Сказать, что в дни, остававшиеся до дня рождения Демона, она охаживала меня, было все равно что сказать, что кот подружился с мышью. Меж двух огней — между страстными шепотками Демона и ревом Луженой Глотки, от которого дребезжали стекла, — я превратился в комок нервов, но по-прежнему не понимал, как делить числа столбиком.

Вечером в среду после ужина я мыл тарелки. Неожиданно отец поднял голову от газеты и спросил:

— Перед домом остановилась машина: мы кого-нибудь ждем?

— Нет, насколько я знаю, — отозвалась мама. Скрипнув креслом, отец поднялся. Он собрался выйти на крыльцо, открыл дверь, но остановился и удивленно присвистнул.

— Вам стоит взглянуть на это, — сказал отец и вышел за дверь.

Само собой, после таких слов мы просто не могли не выбежать на крыльцо вслед за отцом. У тротуара перед нашим домом стоял роскошный лимузин, черный лак которого блестел будто темная ртуть. У лимузина были колеса на спицах, блестящая хромированная решетка радиатора, а лобовое стекло его было не меньше мили в ширину. То был самый длинный и прекрасный автомобиль из всех, которые я видел в своей жизни. Стоящий рядом с ним наш старый пикапчик казался ржавой жестянкой. Дверца водителя открылась, и наружу выбрался мужчина в темном форменном костюме.

Войдя в нашу калитку, он остановился на лужайке прямо перед крыльцом и поздоровался:

— Добрый вечер.

Судя по акценту, он был явно нездешний. Мы тоже поздоровались. Поднявшись по ступенькам на крыльцо, человек в темном форменном костюме встал в круг света под фонарем; я увидел, что он сед и седобород и что его ботинки под темными брючинами начищены до невероятного блеска и сверкают так же сильно, как и лак лимузина.

— Чем могу помочь? — спросил незнакомца отец.

— Вы мистер Томас Мэкинсон? — спросил мужчина.

— Да, я Том. Так меня зовут.

— Очень хорошо, сэр.

Мужчина взглянул на занавески на наших окнах.

— Миссис Мэкинсон, — вежливо кивнул он моей маме, потом обратился ко мне:

— А вы, стало быть, Кори?

— Э-э-э.., да, я Кори.., сэр, — ответил я.

— Превосходно. — Человек улыбнулся, потом аккуратно засунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил оттуда длинный конверт.

— Прошу, это для вас.

Он протянул мне конверт.

Я оглянулся на отца. Кивком головы он позволил мне взять конверт. Я так и сделал; пока я распечатывал конверт, седовласый мужчина в темном костюме следил за мной, заложив руки за спину. Конверт был запечатан красным воском с выдавленной на нем буквой “Т”. Я достал из конверта маленькую белоснежную карточку, на которой было напечатано на машинке несколько строк.

— Что там такое? — спросила мама, заглядывая мне через плечо.

Я прочитал вслух:

— “Мистер Верной Такстер имеет честь пригласить вас на обед, который будет подан в доме Такстеров в воскресенье, 19 сентября 1964 года, в семь часов вечера. Вид одежды — повседневный”.

— К одежде никаких особых требований, — посчитал необходимым пояснить седобородый.

— О Господи, — прошептала мама, что означало, что она очень волнуется. Ее брови нахмурились.

— Могу я узнать, кто вы такой? — спросил незнакомца отец, принимая из моих рук белую карточку и разглядывая ее.

— Меня зовут Сирил Притчард, мистер Мэкинсон. Я работаю у мистера Такстера, веду в его доме хозяйство, если можно так выразиться. Моя жена и я служим у мистера Мурвуда и молодого мистера Вернона вот уже восемь лет.

— Вы мажордом.., или что-то такое?

— Моя жена и я служим у мистера Такстера, этим все сказано.

Отец хмыкнул и нахмурился, потому что тоже разволновался.

— Это приглашение пришло от Вернона, а не от его отца?

— Совершенно верно, сэр; именно мистер Верной хочет отобедать с вашим сыном, а отнюдь не старший мистер Такстер.

— Откуда мистер Верной Такстер знает моего сына? Не помню, чтобы они были знакомы.

— Молодой мистер Верной имел честь присутствовать на последней церемонии награждения победителей литературного конкурса в зале библиотеки Зефира. Талант вашего сына произвел на него очень большое впечатление. Видите ли, в свое время мистер Верной несколько лет также подвизался на писательской ниве.

— Он написал книгу, верно? — спросила мама.

— Совершенно верно. Эта книга называется “Луна — моя госпожа”. Книга издана Соннельтон Пресс в Нью-Йорке.

— Я читала эту книгу, брала в библиотеке, — сказала мама. — Сказать по правде, покупать эту книгу я бы не стала, в особенности из-за огромного окровавленного мясницкого ножа на обложке.

Знаете что, мне эта обложка показалась очень странной, потому что на поверку книга-то по большей части о жизни в маленьком городке, а о мяснике, который.., ну, в общем, вы, наверное, сами знаете.

— Да, я, конечно, знаю, — кивнул мистер Притчард. Я тогда понятия не имел, о чем шла речь. Как удалось мне выяснить позднее, мясник из романа Вернона Такстера имел привычку каждый раз во время полнолуния убивать какую-нибудь молодую леди и аккуратно ее расчленять. Все население вымышленного городка обожало деликатесы, которые мастерски готовил мясник: пироги с почками, острые и кровяные колбаски, рулеты и прочее.

— По-моему, для первого романа написано очень хорошо, — высказала свое мнение мама. — А почему он перестал писать дальше?

— К сожалению, получилось так, что по некоторым причинам книга не нашла широкого спроса у читателей. В результате, не чувствуя ответной реакции, мистер Верной, как бы это.., в общем, вдохновение и желание писать покинули его.

Взгляд мистера Притчарда снова обратился ко мне.

— Так что мне передать молодому мистеру Такстеру в ответ на приглашение на обед?

— Подождите, не гоните лошадей, — подал голос отец. — Не люблю говорить в глаза о том, что и без того очевидно, но ведь мистер Вернон Такстер не совсем.., в себе и, как бы это сказать, вряд ли в состоянии принимать гостей? Или, может быть, я ошибаюсь?

Взгляд мистера Притчарда сделался ледяным.

— Молодой мистер Такстер находится в достаточно хорошей форме для того, чтобы принять у себя в доме любого гостя, мистер Мэкинсон. Отвечая на ваш невысказанный вопрос, смею заверить, что в обществе мистера Вернона Такстера ваш сын Кори будет в полной безопасности.

— Я не хотел оскорбить вашего хозяина, мистер Притчард.

Но согласитесь, что если кого-то постоянно видят разгуливающим по улицам в голом виде, то само собой закрадывается подозрение, что у него с головой не совсем в порядке. Не понимаю, почему Мурвуд позволяет сыну появляться в городе в таком виде?

— Молодой мистер Такстер живет своей собственной, самостоятельной и независимой жизнью. Мистер Такстер предоставляет своему сыну возможность вести себя так, как тот считает необходимым.

— Что ж, это можно понять, — кивнул отец. — Но знаете что, мистер Притчард, вот уже много лет я не видел даже уголка шляпы мистера Мурвуда. Он и раньше был затворником, но последнее время он что же, вообще не выходит на воздух?

— Дела мистера Такстера-старшего находятся в полном порядке. Он получает свою ренту с завидной регулярностью, его недвижимость всегда устойчива и только поднимается в цене. Всегда и во все времена главным его желанием было предаваться досугу, чем он, собственно, сейчас и занимается. Так какой же ответ передать молодому мистеру Вернону?

Верной Такстер написал книгу, она даже была опубликована. Судя по тому, что сказала мама, сюжет у книжки Вернона был что надо, наверняка детектив про убийство. Настоящая книжка, в настоящем нью-йоркском издательстве. Может быть, никогда в жизни у меня больше не будет возможности поговорить с настоящим писателем, подумал я. И какое, в конце концов, мне дело до того, что он спятил и разгуливает по улицам в чем мать родила? Он знает мир далеко за пределами Зефира; несмотря на то что, возможно, именно эти знания нанесли его душе такой непоправимый вред, я бы многое отдал за то, чтобы услышать собственное мнение Вернона о его знакомстве с волшебной шкатулкой.

— Я благодарен мистеру Вернону за приглашение и обязательно приду, — сказал я.

— С вашей стороны также нет возражений? — обратился мистер Притчард к моим родителям.

— Даже не знаю, что сказать, — замялась мама. — По-моему, Том, один из нас обязательно должен будет идти на этот обед вместе с Кори. На всякий случай.

— Мне понятны ваши опасения, миссис Мэкинсон. Хочу заверить, что мне и моей жене мистер Вернон Такстер за все время нашей службы в его доме был известен как воспитанный, вежливый и образованнейший человек. К несчастью, у него совершенно нет друзей, настоящих друзей. Мистер Верной всегда был и сейчас очень далек от своего отца. И снова в глазах мистера Притчарда появился лед.

— Дело в том, что мистер Такстер-старший очень несговорчивый человек. Сколько я помню, он всегда был против того, чтобы молодой мистер Верной занимался писательским трудом. Доходило даже до того, что он категорически возражал, чтобы в библиотеке Зефира появлялись экземпляры книги его сына “Луна — моя госпожа”, и лишь относительно недавно этот запрет был снят.

— И что же заставило его пойти на такую уступку? — поинтересовалась мама.

— Время и обстоятельства, — ответил мистер Притчард. — Стало совершенно ясно, что молодой мистер Верной не имеет ни желания, ни предрасположенных способностей продолжать дело своего отца — заниматься бизнесом. Как я уже сказал, у мистера Вернона очень тонкая и чувствительная натура.

Лед в глазах мистера Притчарда мало-помалу растаял; мигнув, он даже попытался изобразить некое подобие улыбки.

— Прошу прощения, ко думаю, вам доставит мало удовольствия рассказ о тяготах и беспокойствах семейства, которому я служу. Мне по-прежнему хотелось бы получить от вас однозначный ответ. Могу ли я передать молодому хозяину, что юный Кори Мэкинсон пожалует к нему на обед в назначенное время?

— Только если кто-нибудь из нас поедет вместе с ним, — ответил Притчарду отец. — Мне всегда хотелось повидать дом Такстеров изнутри.

Отец вопросительно оглянулся на маму:

— Ты не будешь возражать, если я буду сопровождать Кори? Мама задумалась и думала примерно минуту. Я видел, как по ее лицу проносились тени сомнений: вот она закусила нижнюю губу, что обычно обозначало решительное “нет”, вот подергивается левый уголок рта, что обычно свидетельствовало, что она склоняется к снисходительному “да”. Уголок рта пересилил.

— Да, — сказала мама.

— Что ж, прекрасно. — На этот раз улыбка на лице мистера Притчарда была искренней. Казалось, наш положительный ответ по-настоящему его обрадовал. — В субботу в шесть тридцать, по личному указанию мистера Вернона, я заеду за вами на машине. Вы не возражаете, сэр?

Вопрос был адресован мне. Я искренне заверил мистера Притчарда, что это будет просто-таки здорово.

— В таком случае до встречи. Позвольте откланяться. Отвесив нам виртуозный поклон, при котором спина оставалась абсолютно прямой, мистер Притчард повернулся и прошествовал к своему облитому черным лаком лимузину. Звук пробудившегося к жизни мотора напоминал тихую музыку. Лимузин тихо отчалил от нашего тротуара и, свернув на следующем перекрестке, исчез, укатив в сторону Тэмпл-стрит.

— От души надеюсь, что этот ваш обед пройдет спокойно, — подала голос мама. — От книжки Вернона у меня потом неделю мурашки по спине бегали.

Снова усевшись в кресло-качалку, отец взял в руки отложенную газету, в которой изучал новости спорта. Заголовки были посвящены грядущей встрече футбольных команд Алабамы и Оберна, хиту осеннего сезона.

— Всегда хотел взглянуть на хижину старого Мурвуда, — повторил отец. — Думаю, другая возможность мне вряд ли представится. Для Кори это тоже будет полезно, ведь он сможет поговорить с Верноном о ремесле писателя, верно. Кори?

— Кори, надеюсь, ты не собираешься писать такие же жуткие и кровавые романы, как книжка Вернона? — с тревогой спросила мама. — Эту книжку было читать тем более странно, что кажется, будто все ужасы и кровь специально туда были вставлены, для пущего шика, что ли. Будто сначала ничего такого там не было. Если бы не этот мясник, то получилась бы милая такая книжка о тихом провинциальном городке вроде нашего.

— Убийства случаются везде и всегда, — подал голос отец. — Кому, как не нам, это знать.

— Я не спорю, но неужели книги о жизни читаются с меньшим интересом? И этот мясницкий тесак на обложке.., я бы и не притронулась к этой книге, если бы не имя Вернона Такстера на обложке.

— Жизнь это не только розы, но и шипы. — Отец снова отложил свою газету. — Хотелось бы познать жизнь только с лучшей ее стороны, но, к сожалению, это наивная мечта. Выходит, что в жизни ровным счетом столько же радости и порядка, сколько хаоса и боли. Что касается хаоса, то тот явно берет верх над порядком. И как только человек начинает это понимать, это означает, — отец печально улыбнулся, не сводя с меня усталых глаз, — что он повзрослел.

Замолчав, он снова развернул газету и углубился в статью о футбольной команде Оберна. Однако не прошло и пяти минут, как отца посетила новая мысль; он опять свернул газету.

— Знаешь, Ребекка, что мне кажется особенно странным? За последние два или даже три года ни один человек из тех, кого я знаю, не видел Мурвуда Такстера. Вот ты, ты хотя бы раз его видела? В банке, в парикмахерской, да где угодно?

— Нет, не видела. По правде сказать, я даже не знаю, как он выглядит.

— Такой тощий высокий старикан. Всегда ходит только в черном костюме и темном галстуке-бабочке. Я точно помню, что однажды видел Мурвуда, но тогда я был еще мальчишкой. И уже тогда Мурвуд казался мне старым и высохшим как вобла. После того как у Мурвуда умерла жена, он вообще почти перестал выходить из дому. Но хотя бы раз или два за эти годы мы должны же были его видеть, как ты считаешь, Ребекка?

— Например, я в первый раз увидела мистера Притчарда. Может, они все там, в особняке Такстеров, — затворники? Сидят и носа на улицу не кажут?

— Все, кроме Вернона, — вставил словечко и я. — Пока на улице тепло, его можно встретить чуть ли не каждый день.

— Верно, как дождь, — согласился отец. — Завтра я поспрашиваю еще народ в городе. Может, кто-нибудь и видел Мурвуда в последний год.

— Для чего тебе это нужно? — нахмурилась мама. — Даже если никто его не видел, что это меняет? В субботу вечером ты сам с ним увидишься.

— Может, и увижусь. Если только он не умер, — ответил отец. — Представляешь, какая это окажется новость? Что, если Мурвуд уже пару лет, как отдал Богу душу, а в городе при одном его имени люди продолжают подпрыгивать на месте?

— Но кому это нужно? Я имею в виду держать в тайне то, что Мурвуд Такстер умер? Какой тут смысл?

Отец пожал плечами, но я был уверен, что в уме он напряженно ищет ответ.

— Может быть, все дело в налогах на наследство. Или в жадных родственниках. Или с законами вышла какая-то путаница. Да что угодно может быть.

Его губы растянулись в улыбку, а глаза сверкнули.

— Точный ответ наверняка известен только одному человеку — самому Вернону Такстеру. Половина города принадлежит сумасшедшему, который разгуливает по улицам в голом виде и которого все слушаются, потому что считают, что его устами говорит его отец, Мурвуд Такстер, — это же ни в какие ворота не лезет! Помнишь ночь, когда весь город бросился спасать Зефир от наводнения? Мне уже тогда показалось, что дело нечисто. Мурвуд всегда славился тем, что умел крепко держать свои деньги в кулаке, не в его правилах раздавать свою наличность добрым самаритянам, даже если им приходится пригрозить, чтобы они проявили свою доброту.

— Возможно, за последние годы у него смягчилось сердце? — предположила мама.

— Если он действительно умер, то я вполне могу это допустить.

— Вот в субботу вечером ты и выяснишь все сам, — подвела итог мама.

Наверняка мы с отцом хоть что-нибудь да узнаем. Но до тех пор мне приходилось скрипя зубами выслушивать сладкоголосые рассказы Демона о том, каким прелестным и веселым будет ее день рождения, где, по ее словам, должен был собраться чуть ли не весь наш класс. И так же, как отец расспрашивал знакомых, давно ли им доводилось видеть Мурвуда Такстера, так и я под разными предлогами интересовался у своих одноклассников, не собираются ли они, случайно, на день рождения к Демону.

Оказалось, никто к Демону не идет. Большинство предпочитало отведать один из фирменных сандвичей Демона с собачьими какашками, только не оказаться во власти ее огненноволосой, козявчатой и ведьмовской родни. В ответ я божился, что лучше буду ходить по раскаленным углям и целовать в лысину того русского мужика, что стучал башмаком по столу, чем соглашусь пойти к Демону на вечеринку нюхать ее вонючую родню.

Я так говорил, само собой, предварительно удостоверившись в том, что Демона нет поблизости. По завершении этого краткого расследования мне даже стало ее чуточку жаль: я так и не нашел ни одного мальчика или девочку, которые бы собирались к Бренде на ее званую вечеринку.

Не знаю, почему я сделал это. Быть может, потому, что представил себе, что ты чувствуешь, когда приглашаешь на свой день рождения целый класс, сулишь всем мороженое, газировку и всякие пирожные, говоришь, что никаких подарков не нужно, только, ради Бога, приходите, а они все как один отвечают только “нет и нет”. На свете нет ничего обидней и больнее слова “нет”, но я был уверен, что Демону доведется услышать это слово еще десятки и сотни раз. Я все равно не мог пойти к ней; дать слабину означало положить начало еще большим бедам. В четверг после школы я отправился на Ракете к магазину Вулворта на Мерчантс-стрит и специально для Демона купил за пятьдесят центов поздравительную открытку “С днем рождения” с щенком в смешном колпачке. На развороте открытки, под полагающимися по такому случаю стихами, напечатанными красивым шрифтом с завитушками, я подписал: “Поздравляем с днем рождения. Твои одноклассники” и сунул открытку в красивый розовый конверт. В пятницу до начала занятий я проскользнул в класс раньше всех и положил конверт Демону на парту. Слава Богу, никто меня не заметил; я бы этого не пережил.

После звонка мы оказались во власти Луженой Глотки. Я услышал, как за моей спиной Демон удивленно хмыкнула и вынула из конверта открытку. Луженая Глотка стала орать на парнишку по имени Рэгги Даффи, отчитывая его за то, ч(tm) тот позволил себе на уроке жевать виноградную жвачку. Это входило в наш обширный план борьбы с Луженой Глоткой: путем проб и ошибок нам удалось выяснить, что нашей училке ненавистен запах виноградной жвачки, и потому каждый день кто-нибудь обязательно приходил в класс с полным ртом тягучей розовой массы, из которой надувались отличные пузыри.

Позади меня раздался всхлип.

И наступила тишина. Один-единственный звук, от которого могло разорваться сердце. Подумать только, всего за пятьдесят центов можно купить счастливую слезу!

Во время большой перемены Демон бегала по школьному двору, демонстрируя всем и вся свою поздравительную открытку. У всех оказалось достаточно сообразительности, чтобы сделать вид, что они, само собой разумеется, заранее знали о сюрпризе. Ладд Дивайн, крепкий высокий парень с рыжими волосами ежиком, уже в ту пору демонстрировавший все признаки звезды большого футбола — быстрые ноги, сильные и далекие пассы и любовь к нанесению телесных повреждений противнику, — услышав краем уха, что девочки считают весьма милым то, что кто-то поздравил Демона с днем рождения, объявил, что это именно он и никто другой купил у Вулворта открытку. Я не стал ему возражать. Не прошло и пяти минут, как Демон уже взирала на Ладда с любовью в глазах и пальцем в ноздре.

В субботу вечером точно в назначенное время мистер Притчард подкатил к нашему дому на своем черном лакированном авто.

— Следи, пожалуйста, за своими манерами! — напутствовала меня мама; это наверняка относилось и к отцу. Как и было велено, мы не стали наряжаться в костюмы и галстуки; “повседневной одеждой” в нашем случае служили рубашки с короткими рукавами и чистые голубые джинсы. Вслед за отцом я забрался на заднее сиденье лимузина, обнаружив, что попал в пещеру со стенами, обитыми кожей и норковым мехом. Водитель, мистер Притчард, сидел впереди, его и нас разделял экран из чистого прозрачного пластика. Тронувшись с места, мистер Притчард повернул на Тэмпл-стрит, и наша поездка началась. Мотор работал настолько бесшумно, а рессоры были такими мягкими, что казалось, что мы не едем, а плывем над поверхностью улицы.

На Тэмпл-стрит, среди раскидистых дубов и тополей, стояли дома самых богатых и уважаемых жителей Зефира. В частности, тут был расположен красный кирпичный особняк мэра Своупа с кольцевой подъездной дорожкой. По пути отец показал мне беломраморный дом президента городского банка Зефира. Чуть дальше, за поворотом извилистой Тэмпл-стрит, находился дом мистера Стампера Вомака, хозяина “чертова колеса”, а прямо напротив него в доме с белыми колоннами жил не кто иной, как доктор Пэрриш. В конце Тэмпл-стрит был тупик, перегороженный чугунными витыми воротами. За воротами асфальт сменял булыжник. Булыжником был вымощен прямой как солнечный луч проезд к дому, по сторонам которого двумя рядами стояли, словно солдаты на параде, вечнозеленые лиственницы. Во всех окнах особняка Такстеров горел яркий свет, на покатой крыше виднелось несколько труб и красивых башенок. Мистер Притчард остановился, чтобы открыть ворота, и еще раз, чтобы запереть их. Лимузину все было нипочем, что асфальт, что булыжник. Докатив до особняка, мы свернули к куще пахучих сосен, а затем лимузин остановился под широким тентом в голубую и золотую полоску. Начинавшаяся под тентом широкая лестница из белого мрамора уходила вверх к массивной парадной двери. Прежде чем отец справился с ручками двери и выбрался наружу, мистер Притчард уже отворил для нас дверцу машины. Мы выбрались из лимузина и поднялись по парадной лестнице. Мистер Притчард, двигавшийся с грацией и скоростью ртути, открыл двери особняка и с поклоном пропустил нас вперед. Оказавшись внутри, отец потрясенно замер. — Боже мой! — только и смог прошептать он. Я разделял его благоговейный восторг. Описать интерьер особняка Такстеров во всех подробностях, которых он заслуживал, невозможно. Отмечу, что я сразу был поражен громадными размерами помещения, высотой потолков с фигурными стропилами, с которых на тяжелых цепях свешивались прекрасные люстры. Казалось, внутри особняка лучится отраженным светом, блестит и сверкает все, что только возможно; наши ноги утопали в небывало мягком и густом ворсе чудесных восточных ковров. Пахло кедром и дорогой кожей. На стенах в ореоле теплой лучистой подсветки висели картины в золоченых рамах. Одну стену помещения — по правую руку от нас — занимал громадный гобелен со сценами из средневековой жизни; слева широкая лестница с полированными деревянными перилами, плавно, словно сладчайший изгиб плеча Чили Уиллоу, восходя вверх, приглашала подняться на второй этаж. Всюду было дорогое полированное дерево, выделанная кожа, шелковистый бархат и витражи из цветного стекла. Все, вплоть до хрустальных подвесок люстр, в которых, это было видно с первого же взгляда, не было ни малейшего изъяна, блестело чистым и ясным светом настоящего, подлинного богатства.

Из холла вышла женщина примерно одних с мистером Притчардом лет. Она была облачена в идеально белую форму, на голове у нее красовалась маленькая белая шапочка пирожком, удерживаемая на волосах серебряной булавкой. У женщины было круглое и приветливое лицо и прозрачные голубые глаза. Она поздоровалась с нами, и я заметил, что акцент у нее точно такой же, как у мистера Притчарда, который наверняка был ее мужем. Как объяснил мне отец, это был британский акцент.

— Молодой мистер Верной занимается своими поездами, — сказала нам миссис Притчард. — Он просит вас пройти к нему.

— Благодарю, Гвендолин, — отозвался мистер Притчард. — Не соблаговолите ли проследовать за мной, джентльмены?

Повернувшись, мистер Притчард быстро двинулся по коридору, по обеим сторонам которого шли ряды одинаковых дверей, и нам пришлось поторопиться, чтобы от него не отстать. Я уже ничуть не сомневался, что в особняке Такстеров можно было разместить несколько домов вроде нашего и при этом еще останется место для амбара. В конце коридора мистер Притчард остановился, быстро обернулся к нам и отворил высокие резные двери, приглашая войти в зал. До нас донесся высокий сигнал паровозного свистка.

Верной был пред нами, нагой, в чем мать родила. Он стоял, повернувшись к нам спиной, чуть наклонившись вперед, и изучал что-то, что держал в руках, что-то очень маленькое.

Мистер Притчард откашлялся. Заслышав шум, Верной обернулся, держа локомотивчик в руках, и так широко улыбнулся, что мне показалось, что лицо его сейчас треснет.

— А вот и вы! — воскликнул он. — Входите, входите, пожалуйста!

Мы с отцом так и сделали. В зале, в котором мы оказались, не было совершенно никакой мебели: только огромный стол на резных дубовых ножках, на котором среди миниатюрного ландшафта с холмами, лесами и крохотными городскими домишками в разных направлениях шмыгало несколько игрушечных электрических поездов. В одной руке Верном держал маленькую щеточку, а в другой — игрушечный паровозик, которому, очевидно, только что чистил колеса.

— На рельсы садится пыль, — объяснил он нам. — Если пыли собирается слишком много, то целый поезд может сойти с рельсов. Произойдет крушение.

Я поражение уставился на игрушечную железную дорогу. В движении находилось одновременно семь разнообразных составов. Крохотные стрелки автоматически посылали поезда с одних путей на другие, перемигивались крохотные огоньки маленьких семафоров, перед железнодорожным переездом послушно ожидали открытия шлагбаума маленькие автомобильчики. Среди массы зелени леса яркими пятнами проступали смоковницы с красной листвой. Городские домишки величиной не более спичечных коробков были искусно раскрашены так, чтобы их стены казались сложенными из кирпича и камня. У истока главной улицы высилось строение в готическом стиле с куполом: мэрия, откуда я совсем недавно насилу унес ноги. Между каменистыми холмами извивались змейки шоссе. Через реку из крашенного зеленью стекла был перекинут мостик, а вдалеке, за пределами городка, лежало овальное, повернутое вверх черным исподом зеркало, означавшее, как я догадался, озеро Саксон. В своем стремлении к точному воспроизведению деталей Верной даже прорисовал красным берег Саксона, что должно было обозначать его гранитные утесы. Я нашел даже бейсбольное поле, плавательный бассейн, а также домишки и улочки Братона. В конце улочки, которая наверняка должна была именоваться Джессамин-стрит, я нашел даже отдельно стоявший чудной домик, раскрашенный всеми цветами радуги. Я нашел Десятое шоссе, которое бежало вдоль леса и выходило на открытое место на самом берегу озера Саксон. Я пошарил глазами, отыскивая домик, который, как я с некоторых пор знал, должен был там находиться. Да, он там и был, хотя размером не превышал мой ноготь: дом с дурными девушками, где заправляла мисс Грейс. А в лесистых холмах на западе, между Зефиром и отсутствовавшим на столе Юнион-Тауном, имелась округлая выжженная плешь, которая оставалась после того, как там сгорели все крохотные деревца. “Должно быть, там был лесной пожар”, — решил я.

— Это место, где упал метеорит, — объяснил нам Вернон, едва взглянув в сторону выгоревшего пятна. Внимательно осмотрев колесики локомотива, он любовно подул на них — обнаженный Любопытный Великан. Я отыскал Хиллтоп-стрит и наш домик на опушке. Проследовав взглядом за плавным державным изгибом Тэмпл-стрит, я уперся в картонный особняк, внутри которого стояли мы — я и мой отец.

— А вы все вот здесь, — сказал Вернон, плавным движением руки указав на картонную коробку справа от себя, где хранились несколько не участвовавших в действии автомобильчиков, дюжина рельсов, стрелки и мотки проводков. На крышке картонной коробки черным карандашом было написано “ЛЮДИ”. Подняв крышку, я заглянул внутрь и увидел там сотни крохотных человеческих фигурок, чья одежда и волосы были аккуратно выкрашены в естественные цвета. Все фигурки были голые.

Один из поездов, катившихся по рельсам, испустил высокий, почти птичий свисток. Другой состав катил вперед, увлекаемый крохотным паровозиком, который на ходу выпускал смешные клубочки пара. Едва не открыв рот от удивления, отец обошел кругом стол с невероятно сложным ландшафтом, содержавшим тысячи крохотных деталей.

— У вас здесь все во всех подробностях? — переспросил он. — Вы только посмотрите, на Поултер-хиллесть даже надгробия на могилах! Мистер Такстер, как же вам удалось все это сделать?

Верной поднял голову от своего паровозика.

— Не нужно “мистера Такстера”. Зовите меня просто “Верной”.

— Хорошо, Верной. Вы сами все это сделали?

— Не за один день, конечно, — ответил Верной и опять улыбнулся. С расстояния нескольких шагов его лицо казалось мальчишеским; вблизи становились заметными морщины в уголках глаз и две глубокие складки, залегшие скобками вокруг рта.

— Я сделал это потому, что люблю Зефир. Всегда любил. И всегда буду любить.

Вернон оглянулся на мистера Притчарда, стоявшего в ожидании у двери.

— Благодарю вас, Сирил. Вы можете быть свободны. Хотя.., одну минуту. Надеюсь, мистер Мэкинсон все понял?

— Понял что? — переспросил отец.

— Дело в том, — сказал мажордом, — что мистер Вернон хочет отобедать с вашим сыном наедине. Обед вам будет подан в кухне.

— Я не могу с этим согласиться. Зачем такие условия? Верной продолжал молча смотреть на мистера Притчарда. Седовласый мажордом пожал плечами и ответил:

— Потому что на обед был приглашен только ваш сын, мистер Мэкинсон. Вы решили сопровождать его по.., гм.., собственной инициативе. Если у вас сохранились какие-либо сомнения, хочу успокоить вас и сообщить, что кухня находится по соседству со столовой мистера Вернона, где он собирается отобедать с вашим сыном, мистер Мэкинсон. Таково было пожелание мистера Вернона, мистер Мэкинсон.

Последняя фраза была произнесена особенно непоколебимо; в голосе мистера Притчарда звякнул уже знакомый нам лед.

Отец оглянулся на меня, и я пожал плечами в ответ. Я видел, что ему совершенно не нравятся причуды хозяина; он был близок к тому, чтобы покончить с обедом, так и не дав ему начаться. Отец был готов закусить удила.

— Но вы тоже пришли, — сказал Вернон. Он поставил вычищенный локомотив на рельсы, и тот, тихонько застрекотав, ожил и, вырвавшись из пальцев, укатил вперед. — И вы можете остаться на обед.

— Ты ведь тоже можешь остаться, — эхом подхватил и я, обращаясь к отцу.

— Обед вам будет подан на кухне, — повторил мистер Притчард. — Уверен, что вам понравится наша еда, мистер Мэкинсон, Гвендолин — отличная кухарка.

Сложив руки на груди, отец некоторое время в задумчивости рассматривал бегавшие по рельсам поезда.

— Хорошо, — наконец проговорил он. — Пусть будет так.

— Вот и отлично! — просиял Вернон. — Это все, Сирил, можете заняться приготовлениями к обеду.

— Слушаю, сэр, — отозвался мистер Притчард и затворил за собой двери.

— Вы ведь молочник, не так ли? — спросил отца Вернон.

— Да, именно. Я работаю в “Зеленых лугах”.

— Мой отец — совладелец “Зеленых лугов”. — Вернон прошествовал мимо меня к дальней стороне стола, чтобы проверить там работу миниатюрной стрелки.

— Это вон там. — Вытянув худую руку, Вернон указал туда, где находилась молочная. — Уверен, вы слышали о том, какой отличный зеленной магазин открылся месяц назад в Юнион-Тауне, мистер Мэкинсон. А кроме того, там заканчивается строительство нового большого торгового центра. С недавних пор такие магазины называются “супермаркетами”. Там будет большой отдел молочных продуктов, в том числе, конечно, и молока. В пластиковых бутылках, представляете?

— В пластиковых бутылках? — хмыкнул отец. — Черт-те что.

— Скоро пластик войдет в нашу жизнь повсеместно, — продолжил Вернон, подправляя домик. — Это наше будущее. Пластик, один только пластик, везде и всюду.

— Ваш отец… Вернон, в городе его давно не видели. Вчера я разговаривал об этом с мистером Долларом. Сегодня я говорил с мэром Своупом и доктором Пэрришем. Потом я зашел в банк и спросил там. Никто не видел вашего отца года два или даже больше. Клерки в банке сказали, что важные бумаги, требующие подписи, забирает из банка мистер Притчард, потом привозит их обратно, уже подписанные Мурвудом.

— Да, именно так все и происходит. Ну что, Кори, как тебе нравится вид на Зефир с высоты птичьего полета? Чуточку напрячь воображение — и можно представить, словно ты летишь над крышами домов, верно?

— Совершенно верно, сэр. — Как ни странно, но в ту минуту я именно об этом и думал.

— Нет, Кори, не нужно никакого “сэр”. Просто “Верной”, договорились?

— Мы учили Кори уважительно обращаться к взрослым, — заметил отец.

Оглянувшись на отца, Верной посмотрел на него с удивлением и легким раздражением.

— К взрослым? Но ведь мы с ним сверстники. На несколько секунд отец, видимо, лишился дара речи. Наконец он нашел в себе силы произнести:

— Ага. — И это было все, что он смог ответить.

— Кори, хочешь сам управлять поездами? Иди сюда! Верной стоял над небольшим пультом управления с рычажками, регулировочными ручками и кнопками.

— Приближается большой товарный состав, преследующий без остановки! Ту-ту!

Я подошел к пульту управления и увидел, что его устройство по сложности не уступает делению столбиком.

— Что мне можно делать?

— Все что угодно, — ответил Верной. — Это и есть самое интересное.

Осторожно, на пробу, я повернул пару ручек и перекинул рычажок. В ответ один из поездов побежал быстрее, другой медленней. Из-под колес паровоза вовсю повалил пар. Мигнули сигнальные огоньки и раздался свисток.

— Мурвуд по-прежнему живет в особняке, Вернон? — спросил у нас за спиной отец.

— Он отдыхает. Отдыхает у себя наверху.

Все внимание Вернона было сосредоточено на игрушечной железной дороге.

— Я могу с ним повидаться?

— Когда мой отец отдыхает, к нему никто не допускается, — объяснил Вернон.

— Но не всегда же он отдыхает? — спросил отец.

— Само собой. Но я ничем не могу вам помочь, потому что мой отец всегда слишком утомлен, чтобы держать меня в курсе дела.

— Верном? Не могли бы вы повернуться ко мне? Вернон послушно исполнил просьбу отца, хотя глазами то и дело следил за железной дорогой.

— Мистер Мурвуд еще жив?

— Живо, живо, — торопливо отозвался Вернон. — Маслины и мидии мне живо, живо! — негромко пропел Верном, потом нахмурился, словно бы вопрос в конце концов проник в его сознание. — Конечно, он! Кто, если не он, по-вашему, ведет семейные дела?

— Может быть, мистер Притчард?

— Мой отец сейчас находится наверху, у себя, он отдыхает, — повторил Вернон с легким нажимом на слове “отдыхает”. — Кто вы такой, мистер Мэкинсон, молочник или инквизитор?

— Молочник, — ответил отец. — Любопытный молочник.

— Не просто любопытный, а очень и очень любопытный, мистер Мэкинсон. Давай, Кори, наподдай ходу! Шестой скорый идет с опозданием!

Я продолжал с упоением крутить ручки и перекидывать рычажки. По мановению моей руки поезда проносились мимо, лавируя между холмами и плавно вписываясь в повороты.

— Знаешь, Кори, мне очень понравился твой рассказ про озеро, — сказал вдруг Вернон. — Озеро мне всегда представлялось зловещим, поэтому я сделал его черным. Ведь в нем хранится тайна, темная и страшная, правда?

— Да, сэ… Вернон, — вовремя исправился я. Я не мог с ходу приучить себя обращаться к старшему по имени, мне приходилось следить за собой.

— Я прочитал в “Журнале” о том, что случилось, — сказал Верной и, наклонившись над миниатюрным Зефиром, принялся поправлять покосившееся деревце на склоне холма, при этом его гигантская тень упала на землю. Придав дереву необходимую вертикальность, он на шаг отступил и критически оценил результат.

— Убийца наверняка знал, что озеро Саксон в наших краях считают бездонным. Что означает, что он сам из местных. Возможно, он живет в одном из этих домов, в нашем Зефире. Что же касается убитого, то раз с марта никто не заявил о его исчезновении и никто не опознал в нем по описанию своего родственника или знакомого, он, стало быть, человек приезжий, нездешний. Таким образом, необходимо установить, какая связь может быть между двумя людьми, один из которых местный убийца, а другой — жертва, приехавшая откуда-то издалека.

— Шериф тоже хотел бы это выяснить.

— Шериф Эмори хороший человек, — ответил Верной. — Но не слишком хороший шериф. Он первый с этим согласится. У него нет инстинкта собаки-ищейки, который необходим каждому настоящему сыщику; он вполне может отпустить птичку, когда она находится в его когтях.

Задумчиво склонив голову к одному плечу, Верной почесал живот под пупком. Потом он подошел к медной пластине с выключателями, привинченной к стене, и погасил в зале свет. Как только над игрушечным Зефиром сгустилась тьма, в нескольких домишках зажегся свет. Локомотивы освещали пути лучами своих прожекторов.

— Итак, было раннее утро, — медленно проговорил Вер-нон. — Если вы собрались кого-то убить, то я советую делать это ранним утром, так, чтобы, когда вы будете топить тело в озере Саксон, на Десятом шоссе никто не появился. Почему убийца дожидался утра, чтобы завершить свой план?

— Хотелось бы мне узнать, — отозвался отец. Я продолжал эксперименты с рычажками и ручками, на которых для удобства зажглась подсветка.

— Объяснение может быть только одно: убийца — человек, к которому поутру никогда не приезжает грузовик из “Зеленых лугов”, — продолжил Верной. — Вот почему он не принял во внимание графи к доставки молочника, верно? Знаете, в чем я почти уверен?

Отец молча ждал ответа.

— Мне кажется, что убийца “сова”. По-моему, он собирался сбросить тело своей жертвы в озеро и после этого вернуться домой и лечь в постель. Таким образом, если вам удастся найти “сову”, которая не пьет молоко, то вы с большой вероятностью сможете считать, что нашли убийцу.

— Не пьет молоко? А эти сведения у вас откуда?

— Стакан молока, выпитый на ночь, способствует крепкому и спокойному сну, — объяснил Верном. — Убийца не любит спать; по той же самой причине днем, во время работы, он пьет только черный кофе.

В ответ отец смог только потрясенно хмыкнуть, что могло означать и согласие, и несогласие.

Двери в темный зал растворились, и мистер Притчард объявил во тьму, что обед подан. Включив в зале свет и прекратив бег железной дороги, Верной позвал меня с собой:

— Пойдем, Кори.

Я отправился вслед за ним в столовую, а отец вместе с мистером Притчардом удалился на кухню. В столовой Такстеров, где по углам стояли старинные рыцарские доспехи, на длинном столе, покрытом белоснежной скатертью, стояли два прибора, один напротив другого. Верной предложил мне самому выбрать место, и я выбрал то, откуда мог лучше видеть рыцарей. Через полминуты в столовой появилась Гвендолин с серебряным подносом в руках — и начался обед, самый странный в моей жизни.

На первое был земляничный суп с ванильными вафлями, которые следовало накрошить в суп. Затем подали равиоли и шоколадные пирожные в одной тарелке. Еду мы запивали лимонной шипучкой “Физзи”; Верной ужасно насмешил меня, положив таблетку “Физзи” себе в рот, отчего изо рта у него пошли отличные зеленые пузыри. Потом были великолепные лепешки от гамбургеров с прекрасно зажаренным попкорном, а на десерт нам подали сливочную начинку для эклеров, которую можно было есть прямо ложками. Уминая угощение за обе щеки, я испытывал легкий стыд; когда мама узнает, что за ребяческое пиршество устроил мне Верной, она начнет стонать от расстройства — ведь все без исключения блюда “было вредно” есть по отдельности. Не было видно ни намека на овощи — ни моркови, ни шпината, ни брюссельской капусты. С кухни доносился отдаленный запах того, что я принял за тушеную говядину; это означало, что отца все-таки потчуют настоящей едой для взрослых. Скорее всего он даже не догадывается, какой массированной атаке я подвергаю свой желудок. Верной разделял мое счастье; мы наперебой смеялись, слизывая остатки сливочного крема с наших тарелок с алчностью прирожденных сластен.

По ходу обеда Верной расспрашивал меня о разных разностях. Он хотел знать обо мне все. Он спрашивал, чем я люблю заниматься, кто мои друзья, какие книги я предпочитаю читать, какие фильмы мне особенно нравятся. Оказывается, Вер-нон тоже смотрел “Пришельцев с Марса”; это еще больше укрепило взаимопонимание. Он рассказал, что когда-то давно у него был целый сундук, полный комиксов о разных супергероях, но отец заставил его выбросить все эти сокровища. Вер-нон сказал, что когда-то у него было несколько полок, заставленных исключительно книжками приключений “Крутые парни”, но однажды его отец страшно разозлился на него и сжег все книги до единой. Он рассказал, что у него были и все выпуски “Дока Сэвиджа”, и весь Тарзан, и Джон Картер с Марса, и Тень, и “Загадочные истории”, и целый ящик “Эрго-си”, и журналы “Жизнь мальчишки”, но его отец сказал, что Вернон давно уже вырос из этой чепухи, и собственноручно все сжег, а пепел развеял по саду позади особняка. Наконец Верной сказал, что для того чтобы вернуть все это, он не пожалел бы и миллиона долларов, и если я когда-нибудь попаду в такую же ситуацию, то он советует мне стоять насмерть, потому что в этих книжках заключена настоящая магия.

Стоит только сжечь свое волшебство или выбросить его в мусор, ты не сможешь думать ни о чем другом, только о том, как вернуть это волшебство. Ты становишься нищим, попрошайкой.

— Мне нужно было продолжать носить короткие штаны, — в конце концов сказал Верной.

— Что? — не понял я. Я никогда не видел, чтобы Верной носил штаны. Хоть какие-нибудь.

— Однажды я написал книгу, — сказал он.

— Да, я знаю. Моя мама читала ее.

— А ты не собираешься стать писателем, когда вырастешь?

— Не знаю, — замялся я. — Может быть.., если удастся — Мне очень понравился рассказ, который ты написал. Было время, я тоже писал рассказы. Отец говорил, что он не имеет ничего против такого хобби, но при этом мне ни на минуту нельзя было забывать, что когда-нибудь ответственность за все это ляжет на мои плечи. Он все время это повторял.

— За что “все это”?

— Я не знаю. А он так и не сказал мне больше ничего.

В этом был какой-то смысл.

— А почему вы не написали больше ни одной книги? Верной хотел что-то ответить; его рот открылся, потом закрылся снова. Примерно с минуту он просто сидел, глядя на свои руки, на пальцы, измазанные сливочным кремом. Внезапно его глаза заблестели.

— Во мне была только одна книга, — наконец ответил Верной. — Я написал первую книгу, принялся искать внутри себя следующую и искал довольно долго. До сих пор ищу. Но во мне больше ничего нет. Ничего не было позавчера, и ничего нет сегодня.., не думаю, что что-нибудь появится завтра.

— Но как же так вышло? — удивился я. — Разве вы не можете просто придумать сюжет?

— Придумать? Послушай, я тебе кое-что расскажу.

Я принялся терпеливо ждать.

Верной глубоко вздохнул, потом так же неторопливо выдохнул. Его взгляд расфокусировался, словно бы он всеми силами старался не уснуть, но сон неудержимо тянул его в свой тихий омут.

— Жил-был мальчик, — внезапно заговорил Вернон. — Однажды он решил написать книгу про город. Про маленький город, такой же, как наш Зефир. Принявшись за дело, мальчик упорно писал свою книгу, медленно продвигаясь к намеченной цели. Для того чтобы написать книгу так, как нужно, ему потребовалось почти четыре года. И покамальчик писал свою книгу, его отец… — Голос Вернона снова стих.

Я ждал продолжения.

— Его.., отец… — Верной нахмурился, очевидно, стараясь собраться с мыслями и ухватить нить повествования. — Да, — воскликнул он. — Его отец постоянно говорил, что его занятие — просто глупость, и ничего больше. Отец твердил это с утра до вечера. “Ты глупец, — говорил он, — сумасшедший глупец. Все свое время ты тратишь на свою книгу, тогда как ты должен изучать дело, семейный бизнес. Потому что для того я тебя растил. Чтобы ты продолжал семейное дело. Не для того я тратил на тебя деньги, чтобы разочароваться в тебе, видя, как ты упускаешь свой шанс. Я вырастил тебя, чтобы передать тебе бразды правления, и твоя мать смотрит из могилы, потому что ей тоже стыдно за тебя. Ты разбил ей сердце, когда бросил колледж, из-за тебя она приняла таблетки и рассталась с жизнью, только из-за тебя и ни из-за кого больше, Ты бросил колледж, и деньги, потраченные на тебя, пошли на ветер. С таким же успехом я мог просто выбросить эти деньги в окно — ниггерам или белой рвани”.

Верной мигнул, что-то в его лице изменилось, будто эти слова потрясли его с новой силой.

— “Неграм, — поправил отца мальчик. — Нужно быть культурным, папа”. Ты понимаешь меня, Кори?

— Я.., не совсем…

— Тогда глава вторая, — продолжил Верной. — Прошло еще четыре года. Все эти четыре года мальчик терпеливо переносил издевательства, насмешки и ругань отца. И продолжал писать свою книгу о городе и о людях, которые в нем живут, благодаря которым город таков, каков есть. Быть может, в книге не было никакого сюжета, скорее всего так, там не было ничего такого, что с первых же страниц берет вас за глотку и до последних страниц трясет так, что все ваши кости стучат, — но эта книга была о жизни. Там были течения и голоса, все те незаметные повседневные мелочи, из которых складывается память живущего. Повествование в книге текло плавно, но непредсказуемо, как река; нельзя было сказать, куда вас вынесет следующий поворот или излучина, пока не увидишь это собственными глазами, но само путешествие было завораживающим и сладким и хотелось, чтобы оно не кончалось никогда. В книге была та настоящая жизнь, которой не было в существовании мальчика.

Верной опять замолчал и уставился в никуда. Я заметил, как его скользкие от крема пальцы крепко вцепились в край стола.

— Потом мальчик нашел издателя, который согласился выпустить его книгу, — продолжил рассказ Верной. — Настоящего издателя в настоящем издательстве в самом Нью-Йорке. Ты, наверное, знаешь, что именно там находится сердце нашего мира. Там выходят в свет книги, тысячами и сотнями, и каждая из них — это дитя, не похожее на других; некоторые из них ходят ровно и прямо, а другие рождены калеками, но все они появляются в большой мир оттуда и только оттуда. Так вот, мальчику позвонили из нью-йоркского издательства и сказали, что готовы выпустить книгу при условии, что он слегка ее изменит, и готовы объяснить суть этих изменений, от которых книга только выиграет. Мальчик очень обрадовался, он был горд и сказал, что согласен, что сделает все от него зависящее.

Остекленевшие глаза Вернона скользили по комнате, рассматривая трепетавшие в воздухе картины.

— Вот так, — снова продолжил он тихим голосом. — Мальчик сложил свои вещи в чемодан. Отец продолжал твердить ему, что он дурак и идиот, что он приползет обратно на коленях и что время покажет, кто из них был прав, потому что время всегда все ставит на свои места. Но в ту пору мальчик был очень упрям и несговорчив. Он ответил отцу, что уверен, что прав окажется он, его сын, и посмеется последним. И он поехал из Зефира в Бирмингем на автобусе, а из Бирмингема в Нью-Йорк на поезде, а там разыскал в огромном здании офис издательства, чтобы узнать, что же случилось с его ребенком, его книгой.

Верной вздохнул и снова замолчал. Он взял со стола тарелку из-под сливочного крема и посмотрел, не осталось ли в ней еще что-нибудь слизнуть. — И что же случилось дальше? — решился подать я голос.

— Люди из издательства все объяснили ему. Вернон улыбнулся, но его улыбка была полна муки.

— Первым делом они объяснили ему, что книги — это тоже бизнес, как и все остальное. Они показали ему графики и диаграммы, которые во множестве были развешены на стенах. Они сказали, что, по их сведениям, в этом году читатели предпочитают триллеры и книги о зловещих и таинственных убийствах, а город, описанный в книге мальчика, является идеальным местом для изображения такого убийства. Зловещее и таинственное убийство, так они и сказали. Триллер, способный вселить в человека ужас. Сегодня книгоиздательствам приходится выдерживать серьезную конкурентную борьбу с телевидением. Раньше было легче, раньше у людей было время для чтения. А сегодня люди хотят читать триллеры, и графики и схемы это подтверждают. Мальчику сказали, что если он сумеет вплести в канву книги таинственное убийство — на самом деле, прибавили издатели, это совсем несложно, нужно только хорошенько подумать и все получится, — то книгу обязательно напечатают, а на ее обложке будет оттиснуто имя мальчика. И еще они сказали, что название книги нужно изменить, что название “Лунный город” не подходит для триллера. “Ты можешь писать круто? — спросили мальчика. — В этом году нам нужны крутые писатели”.

— Он сделал так, как они его просили? — спросил я.

— О да, — ответил Верной. — Он сделал все, как они его просили. Все, что они хотели. Потому что цель была так близка, так близка, что он уже ощущал вкус победы. И еще он знал, что отец неотступно следит за ним. Да, он сделал все, что от него требовалось.

Улыбка Вернона напоминала свежий шрам на беззащитной плоти.

— Но люди из издательства ошиблись. То, что они потребовали от мальчика, оказалось не так просто сделать. Это оказалось невероятно сложным. Мальчик поселился в номере отеля и принялся За работу. Отель.., это было все, что он мог себе позволить. Он печатал на взятой на прокат машинке, сидя дни напролет в комнате, которая тоже была не его. Мало-помалу, час за часом, и отель, в котором он жил, и город, в котором находился отель, — все это просачивалось сквозь пальцы мальчика и оседало на страницах книги. И вот наступил день, когда мальчик уже не понимал, где находится. Он заблудился, но не было ни единого знака, который указал бы ему дорогу. Он слышал, как люди вокруг него плачут и взывают о помощи, видел, как люди причиняют друг другу боль, и от этого что-то внутри него закрылось и сжалось, как стиснутая в кулак ладонь, и с этих пор ему хотелось только одного: как можно скорее добраться до последней страницы книги и на этом закончить — раз и навсегда. Ночами ему слышался смех отца. Мальчик слышал, как отец твердит, что он все такой же дурачок, маленький идиот, но он все равно должен продолжать идти до конца. Мальчик получил в наследство от своего отца очень многое, и в результате оказалось, что отец приехал из Зефира в Нью-Йорк вместе с ним и все это время стоял за его спиной.

На несколько мучительных секунд Вернон крепко зажмурился, переживая агонию воспоминаний. Когда глаза Вернона открылись снова, я увидел, что они обведены красной каймой.

— Этот мальчик, этот глупый мальчик все-таки взял деньги у издателей и бежал из большого города. Он вернулся в Зефир, назад к девственным холмам, туда, где он мог свободно думать. А потом книга появилась на свет, с именем мальчика на обложке. Он увидел, какой стала обложка, и понял, что он один во всем виноват, потому что он сам, своими руками вырядил своего ребенка в одежды проститутки, так что теперь только люди с больной и уродливой душой и похотливым воображением захотят взять книгу в руки. Возьмут, получат от нее то, что хотят, попользуются и выбросят за порог, потому что теперь она — просто одна из сотни тысяч других таких же калек. И мальчик сам сделал ее такой, своими собственными руками. Потому что был жадным и злым.

Голос Вернона сорвался на хрип, и я вздрогнул от испуга.

Вернон прижал ладонь к губам. Когда он наконец отнял руку от лица, от его нижней губы протянулась тонкая серебристая нить слюны. — Довольно скоро, — не заговорил, а зашептал он, — мальчик узнал, что его книга провалилась. Этого не пришлось долго ждать. Он позвонил тем людям. Все что угодно, сказал он им. Я сделаю все что угодно, чтобы спасти книгу. Они ответили, что понимают только свои графики и схемы, а еще таблицы и цифры. Они ответили, что людям надоели триллеры. Они сказали, что теперь читатель желает чего-то другого. И им очень хочется поскорее получить следующую книгу мальчика. Он ведь обещал им писать дальше, так они сказали. Вот только пусть эта книга станет другой. Вы ведь молоды, сказали они ему. У вас впереди будет еще очень много книг.

Верной утер рот тыльной стороной руки: медленным движением, с большим трудом.

— Отец мальчика ждал. Отец насмешливо смотрел на попытки мальчика добиться своего, и с его губ не сходила улыбка. Лицо его отца сделалось большим, словно солнце, и каждый раз, когда мальчик поднимал на него глаза, свет этого солнца обжигал его. Отец сказал мальчику, что ему не по плечу ноша, которую он, отец, нес все эти годы. Потому что у мальчика нет ничего своего. Даже за рубашку и брюки заплачено из денег отца. А он не имеет права носить на себе то, за что заплачено деньгами, заработанными трудом отца, к которому он отнесся с таким неуважением. Все, за что мальчик ни брался, кончалось провалом; и в будущем его ждут только неудачи, одни только неудачи, отец был уверен в этом, и если сегодня ночью он, отец, внезапно умрет во сне, то в этом будет виноват только его сын-неудачник. Мальчик стоял у подножия лестницы и плакал, а потом крикнул отцу: ну что ж, иди и умирай, скорей бы ты умер, ты.., жалкий.., сукин сын…

Как только прозвучали эти ужасные, вырвавшиеся из самой глубины души слова, я увидел, как из глаз Вернона брызнули слезы, словно его насквозь пронзили копьем. Верной тихо застонал, и на его лице отразилась такая небывалая мука, какую я видел всего один раз, в “Нэшнл джиогрэфик”, на картине испанского художника, — это было изображение обнаженного святого-мученика. Слезы одна за другой скользнули по лицу Вернона, одна слеза застряла в пятнышке шоколадного соуса в уголке его рта.

— Ох… — еле слышно стонал он. — Ox… ox.., нет.

— Мистер Верной?

Голос говорившего был тих, но тверд. В дверях, ведших в кухню, появился мистер Притчард. Я решил было встать, но мистер Притчард остановил меня:

— Мистер Кори, прошу вас, оставайтесь на месте. На некоторое время.

Я повиновался. Мистер Притчард пересек комнату и, остановившись позади Вернона, дружески положил руку на его худое плечо.

— Обед закончен, мистер Вернон.

Сидевший напротив меня совершенно голый человек ничего не сказал и не двинулся с места. Взгляд его глаз был тусклым и безжизненным, в лице не осталось ничего живого, кроме медленно катившихся слез.

— Вам пора отдохнуть, сэр, — сказал тогда мистер Притчард.

— Я проснусь снова? — спросил Притчарда Верной глухим и тихим далеким голосом.

— Уверен, что проснетесь, сэр.

Рука мистера Притчарда тихонько и успокоительно похлопала плечо Вернона; в этом прикосновении было столько отцовского…

— Попрощайтесь со своим гостем.

Верной поднял на меня глаза. Казалось, он видит меня впервые, как будто я случайно оказался в его доме. Но уже через мгновение его глаза снова ожили, он шмыгнул носом и улыбнулся мне своей мальчишеской улыбкой.

— Пыль садится на рельсы — вот незадача-то, — сказал он. — Если пыли соберется слишком много, то состав может сойти с рельсов и выйдет крушение.

По его лицу пронеслась тень, но это была только тень промчавшегося по небосклону его разума маленького облака и ничего более.

— Кори, — еще раз улыбнулся он. — Спасибо, что нашел время заглянуть ко мне. Мы очень хорошо провели время.

— Да, сэр…

Он поднял палец.

— Верной. — Верной, — поправился я.

Голый Верной поднялся из-за стола; вслед за ним поднялся и я.

— Ваш отец ожидает у парадной двери, — сказал мистер Притчард. — За этой дверью поверните направо, пройдите через холл и окажетесь у парадной двери. Через несколько минут я тоже буду там и отвезу вас домой.

Взяв Вернона под локоть, мистер Притчард повел его к одной из дверей. Верной шел ссутулившись, едва переставляя ноги, словно глубокий старик.

— Спасибо за прекрасный обед! — крикнул я. Остановившись, Верной взглянул на меня. Улыбка то появлялась на его лице, то исчезала, словно свет мигающей неоновой трубки, которая вот-вот перегорит.

— Надеюсь, ты и дальше будешь писать такие же замечательные рассказы, Кори. Желаю тебе всего хорошего.

— Спасибо, Верной.

Верной кивнул, очевидно, довольный тем, что мы поняли друг друга. В дверях столовой он еще раз остановился.

— Знаешь, Кори, иногда по ночам я вижу удивительный сон. Вокруг ясный день, повсюду люди, а я иду по улице совсем голый.

Верной рассмеялся.

— Совершенно голый! Можешь себе представить?

Нужно было улыбнуться, но в тот момент я не смог вспомнить, как это делается.

Потом Верной позволил мистеру Притчарду вывести себя из столовой. Я взглянул на скопище грязных тарелок, оставшихся после нашего пиршества на столе, и почувствовал, как к горлу моему подступает тошнота.

Парадную дверь я разыскал без труда. Отец ждал меня; из его улыбки я понял, что он понятия не имеет о событии, свидетелем которого я только что стал в столовой.

— Как вы поболтали?

Я пробормотал что-то невразумительное, но отца ответ устроил.

— Как Верной с тобой обходился, нормально?

Я молча кивнул. Теперь, когда все кончилось и Вернон со мной ничего не сделал, а обед, поданный Гвендолин, оказался чудесным, отец был очень оживлен и весел.

— Отличный у них дом, верно? — спросил он, когда мы спускались по лестнице к длинной черной машине Такстеров. — Такой дом.., даже страшно подумать, сколько он стоит!

Я не знал, что ответить отцу. Дом стоил дорого, но определенно не дороже, чем человек мог заплатить своей жизнью.

Вскоре из парадных дверей появился мистер Притчард, мы уселись в лимузин и вернулись домой.