конферансье отдернул занавес, чтобы представить нам вместительную бутыль со сморщенным розовым тельцем нагого младенца с двумя руками и двумя ногами, но единственным циклопическим глазом посреди нависшего лба. Для того чтобы нам было лучше видно, ведущий-урод поднял с маленького столика бутыль, в которой несчастный младенец-циклоп плавал в своем формальдегированном сне, от чего я вздрогнул, а Джонни заерзал на своем стуле. Вслед за этим было предложено рассмотреть содержимое бутыли поближе.

— Вот пред вами наглядный пример плотского греха и всевидящего Ока Божьего, чутко отмечающего греховодников, — объявил конферансье.

Мне казалось, еще бы немножко пафоса — и ярмарочный урод мог запросто составить конкуренцию преподобному Блессету. Когда конферансье со своей бутылью остановился прямо передо мной, я потрясение отметил, что единственный глаз младенца был такой же золотой, как и у моего Ракеты. Личико младенца было ужасно сморщенным, словно у маленького старичка, его беззубый ротик был моляще приоткрыт, словно в немой просьбе к небесам ниспослать белую молнию, дабы освободить его от вечной муки.

— Сынок, обрати внимание на то, как перст Божий изничтожил все приметы греховного орудия, — сказал мне конферансье, при этом его заплывшие глаза с парой черных мешков блестели от евангелистского экстаза. Приглядевшись, я понял, что именно он имел в виду: дитя было неопределенного пола, ни мальчик, ни девочка, на месте обычной штучки у него не было ничего, только неопределенная складка сморщенной розовой плоти. Конферансье повернул ко мне бутыль обратной стороной, чтобы я смог разглядеть младенца со спины. При этом существо плавно переместилось в своем формальдегиде, и я услышал, как его плечи, столкнувшись со стеклом, издали мягкий глухой звук. Я увидел на спине младенца выступающие лопатки. На них имелись необычные утолщения, вроде хрящевых выступов. Как будто отростки будущих крыльев, сказал себя я. Потому что я точно знал, что на самом деле там крылось. Я знал это точно. Младенец-циклоп был ангелом, по какой-то причине павшим на землю.

— Горе грешнику, — тонким пронзительным голосом объявил конферансье, поворачиваясь к Джонни. — Горе грешнику, которого узрит Око Божье!

— Круто было! — объявил Дэви, когда мы наконец выбрались из мрачного притона на свежий воздух. — Я сначала подумал, что он живой! Когда этот мужик поднес к тебе свою бутыль, я решил, что малыш сейчас с тобой заговорит.

— В самом деле? — холодно осведомился я, и Дэви посмотрел на меня так, будто бы я не понимал в жизни самой ее сути.

Вслед за этим мы отправились смотреть на мотоциклетные гонки по вертикальной стене, туда, где отважные мотоциклисты все носились и носились по кругу внутри высокого цилиндра, защищенного от зрителей тонкой металлической сеткой, где ревели моторы, покрышки, срезая рискованные углы, скрипели в опасной близости от испуганных лиц зевак, а выхлопные газы били прямо в нос.

Потом наступил черед акробатических скачек на индейских пони. Под просторным раскидистым тентом некто, кто, наверное, еще помнил Сидящего Буйвола, суматошно прыгал и скакал в львиной шкуре и перьях, потрясая копьем и щелкая хлыстом перед мордами худосочных лошадок, которым осталось уже недолго дожидаться отправки на мыльную фабрику.

В конце действа на арену выкатил запряженный парой фургон с ковбоями, преследуемый псевдоиндейцами. Ковбои разом принялись палить холостыми, в результате чего белые “краснокожие”, спасая свою жизнь, с пронзительными криками бросились врассыпную — и победа осталась за нашими. История нашей Алабамы никогда не казалась мне настолько скучной. Что же касается Джонни, то когда мы оказались на улице, он со смущенной улыбкой заметил, что один из пони, такой средненький, с подскакивающим задом, наверное, хорошо бы смотрелся в чистом поле и на нем, наверное, здорово скакать.

К тому времени Дэви жаждал встречи с новыми уродами, и нам пришлось отправиться смотреть на рыжую железную деву со стальной кожей, способную зажигать электрические лампочки, просто держа их во рту.

Следующим номером нашей программы был “Смертельный автомобиль Аль Капоне”, где нам дозволено было насладиться зрелищем усыпавших мостовую окровавленных тел мирных горожан, пока хлыщеватые гангстеры, скалившие зубы, оглашали окрестности треском очередей своих “томми”. Сам автомобиль представлял собой ржавую развалюху, которой побрезговал бы, наверное, даже мистер Скалли; за рулем и на остальных сиденьях машины были рассажены манекены. Со скучными лицами мы плелись вслед за Дэви, пока тот насыщался желаемым зрелищем. Полюбовавшись на Мальчика-Червяка, Человека-Трактора и Женщину с шеей жирафа, он наконец сказал нам, что теперь готов отправиться посмотреть что-нибудь еще, не уродливое.

На улице, свернув за очередной угол, мы внезапно услышали знакомый запах. То был лишь далекий отзвук, легкий аромат, принесенный к нам ветерком среди прочего букета из подгоревшего масла, в котором жарились гамбургеры, и жира от обжаренного арахиса.

Запах был змеиный, как я уже говорил.

— Бен все-таки обделался! — крикнул Дэви Рэй. Это была его роль.

— Ничего подобного! — немедленно отозвался Бен, все так же бездумно позволяя завлечь себя в безвыходный круг насмешек.

— Вот он, — объявил Джонни. Мы увидели перед собой старый фургон с кровавой надписью среди переплетений зелени: “Из Затерянного Мира”.

Трейлер был готов к приему зрителей: сбоку была открыта дверь, из которой спускалась непрочная лесенка с деревянными ступеньками. Дверь прикрывал старый грязно-коричневый полог. Рядом с входом в окошечке кассы виднелось мрачное лицо мужчины с зализанными набок сальными волосами, так, чтобы прикрывалась лысина. Кассир жевал зубочистку и читал комиксы о похождениях Головы-горшка. Когда мы подошли, маленькие водянистые глазки мужчины на миг стрельнули в нашу сторону, и его рука сонно потянулась к микрофону. Вскоре в висевшем на стене трейлера динамике заскрипел его голос.

— Заходите, заходите! Чудовище из Затерянного Мира — только у нас вы сможете увидеть такое чудо! Торопитесь увидеть своими глазами!

Еще через полминуты он потерял к нам интерес и вернулся к своим комиксам, где изо ртов персонажей вырывались пузыри со словами.

— Здесь воняет! — заметил Дэви Рэй. — Давайте свалим отсюда.

— Подожди немного, — сказал я. — Минутку.

— Зачем?

Слово “затерянный” целиком завладело моим воображением, я только его и видел.

— Только деньги напрасно истратишь! — предостерегающе сказал осторожный Бен. — Там, наверное, какая-нибудь змея или вроде того.

— Змея не намного тупее “Смертельного автомобиля”. С этим мои друзья не могли спорить.

— Эй, сдается мне, что вон там показывают двухголового быка! — крикнул нам Дэви Рэй и указал рукой на соседний шатер. — Это по мне!

Дэви направился к новой цели, и Бен тоже шагнул за ним, но скоро остановился, так как увидел, что ни я, ни Джонни не собираемся идти дальше. Дэви Рэй тоже оглянулся и нетерпеливо остановился, сморщив нос.

— Там наверняка какая-то лажа! — крикнул он. — А я вам предлагаю дело!

— Может, и так, — отозвался я. — А может быть, там… Что-нибудь необычное, вот что хотел я сказать. Внезапно изнутри фургона послышался шум тяжелого тела, которое то ли переминалось с ноги на ногу, то ли ворочалось, устраиваясь поудобнее. Трейлер заскрипел всеми своими рессорами. Бум-м-м! Что-то массивное ударилось в деревянную стену трейлера. Все сооружение на колесах отчаянно затряслось. Сидевший в окошке кассы мужчина, вскинув голову, наклонился и достал что-то из-под стола. В его руках оказалась бейсбольная бита, утыканная короткими толстыми гвоздями, которой он несколько раз ударил в деревянную стену трейлера рядом с собой, призывая находившееся внутри существо к спокойствию. Приглядевшись, я обнаружил, что красная краска с букв “З” и “А” из Затерянного на досках трейлера уже порядком облупилась от беспрестанных ударов ошипованной биты.

То, что находилось внутри трейлера, послушно затихло. Стены и рессоры трейлера перестали скрипеть. Не меняя выражения лица, мужчина отложил свою биту.

— Ого, — тихо проговорил Бен. — Там внутри, должно быть, что-то здоровенное.

Мое любопытство уже безудержно жаждало удовлетворения. Невыносимый дух болотной тухлятины гнал остальных посетителей от старого трейлера, но мне стало просто необходимо увидеть то, что было внутри, собственными глазами. Я смело направился к окошку кассира.

— Один билет? — не поднимая головы, спросил он.

— А что там внутри? — задал я свой вопрос.

— Зверь из Затерянного Мира, — ровным голосом ответил человек. При этом он даже не поднял на меня глаз, продолжая рассматривать страницу комикса. Его желтое лицо было изможденным и вытянутым, лоб и щеки покрывали оспины.

— Я понимаю, сэр, но что именно там находится, можно узнать?

На этот раз он поднял на меня лицо. Я едва удержался от того, чтобы не отпрянуть назад, столько злобы и раздражения было в этих прозрачных голубых глазах, живо напомнивших мне необъяснимую и необъятную злобу Брэнлинов.

— Я уже объяснил тебе, мальчик, — проговорил мужчина, с присвистом чмокая зубочисткой. — Если я стану рассказывать тебе дальше, то никакого сюрприза не выйдет, верно?

— У вас там.., какой-то урод или что-то такое?

— Входи и все увидишь сам. — Мужчина холодно улыбнулся мне, продемонстрировав черные остатки сгнивших или съеденных до пеньков зубов. — А после этого расскажешь, что ты там увидел.

— Кори, брось, давай пошли! — крикнул из-за спины Дэви Рэй. — Наверняка там какая-то лажа! Мужик даже не хочет тебе рассказать.

— Ты так считаешь, пацан? — Кассир наконец опустил свои комиксы на конторку. — Что ты можешь знать, паренек? Что ты видел в жизни, кроме этого занюханного городка? Откуда ты можешь знать, что лажа, а что нет?

— Если я вижу перед собой лажу, я точно знаю, что это лажа и есть, — сказал Дэви и, спохватившись, добавил:

— Сэр.

— В самом деле? Так вот, пацан, у тебя не хватит ума, чтобы отличить свою башку от собственного зада! Либо платите деньги и заходите, либо проваливайте и прекратите морочить мне голову.

— Я ухожу, — немедленно отозвался Дэви Рэй. — На лажу меня не купишь. Пошли, Кори, хватит тут торчать.

Дэви снова двинулся дальше, но я не собирался сдаваться. Еще раз оглянувшись, Дэви издал губами трубный звук и направился к толпе зевак, собравшихся смотреть двухголового быка.

— Один билет, — сказал я кассиру и вытащил четвертак из маленького карманчика джинсов.

— Пятьдесят центов, — объявил мне хозяин.

— Но везде вход стоит четвертак! — ответил Бен, который присоединился ко мне и Джонни и стоял по правую руку от меня.

— У меня вход пятьдесят центов, — непреклонно повторил хозяин. — Эта зверюга жрет столько, что на нее не напасешься. Все хотят жрать, черт их дери.

Я выложил на конторку два четвертака. Хозяин равнодушно, но быстро смахнул деньги в жестяную банку, в которой, судя по звуку, сегодня мало что побывало, и, достав для меня билет, оторвал и вручил мне половинку.

— Поднимайся по ступенькам, заходи за занавес и дожидайся меня. Напротив будет другой занавес. Туда даже и не думай заглядывать до тех пор, пока я не выйду. Понятно?

Я ответил, что все понял, и принялся взбираться по ступенькам. Болотная змеиная вонь сделалась совершенно невыносимой; как только я просунулся под занавес, к ней прибавился более слабый, но оттого не менее отвратительный запах гниющих фруктов. Оказавшись внутри, я усомнился в правильности своего поступка, на который меня толкнуло неутолимое любопытство. Остановившись за занавесом, в полной темноте, я принялся дожидаться появления хозяина балагана.

— Я тоже решил посмотреть, — раздался позади меня голос Джонни, и рука друга нашла мою руку. Мы вместе принялись ждать. Протянув вперед руку, почти прямо перед собой, я нащупал грубую ткань другого занавеса, скрывавшего главное содержимое трейлера.

Рядом что-то загрохотало, словно тяжелый товарняк.

— Можете пройти под второй занавес, — раздался голос невидимого хозяина, донесшийся до нас словно с тех же самых ступеней, по которым только что мы поднялись сами. Занавес поднялся, и я увидел хозяина, стоявшего с шипастой бейсбольной битой наготове. Подвинувшись в сторону, я уступил место рядом с собой остальным парням (к тому времени к нам присоединился и Бен).

— Меня сейчас вырвет! — прохрипел Бен и зажал пальцами нос.

— Он любит гнилые фрукты, — объяснил хозяин. — А от гнилья сами знаете, как работает живот.

— Так это оно и есть? — спросил Джонни. — А как же Затерянный Мир?

— Затерянный мир, он и есть затерянный, иначе бы он так не назывался. То, что раз потеряно, невозможно больше найти. Надеюсь, хоть это вы способны уразуметь?

Никому из нас хозяин балагана не понравился. Больше всего нам не понравилась его высокомерная и какая-то злобная манера держаться. Возможно, Джонни не стоило сносить такое и надо было ответить так, как он умел. Но Джонни просто проговорил покорно:

— Да, сэр.

— Эй, я тоже хочу войти посмотреть, — донесся голос Дэви Рэя. — Где вы все?

Хозяин сделал шаг к входу и остановился у Дэви на пути.

— Пятьдесят центов, или можешь разворачиваться и уходить, — сказал хозяин.

Само собой, Дэви не мог так просто снести подобную несправедливость. Чуть отодвинув занавес, я наблюдал, как Дэви Рэй препирается с хозяином. Разговаривая, Дэви не переставал жевать белый карамельный батончик “Зеро” с шоколадом, нугой и тянучкой в середине.

— Если ты сейчас же не заткнешься, — наконец не выдержал хозяин “Затерянного Мира”, — я подниму цену до семидесяти пяти центов! Так что либо плати, либо проваливай!

Еще пара четвертаков поменяла владельца. Через миг Дэви Рэй протиснулся между нами, а хозяин снова занял свое место, продолжая что-то злобно бормотать.

— Эй ты, парень! — кивнул он мне. — Давай заходи первым! Я отодвинул в сторону второй дерюжный занавес. Шагнув вперед, я едва тут же не бросился обратно — так сильна была вонь. Остальные ребята потянулись за мной следом, последним вошел хозяин, мистер Вежливое Обращение с Клиентами. Свисавшие с потолочных крюков четыре керосиновые лампы давали скудный свет, в лучшем случае можно было сказать, что в помещении царил полумрак. Прямо передо мной находилось то, что можно было бы сравнить с большим загоном для свиней, только с железными решетчатыми перилами-жердями толщиной с доброго питона. За перилами виднелась какая-то темная масса, от вида которой мне стало не по себе: мои колени затряслись. Я услышал, как за моей спиной хрипло задышал Бен. Джонни тихонько присвистнул. В углу загона высилась целая гора гнилых фруктов, покрытых плесенью. Еда лежала в месиве зеленовато-коричневого оттенка, среди которого четко выделялись утолщенные длинные, как бы это помягче сказать, коричневые валы, числом не менее дюжины, длиной не меньше чем в руку моего отца и в два раза большей толщины. Темный рой мух не переставая кружился по загону наподобие небольшого торнадо. Возле загона стоял такой запах, что у приличного скунса разом сошли бы все полоски. Неудивительно, что жестяная банка для выручки мистера Вежливое Обращение была пуста.

— Можете пройти вперед и посмотреть поближе! — сказал он. — Давайте идите и смотрите, вы за это платили!

— Меня сейчас вырвет! — ужасным шепотом проговорил Бен, предпринимая попытку повернуться и спастись бегством.

— Никаких денег назад! — закричал ему вслед мистер Вежливое Обращение.

Возможно, причиной последовавших событий был именно крик хозяина балаганчика. Может быть, виной был наш запах, с которым мы вмешались в царившую в стойле вонь. Но тем не менее животное внезапно пошевелилось и стало вытягивать себя из отвратительного коричневого ложа. По мере того как тело с чмоканьем и хлюпом покидало жидкую массу, оно становилось все огромней и огромней. Поднимаясь, животное разок хрюкнуло, да так басовито, словно несколько духовых туб разом сыграли самую низкую ноту. Поднявшись на лапы, зверь, переваливаясь, прошествовал в самый дальний угол загона. С его шкуры текли потоки жижи и вонючей слизи, в которой копошилось, должно быть, не менее тысячи мух. Визгливо скрипя всеми своими дощечками и гвоздями, трейлер накренился в ту же сторону, куда направилось существо, и вся наша честная компания разразилась дружным воем, порожденным страхом, равного которому мы не испытывали никогда ни в одном “Доме с привидениями”.

— Куда собрался, ты, засранец! — заорал на громадину хозяин, забравшийся на специальную деревянную платформу сбоку от загона. — Говорят тебе, стой смирно или развалишь тут все к чертям и отправишь нас всех на тот свет!

Решительно и привычно взмахнув бейсбольной битой, хозяин со свистом опустил ее вниз.

От звука жестокого удара дерева о шкуру животного у меня свело живот. Я едва не распрощался со всем своим карнавальным угощением, но, стиснув зубы, сдержался. Мистер Вежливое Обращение с хаканьем продолжал колотить животное: еще раз, потом еще и еще. Создание в загоне не издало ни звука, но после четвертого удара все-таки отделило свой бок от дальней стены трейлера и перебралось к центру загона, после чего балаганчик снова выпрямился.

— Тут и стой, болван этакий! — проорал мистер Вежливое Обращение.

— Так вы, мистер, можете забить его до смерти, — проговорил Дэви Рэй.

— Этот сукин сын не чувствует боли! У него шкура толщиной с железный лист и как железо крепкая. Эй, ты, пацан, не учи меня, что делать, или я выброшу тебя отсюда за шиворот!

Я не мог сказать с уверенностью, чувствовало ли животное боль на самом деле. Все, что я видел наверняка, это капли крови, появившиеся на серой шкуре там, где ее пробили гвозди бейсбольной биты.

Животное было вполовину ниже слона и шириной едва ли не с грузовик-тягач трейлера. Толстые бугры мышц на его горбатой спине вздрогнули, и рой мух лениво поднялся в воздух. Оно стояло мордой к нам, утопая ногами в своем недавнем ложе, в котором вместе с остатками гнилых фруктов плавали экскременты и прочая мерзость; я четко видел три опиленных рога, торчавших у него из широкой костяной головной пластины, покрытой сероватой кожей.

Я едва не сел на пол. Спасло меня только то, что я хорошо помнил, что находилось у нас под ногами.

— Этот зверь очень старый, — объявил мистер Вежливое Обращение. — Вы, наверное, слышали о том, что некоторые черепахи живут по двести или даже триста лет, верно? Так вот, по сравнению с этим зверем из Затерянного Мира черепахи покажутся вам подростками. Вот кто у нас настоящий старый хрыч! — крикнул он и захохотал так, будто сказал что-то ужасно смешное.

— Где вы его нашли? — словно бы со стороны услышал я собственный голос, поскольку мое сознание было слишком потрясено увиденным, чтобы что-то соображать.

— Я купил его за семьсот долларов наличными, копейка в копейку. Тот парень возил его с цирком по Луизиане, а я встретил его в Каджуне. Перед этим им владел один парень из Техаса и тоже за тем же самым делом. А до техасца его таскал по ярмаркам парень из Монтаны. Это, как я понимаю, было в двадцатых. Да, этому “крокодилу” довелось помотаться по свету. — У него кровь течет, — проговорил Дэви Рэй. Свой батончик “Зеро” он уже держал просто в кулаке, опустив руку вниз. Аппетит у него, как видно, совершенно пропал.

— Ну и что с того? По-другому он бы и голову к вам не повернул, такая ленивая и тупая скотина. В его здоровенной башке мозгов, верно, всего-то с лесной орех, уж я-то знаю.

— А откуда он вообще взялся? — спросил я. — Я имею в виду.., кто поймал его первый?

— А, это было давным-давно. Тот придурок в Каджуне что-то болтал мне, да я позабыл. Вроде его поймал какой-то профессор, вроде как в дельте Амазонки. А может, и в Бельгийском Конго, точно не помню. Короче говоря, на каком-то труднодоступном плато, окруженном непроходимыми джунглями, где никто ни до профессора, ни после него так и не бывал. А звали его.., то ли профессор Чандлер, то ли Калландер.., нет, не так…

Хозяин балаганчика нахмурился.

— Профессор Челленджер! Он-то и поймал эту зверюгу и привез к нам, в крещеный мир. Это три.., тре…

— Трицератопс! — выпалил я. Я знал свою коллекцию календариков с динозаврами, и мне не нужно было объяснять.

— Точно, трецераптопс, — согласно кивнул мистер Вежливое Обращение. — Так его и зовут.

— А зачем ему отпилили рога? — спросил Джонни. Без сомнения, Джонни тоже опознал породу зверя и, встав позади меня, даже отважно взялся рукой за среднюю перекладину.

— Кто отпилил динозавру рога, мистер?

— Я и отпилил, надо думать. Делать было нечего, пришлось отпилить. Вам стоило посмотреть на этого придурка прежде. У него рога эти были точно твои копья. Он ими легко протыкал стенки трейлера, словно бумагу, без врак. Протыкал и металл, что потоньше, а самому хоть бы хны. Я сломал два зуба на бензопиле, пока пропилил до середки, пришлось остальное рубить топором, будь оно все неладно. А ему хоть бы что, лежит и в ус не дует. Только лежит на боку дни напролет, жрет да гадит.

Мистер Вежливое Обращение ткнул битой в половинку недозрелого арбуза, которую динозавр вывернул из гадкой грязи, возвращаясь на свое место.

— Можете себе представить, какая прорва денег у меня уходит, чтобы этот “крокодил” мог лакомиться фруктами круглый год? Я никогда не прощу себе, что выкинул на ветер эти семь сотен так глупо!

Дэви Рэй подошел к решетке и остановился рядом с Джонни.

— Он ест только фрукты? — спросил он хозяина. — И больше ничего?

— Нет, эта прорва жрет все что угодно, только давай! Когда ярмарочный сезон заканчивается, я кормлю его сеном и ветками. — Мистер Вежливое Обращение громко заржал. — Но от фруктов запах становится чуть получше.

Маленькие черные глазки трицератопса медленно закрылись и снова открылись. Его массивная голова покачивалась из одной стороны в другую, словно в поисках какой-то мысли. В загоне едва хватало места для того, чтобы повернуться. Глубоко и печально вздохнув, зверь облегчился прямо в зеленовато-коричневую жижу, после чего уставился в пустоту и замер, только струйки крови медленно стекали по его шкуре вниз.

— Здесь у него здорово тесно! — заметил Дэви Рэй. — Я хотел спросить: вы когда-нибудь выпускаете его наружу, погулять?

— Черт, вот умник! Конечно, нет! Как после этого я смогу загнать его обратно?

Хозяин перевесился через верхние перила своего деревянного возвышения, доходившие ему до пояса.

— Эй ты, дерьмоед! — крикнул он трицератопсу. — Что ты за ленивец, скажи на милость? Почему ты никогда ничего не сделаешь, чтобы отработать свою хренову жратву? Сколько я пытался научить тебя балансировать мячом на носу или прыгать сквозь обруч? По-моему, легче долбаный паровоз научить каким-нибудь трюкам! Только и знаешь, что сидишь здесь в дерьме и ничего не делаешь!

Лицо мистера Вежливое Обращение исказилось, злоба сделала его еще уродливее, чем он был.

— Эй, я ведь с тобой говорю! Он снова ударил трицератопса ошипованной битой по спине, потом еще и еще раз. Из новых ранок потекла кровь. Влажные темные глазки трицератопса медленно закрылись, возможно, в безмолвной муке. Мистер Вежливое Обращение взмахнул битой для нового удара, его гнилые зубы хищно оскалились.

— Перестаньте его бить, мистер! — крикнул Дэви Рэй. Решительный голос Дэви звякнул сталью. Бита замерла в верхней точке.

— Что ты сказал, парень?

— Я сказал, перестаньте его бить, — повторил Дэви. — Пожалуйста. Он же вам ничего не сделал. Зачем такая жестокость!

— А затем, — ответил мистер Вежливое Обращение. — Может быть, это жестоко, но другого обращения он просто не понимает. К тому же это меня развлекает.

И хозяин балаганчика ударил зверя в четвертый раз, изо всех сил.

Я увидел, как рука Дэви стиснула железные перила загородки, остатки батончика в другой руке он тоже раздавил, даже не заметив этого.

— С меня хватит, — сказал Джонни. Отвернувшись от загона, он двинулся мимо нас по узкому проходу к выходу из трейлера.

— Давай, Дэви Рэй, пойдем, нам пора, — сказал я своему приятелю.

— Его нельзя бить, — повторил Дэви Рэй. — Это несправедливо.

Мистер Вежливое Обращение вырвал биту из шкуры трицератопса и повернулся к нам. С гвоздей биты стекали капли крови.

— Такого редкого зверя, как этот динозавр, нельзя держать в клетке со всякой дрянью.

— Похоже, парень, ты решил получить за свой полтинник все, что можно, — проговорил хозяин балагана.

Его голос звучал устало, на его лбу блестели капли пота. Бить трицератопса тяжелой бейсбольной битой было нелегко, ведь каждый раз, когда гвозди втыкались в шкуру, приходилось с усилием выдирать их обратно. Поработав битой хозяин немного остыл.

— Давайте, деревенщина, пора вам двигать домой, — сказал он.

Но Дэви Рэя не так-то просто было унять. Его глаза напомнили мне пару горящих углей.

— Послушайте, мистер, вы хоть понимаете, что оказалось у вас в руках?

— Понимаю, пацан. Ходячий мешок с дерьмом. Хочешь купить его у меня? Черт, я уступлю его тебе со скидкой. Пусть твой папаша принесет мне пять сотен долларов. А потом делайте с ним, что хотите: он сможет класть кучи у вас в саду, или можешь брать его с собой в кроватку.

Дэви Рэй не сбила с толку и эта речь.

— Его нельзя бить, — упрямо настаивал он. — Это жестоко и несправедливо. Нельзя ненавидеть кого-то только за то, что он живой.

— Да что ты вообще можешь знать? — фыркнул мистер Вежливое Обращение. — Такой сопляк, как ты, пацан, еще ничего не знает о жизни! Поживи еще хотя бы лет двадцать и нахлебайся этого дерьмового мира столько, сколько нахлебался я, а потом приходи ко мне и учи, что такое хорошо, а что плохо!

То, что сделал Дэви Рэй дальше, было очень странным. Он бросил остатки своего батончика за загородку загона, прямо в грязь под самую клювообразную пасть трицератопса. Сладость упала в отвратительную жижу с легким хлопком, плоп. Трицератопс продолжал стоять на одном месте, крепко закрыв глаза тяжелыми веками.

— Эй, ты! Не смей ничего бросать за загородку, пацан! Вам пора выметаться — представление окончено!

Я заторопился к выходу.

Услышав за собой хлюпающий звук, я обернулся и увидел, как трицератопс, опустив морду, сгреб лакомство вместе с изрядной долей жижи, работая своей пастью наподобие живого экскаватора. Сделав несколько жевательных движений, зверь откинул голову, позволив содержимому рта свободно соскользнуть в желудок.

— Давайте выметайтесь! — снова подал голос мистер Вежливое Обращение. — Я закрываюсь…

Трейлер затрясся. Трицератопс снова поднимался на ноги, обтекая грязью, словно древний болотный обитатель. Могу поклясться, что на моих глазах он высунул из кривого рта, украшенного запекшейся грязью, здоровенный язык цвета ржавчины и размерами не меньше обеденной тарелки и облизнул остатки угощения. Потом, повернув свою лишенную природных украшений голову в сторону Дэви Рэя, трицератопс двинулся вперед.

Он напоминал танк, набиравший ход. Перед самым столкновением с железной загородкой зверь наклонил голову, и с сокрушительным грохотом, напоминавшим усиленный во много раз звук столкнувшихся футбольных шлемов, костяная пластина врезалась в железо. Затем, отступив назад на три шага, трицератопс снова пригнул голову и, возбужденно фыркнув, повторил попытку разломать свое обиталище.

— Эй, эй! Что это за шутки! — заорал все себя от ярости мистер Вежливое Обращение.

Трицератопс бросился вперед, разбрызгивая грязь во все стороны лапами или что там служило ему опорой. Его неимоверная сила внушала благоговейный ужас; под слоновьей кожей перекатывались бугры здоровенных мышц, от содрогания которых в страхе разлетались мухи. Железные прутья загородки подались, прогнувшись вперед, болты со скрежетом начали вылетать из своих гнезд.

— Прекрати биться, сволочь паршивая! Спокойно! Мистер Вежливое Обращение принялся что было силы колотить трицератопса битой; во все стороны полетели брызги крови. Но зверь словно не обращал никакого внимания на удары: он отступал назад и снова с неумолимой настойчивостью бросался на загородку; он хотел вырваться наружу и, как я понимал, уйти вместе с Дэви Рэем.

— Сволочь, сукин сын! Старый поганый идиот! — орал вне себя от ярости хозяин балаганчика. Раз за разом бейсбольная бита обрушивалась вниз. С дикими глазами хозяин оглянулся на нас.

— Выметайтесь сейчас же! Это вы его довели! Схватив Дэви Рея за плечо, я рывком выдернул его за последний занавес балаганчика. Мы вместе сбежали вниз по лесенке, слыша, как позади скрипят, сдавая свои позиции, болты. Трейлер раскачивался подобно чертовой колыбели; я понял, что трицератопс принялся за дело со всей основательностью. Остановившись перед нашими друзьями, мы с Дэви взглянули на них полными ужаса глазами. Джонни глядел на Бена, который сидел на перевернутом ящике из-под прохладительных напитков с горестным и отчаянным видом — спрятав лицо в ладонях.

— Он пытается вырваться на свободу, — сказал Дэви Рэй, когда мы снова повернулись к трейлеру “Затерянный Мир”, который продолжал ходить ходуном, подпрыгивать на месте и опасно крениться. — Видел, что творится?

— Да, — ответил я. — Трицератопс разошелся не на шутку.

— Не в том дело, просто раньше он никогда не пробовал карамельных батончиков, — объяснил мне Дэви. — Ни разу за всю свою жизнь. “Зеро” понравился ему точно так же, как понравился мне, ясно? Господи, да у нас дома целая коробка этих батончиков — вот где трицератопсу будет раздолье!

Не до конца уверенный в том, что именно божественный вкус карамельных батончиков оказался виной возбуждению динозавра, я все-таки ответил:

— Да, точно.

Мало-помалу качка, трепавшая трейлер, ослабела. Через несколько минут мистер Вежливое Обращение собственной персоной появился на ступеньках своего заведения. Его одежда и лицо были забрызганы пометной жижей и прочими неприятностями. Мы с Дэви затряслись, пытаясь унять смех, рвавшийся из нас. Мистер Вежливое Обращение задернул занавес, закрыл дверь и навесил на нее огромный замок с цепью, который запер на ключ. Потом, обернувшись, заметил нас и немедленно взорвался:

— Я сказал вам, убирайтесь отсюда, придурки деревенские! Давайте валите, пока я вам не…

С этими словами злобный хозяин двинулся в нашу сторону, взвешивая в руке свою ошипованную биту, — и нам не оставалось ничего другого, как заткнуться, взять ноги в руки и дать стрекача.

Наступала ночь; ярмарка тушила свои огни, народу поуменьшилось, карусель остановилась, зазывалы из шоу уродов прекратили свои пронзительные крики и теперь устало курили, сбившись в кучку. Повсюду, один за другим, гасли огни.

Мы пошли к велосипедам. В воздухе чувствовался морозец. Зима была на носу.

Отдышавшись, Бен снова обрел способность соображать и внятно изъясняться и теперь трещал без умолку. Джонни по большей части молчал, заметив только, как ловко катались по своему “стакану” мотоциклисты. Я сказал, что хотел бы построить такой Дом с привидениями, из которого людей будут выносить на носилках, и если у меня будет настроение, я так и сделаю. Дэви Рэй шел молча.

Когда мы наконец добрались до наших велосипедов, Дэви Рэй заметил:

— Мне не хотелось бы так жить.

— Как так? — спросил Бен.

— В таком гнилом загоне. Как динозавр. Вы понимаете. Как тот трицератопс из Затерянного Мира.

— А, — протянул Бен. — Он, наверное, уже привык к такому свинарнику.

— Привыкнуть, — отозвался Дэви, — совсем не то же самое, что полюбить. Болван ты, Бен.

— Эй, тебе испортили настроение, так не срывай злобу на мне!

— Я ни на ком не срываю злобу. — Закинув ногу, Дэви Рэй оседлал велосипед и крепко стиснул руками руль. — Просто.., я представить себе не могу, как кому-то приходится жить в таком кошмаре. Лично мне ненавистна даже мысль о таком житье. Он там едва может двигаться. Не видит солнце. Каждый день, который он прожил там, похож на предыдущий, и так длится до бесконечности, сколько жизней ни проживи, хоть одну, хоть тысячу. Я не могу даже думать об этом, до того у меня мерзко на душе. А ты что скажешь, Кори?

— Да, житье у трицератопса поганое, — согласно кивнул я.

— Если этот мужик так и будет колотить его каждый день, то в конце концов он его убьет. А потом выбросит на свалку и на следующий день забудет.

Выдохнув пар, Дэви прищурился и взглянул на растущую луну.

— Не прошло и минуты, как я во всем разобрался. Этот зверь на самом деле — подделка. А мужик — просто трепло. Его динозавр на самом деле — какая-то разновидность носорога, возможно, урод с рождения. Понимаете? Все это лажа с самого начала до конца, как я вам и говорил.

Дэви оттолкнулся ногой и закрутил педали, прежде чем я успел открыть рот и что-нибудь возразить.

Так закончился наш вечер на Брендивайнской ярмарке.

Рано утром в субботу, около восьми часов, на крыше городской мэрии пронзительно завыла сирена гражданской обороны. Вскочив с кровати, отец оделся с такой поспешностью, что напялил на себя белье задом наперед и, вскочив в пикап, помчался выяснить, в чем дело. Лично я спросонья решил, что русские все-таки решили начать бомбежку наших благодатных краев. Через час отец вернулся и рассказал, что к чему.

Один из экспонатов ярмарки ночью сбежал. Проломил стену своего трейлера — и был таков. Человек, которому принадлежал беглец, в это время спал в другом трейлере. Чуть позже я услышал, как на кухне отец рассказывал маме, что хозяин беглеца проводил ночь с рыжеволосой женщиной, умеющей проделывать какие-то странные штуки с лампочками. Вырвавшись на свободу, зверь напролом помчался по ярмарке, как паттоновский танк, продираясь сквозь балаганы и шатры, словно они были чем-то непрочным, вроде кучи палой листвы. Выбравшись с ярмарки, зверь пробежал по Мерчантс-стрит, при этом разбил витрины в нескольких магазинах и перевернул пару машин на стоянке у заправки “Шелл”, после чего их осталось только отправить в заведение мистера Скалли. По самым грубым подсчетам, зверюга с ярмарки причинил городу убытков на десяток тысяч долларов. Отец сказал, что сам слышал все это от мэра Своупа. До сих пор беглец еще не пойман. Устроив в городе переполох, зверь отправился прямиком в лес и скрылся где-то в холмах, прежде чем все успели, так сказать, натянуть ботинки. Никто его не видел, за исключением мистера Винна Гилли, которому зверь разворотил спальню, проломив своим телом стены. Мистер Гилли и его жена теперь оправляются от пережитого потрясения в больнице Юнион-Тауна.

Таким образом, зверь из Затерянного Мира вырвался на волю, лишив посетителей ярмарки удовольствия лицезреть его.

Дождавшись, пока события разовьются, субботним вечером я двинулся на разведку. От Джонни мы позвонили Коланам и, пока родители Джонни смотрели в гостиной телевизор, поболтали по телефону. Трубку снял младший братишка Дэви Энди. Я попросил его позвать к телефону мистера Колана.

— Привет, ребята, — сказал нам мистер Колан. — Чем могу вам помочь?

— Я звоню вам по поручению отца, — сказал я ему. — На этой неделе мы хотим разобрать загончик Рибеля, и отец велел мне спросить у вас.., не могли бы вы одолжить нам ваши большие кусачки для перекусывания цепей?

— Зачем вам такие кусачки? Ведь загон проволочный и вы вполне сможете обойтись обычными кусачками для толстой проволоки.

— Отец сказал, что здоровые кусачки для цепей тоже не помешают. На загоне Рибеля ведь есть и цепь. Он просил меня одолжить у вас большие кусачки.

— Хорошо. Нет проблем. Если твой отец просит, я вам дам. Я попрошу Дэви завезти их вам завтра днем, раз уж вы без них никак не обойдетесь. Только мне придется эти кусачки поискать. Я купил их несколько лет назад, и с тех пор они так и лежат в подвале в каком-то ящике.

— Может, Дэви Рэй знает, где они? — предположил я. В тот же день мистер Вежливое Обращение пропал в неизвестном направлении, очевидно, сообразив, что потеря семи сотен долларов все-таки выгоднее, чем счета за ущерб на общую сумму в десяток тысяч или отдых в тюрьме, потому что таких денег у него, само собой, никогда не водилось. Зверя из Затерянного Мира выслеживало немало могучих и бесстрашных охотников, но все они вернулись ни с чем — с пометом на ботинках и уязвленным самолюбием.

В своем воображении я легко представлял, что было дальше. Я видел, как ярмарка свернула свои балаганчики и укатила восвояси. Поле возле бейсбольной площадки опустело, на нем осталось только несколько кучек опилок, раздавленные одноразовые стаканчики да билетные корешки, которые ярмарочные уборщики всегда оставляли на местах стоянок, словно псы, которые метят свою территорию.

В этом году на месте ярмарки было особенно много оберток от батончиков “Зеро”. Ветер гнал их, шурша, по полям и лугам все дальше.