Наступил январь, холодный как могила.

В одиннадцать часов шестнадцатого числа я сказал “пока” родителям, забрался на Ракету и покатил к “Лирику” на встречу с Беном и Джонни. Небо было затянуто покрывалом низких туч, в воздухе висела ледяная изморось. Я закутался в одежду по самые уши, словно эскимос, но, добравшись до кинотеатра, я предполагал снять пальто и перчатки. Сегодня шел “Ад для героев”. На афишу этого фильма, где залитые потом и перепачканные копотью американские солдаты пригнулись в ожидании вражеской атаки за пулеметом и с базу-кон в руках, мы всласть насмотрелись за неделю. В качестве дополнения к фильму предполагались мультики о Даффи Даке и очередная серия “Бойцов Марса”. Предыдущая серия закончилась на том, что бойцов запалило в марсианской шахте огромными камнями. Я попытался придумать несколько вариантов побега из завала; например, бойцы могли запросто спастись из-под завала, если бы в последний момент вдруг обнаружился боковой тоннель, о котором они раньше не знали.

По пути к кинотеатру я сделал крюк, как потом оказалось, многое изменивший в будущих событиях. Я свернул, чтобы проехать мимо дома дока Льзандера.

Я не видел его с самой рождественской службы. Тогда я назвал его Птичником, и его словно заледеневший взгляд прожег меня насквозь. Я задумывался, держит ли чета Лизандеров домашнюю птицу. Несколько раз я собирался поделиться своими догадками и подозрениями с отцом, но у того в голове крутилось только “тридцать три”, а мне нечего было предъявить ему, кроме зеленого перышка да двух мертвых попугаев. Я остановился в конце улицы у начала дорожки, слез с Ракеты и, присев на скамейку, принялся глядеть на дом Лизандеров. Окна были темными. Дома ли хозяева? Мне захотелось это выяснить. Быть может, ветеринар и его жена уехали, бежали в ночной тиши, по неизвестным мне приметам поняв, что их дело плохо? Ни в одном окне не горел свет, не было заметно никаких признаков жизни. Герои и бойцы могут подождать. Снова забравшись на Ракету, я поехал по дорожке к дому Лизандеров и объехал его кругом. Табличка с надписью “ПОЖАЛУЙСТА, ПРИВЯЖИТЕ СВОИХ ЖИВОТНЫХ” по-прежнему висела над задней дверью. Я слез с Ракеты, поставил его на подножку и осторожно заглянул в ближайшее окно.

Кромешная темень. Поначалу я мог различить только очертания мебели и другой обстановки, но потом, когда глаза немного привыкли к мраку, я вдруг увидел стоящих на пианино двенадцать фарфоровых птичек. Я смотрел в комнату, в которой обычно находились клетки с птицами. Кабинет доктора Лизандера находился ниже, ближе к преисподней. Невольно мне представилась миссис Лизандер, восседающая за пианино и раз за разом наигрывающая “Прекрасного мечтателя”, в то время как зеленый и голубой попугаи бьются в клетках, а снизу из подвала через вентиляционную решетку несутся ругательства и крики. Но почему док Лизандер ругался по-немецки, скажите на милость?

Вокруг вспыхнул свет. Мое сердце подпрыгнуло и заколотилось в сто раз быстрее; я, вероятно, почувствовал то, что чувствует заключенный, застигнутый охраной за попыткой побега. Мгновенно обернувшись, я увидел машину, фары которой светили прямо на меня. Машина как раз подруливала к заднему крыльцу. Это был серый “бьюик” последней модели, никелированный радиатор которого напоминал оскаленные в хищной улыбке серебряные зубы-коронки, — работа врача-ветеринара хорошо оплачивалась. Я бросился к Ракете, но не успел поднять подножку, как чей-то голос спросил:

— Кто тут?

Передо мной появилась миссис Лизандер собственной персоной; из-за коричневого пальто, которое туго обтягивало ее дородное тело, сильно смахивавшая на медведицу. Мой воротник был поднят, и узнать меня было непросто, но, должно быть, она узнала Ракету, мой велосипед.

— Кори, это ты?

Я понял, что попался. Не волноваться, сказал я себе. Держать себя в руках.

— Да, мэм. Это я, — отозвался я.

— Само провидение прислало тебя к нам, — довольно вздохнула она. — Мне как раз нужна помощь. Пожалуйста, возьми вот эти пакеты — я была у зеленщика.

Она обошла свою машину и отворила дверцу со стороны переднего пассажирского сиденья.

— Одной мне пакеты все сразу не донести. Наверное, Ракета что-то прошептал мне. Мое верный велик настойчиво советовал мне в этот опаснейший момент: Беги, Кори, Уноси ноги. Уноси ноги, пока еще можешь это сделать, пока цел. Я вынесу тебя, только вскочи в седло и крутани разок педали, а потом покрепче держись за руль.

— Ведь это ты, Кори, верно? Так ты поможешь мне? Миссис Лизандер доставала из машины первый пакет из оберточной бумаги. На пакете большими красными буквами было написано: “Большой Поль”.

— Я тороплюсь в кино, — неуверенно сказал я.

— Но это займет всего минутку. Что может случиться со мной, когда на улице стоит светлый день? Я взял из рук миссис Лизандер пакет.

Она снова нагнулась к машине, достала второй пакет, потом третий, взяла его под мышку и, захлопнув дверцу, вставила к замок ключи. Подул ветер, и полы пальто миссис Лизандер распахнулись — и в тот самый миг я понял, что именно ее массивную фигуру видел среди деревьев на опушке леса в то мартовское утро.

— Теперь пойдем, — сказала она мне. — Дверь открыта. Конвоируемый миссис Лизандер, чувствуя камень на сердце и ужас, сжавший горло, я покорно поднялся по ступенькам и вошел в дверь дома ветеринара с тем же чувством, с каким вступают в марсианскую шахту, зная, что предстоит впереди.

* * *

— Десять, — сказал мистер Уайт, прихлопывая очередную косточку домино о стол.

— И еще десять, — отозвался отец, выставляя “десятку” на своем конце Г-образной полоски костей.

— Вот черт, не знал, что у тебя припасено! — Мистер Уайт затряс седой головой. — А ты хитрец, Том!

— Стараюсь не подкачать.

Раздалось тихое постукивание капель. Мистер Уайт выглянул в окно. Облака потемнели, огни вывески за крыше заправки пятнами света легли на асфальт. На оконном стекле появились полоски дождя. Воспользовавшись паузой, отец бросил взгляд на стенные часы, которые показывали без двадцати двенадцать.

— Ладно, так что тут у нас? — Потирая подбородок, мистер Уайт изучил свои костяшки, очень напоминая при этом горбатого сфинкса.

— Так, что скажешь на вот это! — выкрикнул он и выхватил одну из косточек. — Сейчас спишем мне очков пятнадцать…

На улице зашипели тормоза.

Автобус номер “тридцать три” подруливал к заправке мистера Уайта.

— ..двадцать, — закончил мистер Уайт. — Вот это да! Что-то Корни сегодня рановато!

Отец уже был на ногах. Миновав кассовый аппарат и полки с моторным маслом и добавками, он направился к двери.

— Верно, Корни приметил хвост того чудища на Десятом шоссе и прибавил газу!

Отец вышел на улицу, на самый холод. Автобус остановился у желтой вывески. Вздохнула гидравлика — и дверь отъехала в сторону.

— Смотрите под ноги, джентльмены, не оступитесь! — услышал отец, как водитель напутствует пассажиров.

Из автобуса вышли двое мужчин. Холодная водяная пыль хлестнула отцу в лицо, но он прищурился и упорно продолжал рассматривать прибывших. Одному из них было на вид около шестидесяти, другой казался вполовину моложе. Старший из мужчин, одетый в теплое твидовое пальто и коричневую шляпу, держал в руке чемоданчик. У младшего, в джинсах и бежевой куртке, в руках была сумка.

— Удачно вам уладить дела, мистер Стейнер! — крикнул в спину приехавшим водитель Мак-Грайв, на что старший из мужчин, повернув голову, поднял руку в кожаной перчатке и пару раз согнул и разогнул пальцы. Мистер Хайрам Уайт, как раз добравшийся до двери, проговорил, стоя позади отца:

— Ого, парочка приезжих, — потом пригнулся, чтобы увидеть Мак-Грайва. — Эй, Корни, как насчет горячего кофейку?

— Нет, спасибо, Хайрам, мне нужно двигать дальше. Моя сестра Дженни сегодня утром родила. Чем быстрее я закончу маршрут, тем скорее смогу добраться до родильного дома и повидать ее. Это у нее третий — на этот раз мальчик.

— Вот это да! Подниму за тебя стаканчик! Правь осторожней, дядюшка Корни!

— Будь спок, старина! — отозвался Мак-Грайв. Дверь с шипением затворилась, автобус стронулся с места, и перед заправкой остались только отец, мистер Уайт да двое только что прибывших незнакомцев. Все стояли и молча смотрели друг на друга.

Лицо старшего, мистера Стейнера, было изборождено морщинами, но подбородок его выдавался вперед точно край гранитного утеса. Водяная пыль забрызгала его очки, которые скоро придется протереть.

— Прошу прощения, — проговорил он с иностранным акцентом. — Вы не подскажете, где тут найти отель? — Сойдет и комната внаем, — подал голос молодой человек; у него были тонкие светлые волосы и ровный невыразительный выговор жителя Среднего Запада.

— У нас нет отеля, — отозвался отец. — И комнат внаем никто не сдает. У нас здесь редко появляются приезжие.

— Вот так так, — нахмурился мистер Стейнер. — А ближайший отель скорее всего в другом городе и до него далеко?

— В Юнион-Тауне есть мотель, называется “Юнион Пайнс”. До него…

Отец замолчал, уже подняв руку, чтобы указать направление.

— Может быть, вас нужно подвезти, парни?

— Было бы очень неплохо. Это как раз то, что нам нужно, мистер? ..

— Том Мэкинсон, сэр.

Отец пожал протянутую руку в перчатке. От крепкого пожатия мужчины у отца хрустнули костяшки пальцев.

— Джейкоб Стейнер, — представился старший. — А это мой друг, Ли Ханнафорд.

— Приятно познакомиться, — сказал отец.

* * *

Шестой пакет был самый тяжелый. В нем оказались собачьи консервы.

— Это нужно отнести вниз, — сказала мне миссис Лизандер, доставая из других пакетов банки с консервами и раскладывая их в кухонные полки. — Когда спустишься, просто поставь пакет на стол. Я сама разберусь.

— Хорошо, мэм.

В кухне горел яркий свет. Миссис Лизандер сняла пальто и, встряхнув его, бросила на спинку одного из стульев, оставшись в темно-сером платье. Достав из пакета банку растворимого кофе “Фолджер”, она открыла ее, легко повернув крышку.

— Могу я спросить тебя, Кори, зачем ты подглядывал к нам в окна?

— Я.., э-э-э…

Думай же, думай быстрее! — мысленно заорал я сам на себя.

— Я думал, что могу заглянуть к вам для того, чтобы.., потому что…

Миссис Лизандер обернулась и внимательно посмотрела на меня. Лицо ее было спокойным и совершенно равнодушным.

— Потому что.., я хотел спросить у доктора Лизандера, что, может быть, он даст мне работу на дневное время. Я думал, может, ему нужна помощь, ну, убирать за животными и все такое.

Я пожал плечами.

— Я согласен на любую работу — нам сейчас нужны деньги.

Внезапно на плечо мне опустилась рука.

Я едва не завопил от ужаса. Я был весьма близок к тому, чтобы грохнуться в обморок. Кровь так внезапно отлила от моего лица, что мне показалось, будто кожу мою словно обдало морозом.

— Весьма самоуверенный молодой человек, — проговорил доктор Лизандер. — Ты согласна со мной, Вероника?

— Да, Франц, — согласно ответила миссис Лизандер и, отвернувшись, спокойно продолжила раскладывать продукты по полочкам кухонных шкафов.

Рука доктора оставила мое плечо. Заставив себя обернуться, я взглянул на него снизу вверх. Очевидно было, что доктор Лизандер только что встал с постели; на нем была красная шелковая пижама, его глаза еще были заспанными, а волосы торчали во все стороны, что особенно не гармонировало с его аккуратно подстриженной бородкой. Доктор зевнул, прикрыв рот той же рукой, которую только что держал на моем плече.

— Можно попросить у тебя чашечку кофе, дорогая? — обратился он к жене. — И чем крепче, тем лучше.

Молча миссис Лизандер принялась готовить для мужа кофе в чашке, на которой был нарисован колли. Поставив кофе для доктора на кухонный стол, миссис Лизандер взяла с плиты чайник с горячей водой.

— Я сегодня слушал Восточный Берлин, около четырех утра, — сообщил жене доктор. — Берлинский оркестр исполнял Вагнера, как всегда чудесно.

Налив кипятка в кружку с кофе, миссис Лизандер помешала кофе и придвинула чашку с дымящейся паром эбонитово-черной жидкостью к мужу, который с наслаждением вдохнул аромат.

— О-о-о, да! — проговорил он. — Именно то, что мне сейчас нужно.

Отхлебнув маленький глоток, доктор удовлетворенно крякнул.

— Горячий и крепкий! — кивнул он.

— Мне нужно идти, — сказал я, одновременно придвигаясь к входной двери. — Я договорился встретиться с Беном Сирсом и Джонни Вильсоном в “Лирике”.

— Мне послышалось, что ты хотел поговорить со мной о работе?

— Ну.., я лучше пойду. Я загляну к вам в другой раз.

— Нет, глупости.

Рука доктора снова оказалась на моем плече. Пальцы у него, должно быть, были выкованы из железа.

— А ведь мне на самом деле нужен помощник. Мне было бы очень приятно нанять именно тебя. Кори, чтобы ты приходил на несколько часов и выполнял разные важные поручения. Скажу тебе откровенно, ты попал в точку: юный помощник — это как раз то, о чем я последние дни думал.

— Правда? — Я просто не знал, что еще мне сказать.

— Правда, Кори, истинная правда. — Док Лизандер широко улыбнулся, продемонстрировав крепкие белые зубы. — Ты ведь очень толковый молодой человек, не правда ли, Кори?

— Сэр?

— Я говорю, ты очень толковый молодой человек. О, к чему излишняя скромность! Ты умеешь проникать в суть вещей, я прав? Находить факты и вытрясать из них все, словно.., словно упрямый терьер.

Губы доктора Лизандера снова растянулись в улыбке, в его серебряном зубе блеснул лучик света. Он отхлебнул кофе.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

Я услышал, как дрожит мой голос, всего чуть-чуть, но все-таки заметно.

— Это твое качество мне особенно нравится, Кори.

Упрямство и целеустремленность терьера, с которым ты докапываешься до сути вещей. Мне хотелось бы каждому мальчику пожелать такого, понимаешь меня, Кори?

— Его велосипед остался снаружи, Франц, — заметила миссис Лизандер, убирая в нижний шкафчик пачки “Райс-а-Рони”, особый сан-францисский сорт.

— Тогда можно тебя попросить занести его внутрь?

— Мне нужно идти, — снова пролепетал я, и на этот раз мое горло перехватило от страха.

— Это, — ответил мне между глотками кофе доктор, — неразумно. На улице сеет противный холодный дождь, и вообще сегодня что-то не то творится с погодой — ты ведь не хочешь, чтобы твой прекрасный велосипед весь покрылся коркой льда, не правда ли?

— Но мне.., действительно нужно…

— Вероника занесет велосипед в дом.

Доктор Лизандер кивнул своей жене, миссис Лизандер исполнила указание, и все это время, пока она забирала с улицы мой велосипед и вносила его через черный ход в дом, мы с доктором Лизандером в полном молчании ожидали ее возвращения. Рука доктора ни на мгновение не отпускала моего плеча. Я смотрел с тоской на его пальцы на моей куртке.

— Ну вот и хорошо, — сказал доктор и пригубил еще кофе. — Лучше обо всем позаботиться сразу, чем потом сожалеть, верно?

Когда миссис Лизандер вернулась на кухню, она держала во рту большой палец и сосала его. Вынув палец изо рта, она показала нам кровь.

— Только посмотри на это, Франц, — сказала она своему мужу, — я поранилась об этот велосипед.

В ее словах слышалась почти циничная отстраненность. Палец вернулся к ней в рот. На нижней губе миссис Вероники осталось немножко крови.

— Раз уж ты здесь, Кори, думаю, тебе будет интересно узнать, каковы будут твои обязанности. Я правильно говорю?

— Бен и Джонни… — сам не свой выдавил из себя я, — они ждут меня.

— Ничего, подождут, никуда не денутся. Подождут-подождут, а потом пойдут в зал, сядут на места и станут смотреть фильм, верно? Если ты не придешь, они подумают, — доктор пожал плечами, — что что-то случилось. Но мальчики в таком возрасте не обращают на такое внимание.

Пальцы дока Лизандера стали разминать мое плечо.

— И о чем же сегодня фильм?

— “Ад для героев”. Это фильм про войну.

— Ах, картина про войну. Как я могу догадаться, сюжет построен на том, как бравые американские парни решетят почем зря немецких псов, или я ошибаюсь?

— Франц, — негромко сказала миссис Лизандер. Они быстро переглянулись; их молниеносные взгляды были похожи на обмен ударами острейшими кинжалами. Затем лицо доктора снова обратилось ко мне.

— Давай же, Кори, спустимся вниз. Ты не возражаешь?

— Моя мама будет беспокоиться, — предпринял я новую попытку, хотя уже знал, что все бесполезно.

— Но ведь она думает, что ты пошел в кино, верно? Брови дока Лизандера приподнялись.

— А теперь давай спустимся вниз — и я покажу тебе, как там все у меня устроено и за что я хочу платить тебе двадцать долларов в неделю.

Дыхание у меня снова перехватило. На этот раз не от страха.

— Двадцать долларов?

— Вот именно. Двадцать долларов в неделю за толкового и понятливого ассистента-помощника кажется мне подходящей ценой. Идем?

Рука доктора подтолкнула меня к ступенькам, ведшим вниз в подвал. Его рука была сильной и уверенной, противиться ее указаниям было невозможно. Мне пришлось подчиниться. Как только я оказался на ступеньках, док Лизандер щелкнул выключателем, и лестница передо мной оказалась залитой светом. Спускаясь вниз, я слышал, как шуршит за моей спиной красная шелковая пижама доктора и шлепают по ступенькам его шлепанцы. Звук был самый что ни на есть кровожадный и ужасный. Я понял, что напуган до смерти.

* * *

Мой отец не повез мистера Джейкоба Стейнера и ли Ханнафорда в мотель в Юнион-Тауне. Проехав пару кварталов бок о бок с парой плечистых соседей, отец спросил у них, не хотят ли они сначала перекусить. Оба его спутника ответили согласием, и первым дело было решено заглянуть в кафе “Яркая звезда”.

— Мы бы хотели расположиться в той кабинке, что в самом конце зала, — попросил отец Кэрри Френч, и официантка проводила всех троих к желаемому месту и вручила каждому меню.

Мистер Стейнер снял пальто и перчатки. Под пальто у него оказался твидовый же костюм и бледно-серый жилет. Свое пальто и шляпу он повесил на стоявшую рядом вешалку. Его густые еще седые волосы были коротко подстрижены и торчали колким ежиком. После того как мистер Стейнер и отец расположились за столиком в кабинке, молодой человек стянул с себя свою бежевую куртку, под которой на нем оказалась синяя клетчатая шерстяная рубашка с закатанными рукавами, открывавшими прекрасно развитую мускулатуру. А кроме того, на правом предплечье, повыше локтя.., что-то еще.

— О Господи, — выдохнул отец.

— В чем дело? — спросил молодой человек. — Здесь не разрешено снимать куртку?

— Нет, конечно, нет.

На лбу отца высыпали капли пота, он вздрогнул. Мистер Ханнафорд присел рядом со своим старшим товарищем.

— Я хотел спросить.., эта ваша татуировка…

— Она беспокоит тебя, приятель? — Глаза молодого человека опасно сузились, не отпуская лица отца.

— Ли? — предупредительно поднял голос мистер Стейнер. — Не нужно.

Казалось, что он отдает своему псу приказ “сидеть”.

— Нет, никаких проблем, — ответил отец. — Просто дело в том…

Ему стало трудно дышать, комната внезапно закружилась вокруг него.

— Дело в том, что я уже раньше видел такую татуировку. Один раз.

Его спутники замолчали. Потом мистер Стейнер осторожно спросил:

— Я могу узнать, где вы видели такую татуировку, мистер Мэкинсон?

— Прежде чем я отвечу вам, мне хотелось бы знать, откуда вы приехали в наши края и что привело вас сюда.

Усилием воли отец заставил себя оторвать взгляд от прочерченных бледно-синих расплывшихся очертаний черепа с развевающимися крыльями, выраставшими у него из височных костей на предплечье молодого человека по фамилии Ханнафорд.

— Мы ничего не скажем тебе, — подал голос мистер Ханнафорд. — Мы не знаем этого парня, мистер Стейнер.

— Верно, Ли. Но ведь мы никого здесь не знаем. Мистер Стейнер оглянулся по сторонам, разглядывая своим орлиным взглядом посетителей кафе и оценивая обстановку, что отец, конечно, не мог не заметить. В кафе находилось не менее дюжины посетителей, кто-то обедал, кто-то потягивал из стаканов спиртное. Кэрри Френч добродушно флиртовала с парой фермеров. По телевизору передавали бейсбольный матч.

— Можем ли мы доверять вам, мистер Мэкинсон, вот в чем дело?

— Почему вы об этом спрашиваете? — удивился отец. — И почему это мне нельзя доверять?

Что-то в поведении и манере держаться обоих мужчин, в их манере быстро оглядываться по сторонам, словно профессионально примериваясь к окружающему и изучая и запоминая его детали, навело его на определенные мысли.

— Вы полицейские? — спросил он.

— В смысле профессии — нет. Но по сути — очень близко.

— Кто же вы по профессии?

— Я, как бы это сказать, занимаюсь историческими исследованиями, — ответил мистер Стейнер.

Ладно переставляя свои чудесные длинные ножки, Кэрри Френч подошла к ним, держа наготове блокнотик для заказов.

— Чем сегодня вас угостить?

— У вас есть пышки? — Мистер Ханнафорд вытащил из нагрудного кармана пачку “Лаки”.

— Прошу прощения?

— Пышки! У вас есть пышки или нет?

— Мне кажется, — терпеливо проговорил мистер Стейнер, воспользовавшись паузой, во время которой молодой человек прикуривал сигарету, — что в этой части Штатов пышки называют оладьями, Ли.

— Время завтрака уже закончилось, и мы не подаем такие блюда. — Сказав это, Кэрри неуверенно улыбнулась. — Прошу прощения, но может быть, вы выберете что-нибудь другое?

— Тогда просто принесите мне гамбургер, и все.

Ли Ханнафорд выпустил сигаретный дым сквозь ноздри.

— Господи!

— Я вижу тут куриную лапшу — она свежая? — поинтересовался мистер Стейнер, рассматривая меню.

— Сделана из консервов, но только что приготовленная.

— В таком случае, дорогая, я, пожалуй, отведаю вашу куриную лапшу.

Мистер Стейнер внимательно оглядел официантку поверх ободка круглых очков.

— А кроме того, принесите мне гамбургер так же, как и моему другу. Только хорошенько прожарьте мясо, дорогая, прошу вас.

Проушу, вот как он произнес это.

Отец заказал мясное рагу и кофе.

Кэрри задержалась у столика.

— Скажите, вы ведь приезжие? — спросила она двух незнакомцев.

— Я из Индианы, — ответил мистер Ханнафорд, — а он…

— Я родился в Варшаве, это в Польше, в Европе. И спасибо, Ли, я сам могу ответить за себя.

— Далеко же вы забрались, — заметил отец, когда Кэрри наконец отошла и понесла заказ на кухню.

— В настоящее время я живу в Чикаго, — ответил мистер Стейнер.

— Все равно это далековато от Зефира. — Взгляд отца то и дело возвращался к татуировке на плече молодого человека. Казалось, что мистер Ханнафорд когда-то давно пытался свести ее со своей кожи, но безуспешно.

— Ваша татуировка что-то означает?

Прежде чем ответить, Ли Ханнафорд выпустил дымок из угла своего рта.

— Это означает, — ответил он, — что я не люблю, когда люди суют нос не в свое дело.

Отец кивнул. Краска раздражения постепенно начала проступать на его щеках.

— Вы это серьезно?

— Совершенно серьезно.

— Прошу вас, джентльмены, — прервал начинающуюся перебранку мистер Стейнер.

— Интересно, что ты ответишь, крутой парень, когда я скажу тебе одну вещь? — Отец положил на стол оба кулака и наклонился вперед, приблизив лицо к лицу мистера Ханнафорда. — Десять месяцев назад я видел точно такую же татуировку на плече одного мертвого парня, быть может, такого же горячего, как ты. Ну что, крутой, какой будет твой ответ?

Мистер Ханнафорд ничего не ответил. Выражение его лица осталось прежним, взгляд сохранил холодную неподвижность. Затянувшись сигаретой, он выпустил дым в потолок.

— Человек, о котором вы говорите, был блондин? — наконец спросил мистер Ханнафорд. — Цвет волос почти такой же, как у меня?

— Точно.

— И рост примерно такой же, и комплекция?

— Думаю, ты попал в самую точку.

— Ага.

Мистер Ханнафорд тоже подался вперед, приблизив свое лицо, украшенное острым носом, к отцу.

— Тогда я вот что скажу — ты видел моего брата.

— ..вот эти клетки должны быть тщательно вычищены, — говорил доктор Лизандер, продолжая экскурсию по своему подвалу. В настоящий момент клетки были пусты. — Пол тоже нужно подмести. Будешь приходить сюда три раза в неделю, Кори, и каждый раз пол должен быть дочиста вымыт. Трижды в неделю. Далее, ты должен будешь накормить и налить в поилки воду в клетки у всех животных, а также внимательно осмотреть их, сообщив мне об их состоянии.

Неплохо, если ты иногда поиграешь с тем или иным животным, только осторожно.

Шагая вслед за ветеринаром, я оглядывался направо и налево, следуя глазами за движениями его руки, которой он указывал то в одну, то в другую сторону первой комнаты своего подвала. Стоило мне поднять глаза чуть вверх, и я видел под самым потолком вентиляционные отверстия.

— Сено я заказываю в тюках. Тебе придется принимать грузовики, сгружать тюки сена, после чего каждый раз распаковывать тюки — это просто, нужно только разрезать проволоку — и разбирать сено для конюшни. Могу сказать, что возиться с тюками с сеном и резать упаковочную проволоку — нелегкая работа. Проволока очень прочная, не хуже рояльной струны. Кроме того, тебе придется выполнять различные разовые поручения, это тоже будет входить в твои обязанности.

Ветеринар повернулся ко мне:

— Итак, двадцать долларов за дневную работу три раза в неделю, скажем, с четырех до шести — по-моему, это более чем справедливо?

— Господи! — Я не мог поверить своим ушам. Доктор Лизандер предлагал мне целое состояние.

— Если ты решишь приходить еще и в субботу.., скажем, с двух до четырех, я стану приплачивать дополнительно по пять долларов в неделю.

Доктор Лизандер улыбнулся, снова одними губами. Отхлебнув из чашки кофе, которую он забрал с собой, он поставил чашку на стол рядом с пустой клеткой из тонкой проволочной сетки.

— Кори? — тихо спросил он. — Прежде чем я дам тебе эту работу, у меня есть к тебе два вопроса, на которые я хочу получить ответ.

Я молчал и ждал продолжения.

— Первое: я хочу, чтобы ты пообещал, что не скажешь своим родителям, сколько я тебе плачу. Думаю, что им ты можешь сказать, что получаешь всего десять долларов в неделю. Причина тут весьма простая — я знаю, что твой отец перешел на работу на заправочную станцию. Я виделся с ним последний раз, когда приезжал туда заправиться.

Кроме того, я знаю, что твоя мать дни напролет проводит на кухне за своей выпечкой. В этом случае мне представляется более разумным не ставить их в курс того, сколько денег ты приносишь в дом. Как ты полагаешь?

— Так вы хотите сказать, что я должен обмануть своих родителей? — искренне удивился я. — Но почему?

— Конечно, решать тебе самому. Но мне кажется, что если твои родители узнают, что ты сделался состоятельным молодым человеком, они предложат тебе.., поделиться с ними твоими деньгами. В то время как на свете существует столько приятных вещей, которые мальчик твоего возраста сможет позволить себе на двадцать долларов в неделю. Другое дело, что ты должен быть осмотрительным в своих будущих тратах. Не стоит тратить все деньги в одном месте. Я даже могу предложить тебе подвезти тебя в Юнион-Таун или даже в Бирмингем, чтобы ты смог купить себе там что-нибудь. Ты ведь наверняка думал о многом из того, что тебе хотелось бы иметь, но что твои родители не могли позволить тебе из-за ограниченности в средствах, я прав?

Я задумался. Потом ответил:

— Нет, сэр. Мне как-то ничего не приходит в голову. Доктор Лизандер рассмеялся, закинув голову, словно от щекотки.

— Тогда, значит, все самое приятное у тебя впереди. С полным карманом денег у тебя быстро появятся свежие идеи.

Я ничего не ответил. Мне особенно не понравилось, что док Лизандер мог подумать, будто я способен скрыть от родителей такие вещи.

— И второе.

Док Лизандер сложил руки на груди, и я увидел, как он дотронулся языком до щеки изнутри.

— Это касается мисс Сони Гласс.

— Сэр? — непонимающе произнес я. Мое поутихшее сердце снова заколотилось как бешеное.

— Мисс Сони Гласс, — повторил док Лизандер. — Некоторое время назад у нее заболел попугай, и она принесла его мне лечиться. Так вот, ее попугай умер. От лихорадки мозга. Это произошло вот здесь.

Док Лизандер прикоснулся рукой к проволочной сетке клетки.

— Несчастная птица. Так вот, случилось так, что моя Вероника и мисс Соня Гласс ходят в один и тот же класс воскресной школы. Нам показалось, что мисс Гласс ужасно расстроена твоими странными вопросами. Кори. Она рассказала Веронике, что ты расспрашивал ее о какой-то пьесе, которую мисс Гласс исполняет на пианино, и о том, почему попугай так.., странно реагирует на эту музыку.

Док Лизандер быстро улыбнулся.

— Еще мисс Гласс сказала Веронике, что, по ее мнению, ты знаешь какой-то секрет, и спросила, не знаю ли я или Вероника, в чем дело. Кроме того, есть еще одна маленькая деталь, а именно то, что в твоем владении каким-то образом оказалось перышко попугая мисс Катарины Гласс, нынче покойного. Мисс Соня сказала, что не поверила своим глазам, когда увидела это перышко в твоих руках.

Глядя в пол, доктор Лизандер начал разминать пальцы правой руки.

— Это правда, то, что она сказала о зеленом перышке? Я с трудом сглотнул. Если я сейчас скажу, что это не правда, то док ни за что не поверит, ведь он знает.

— Да, сэр.

Доктор Лизандер закрыл глаза. На его лице появилась боль, но лишь на мгновение, и быстро ушла.

— Где же ты нашел это перышко, Кори?

— Я.., нашел его…

Наступил момент истины. Я почувствовал, что в комнате что-то свернулось, словно змея, готовая броситься и укусить. Несмотря на то что на улице стоял светлый день, казалось, в подвале сгустилась ночная тьма. Внезапно я понял, что доктор Лизандер успел переместиться так, чтобы оказаться между мной и лестницей. Он ждал, его глаза были по-прежнему закрыты. И даже если я сейчас брошусь спасать свою шкуру и сумею проскользнуть мимо доктора на лестницу, наверху меня все равно схватит миссис Лизандер. Я опять упустил свой шанс.

— Я нашел его на озере Саксон, — ответил я, отважно играя с судьбой. — На опушке леса. Перед самым восходом солнца, когда машина, за рулем которой сидел мертвый прикованный человек, упала в озеро.

Доктор Лизандер улыбнулся, по-прежнему не открывая глаз. Смотреть на это было страшно. Кожа на его лице была туго натянутой и влажной, лысый череп блестел в свете потолочной лампы. А потом он засмеялся: смех лился из него ручейком, булькавшим сквозь зубы, в которых блестело серебро. Когда его глаза наконец распахнулись, то их взгляд пронзил меня. Несколько мгновений я видел перед собой два лица одновременно: нижняя улыбающаяся серебром половина и верхняя, выражавшая неприкрытую ярость.

— Так-так, — медленно проговорил доктор и потряс головой, словно услышал потрясающе смешную шутку, равную которой не встречал в жизни. — И что же теперь мы будем с этим делать?

* * *

— Вы когда-нибудь видели раньше этого человека, мистер Мэкинсон?

Мистер Стейнер, сидевший напротив моего отца в самой дальней кабинке кафе “Яркая звезда”, вытащил из внутреннего кармана пиджака кожаный бумажник. Из бумажника он достал фотографию, закатанную в прозрачный пластик, и положил на стол перед отцом.

Фотография была неважного качества, черно-белая. На ней был снят мужчина в светлом пальто по колено, приветливо махавший рукой кому-то за пределами снимка. Темные волосы мужчины были гладко зализаны назад, так что его прическа напоминала надетую на голову тугую черную шапочку, крепкий почти квадратный подбородок был надвое разделен ямкой. Позади мужчины стоял автомобиль-кабриолет с открытым верхом, довольно старого вида, словно вышедший из тридцатых или сороковых годов. Несколько секунд отец внимательно изучал снимок, особое внимание уделив глазам и белому шраму улыбки. Но сколько бы он ни всматривался в лицо мужчины на фотографии, оно оставалось для него лицом незнакомца и не воскрешало в памяти ничьего образа.

— Нет, — наконец ответил он, толкнув через стол снимок к мистеру Стейнеру, — я никогда раньше не видел этого человека.

— Теперь он наверняка сильно изменился. Мистер Стейнер тоже в свою очередь рассмотрел снимок, но так, будто глядел в лицо старого и заклятого врага.

— Он мог сделать пластическую операцию. Самый простой способ быстро изменить свою внешность — это обриться наголо и отрастить бороду. Тогда даже родная мать может вас не узнать.

Убийца, подумал отец.

— Извините, но я не узнаю этого человека. Я никогда его не видел прежде.

— Его зовут Понтер Внизу-в-Темноте.

— Что вы сказали? — Сердце отца едва не выскочило у него из груди.

— Понтер Внизу-в-Темноте, — повторил мистер Стейнер. Затем проговорил это более отчетливо, и стало понятно, что произнес он не по-английски, а по-немецки:

— Дэхнайнедирк.

Откинувшись на спинку стула, отец потрясение посмотрел на своих новых знакомых. Его рот открылся от изумления. Мир закружился перед его глазами, и отцу вновь пришлось схватиться за край стола, чтобы не упасть со стула на пол.

— Господи Боже мой, — прошептал он. — Господи Боже мой. “Пойдем со мной… Дэхнайнедирк”.

— Прошу прощения? — осторожно осведомился мистер Стейнер.

— Кто он такой? — Отец едва ворочал языком, голос его не слушался.

Ответил Ли Ханнафорд:

— По всему выходит, что этот человек убил Джеффа, если только именно мой брат сейчас покоится на дне этого проклятого озера.

И отец рассказал им всю историю, с самого мартовского утра. Слушая отца, мистер Ханнафорд едва сдерживался, чтобы не разразиться проклятиями. Его тело было напряжено, мускулы играли, и казалось, что при желании он вполне может отхватить одним движением голову кобре. Он едва откусил от своего гамбургера, но при этом одну за другой выкурил три “Лаки”.

— Мой брат — мой глупый брат — пытался шантажировать его, по крайней мере по нашим сведениям. На квартире Джеффа в Форт-Вэйн мы нашли его дневник. Дневник был зашифрован, он писал его по-немецки. Я нашел этот дневник в мае, когда бросил работу, чтобы отыскать Джеффа. Всего несколько недель назад нам удалось подобрать ключ к шифру.

— Кодом ключа было “Кольцо Нибелунгов” Вагнера, — заметил мистер Стейнер. — Очень и очень непростой шифр.

— Да, мой брат всегда обожал всякие тайнописи и секретные шифры.

Мистер Ханнафорд затушил очередную сигарету в тарелке с кетчупом.

— Особенно когда был мальчишкой. Шифры эти страсть как любил. Всегда зашифровывал свои записи и мудрил по-всякому. Так что обо всем мы выведали из дневника. Джефф шантажировал Гюнтера Дэхнайнедирка, вначале обирая его на пять сотен долларов в месяц, потом поднял цену до восьми сотен, а потом дошел до тысячи. В дневнике записано, что Гюнтер Дэхнайнедирк живет в Зефире, штат Алабама. Под чужим именем, само собой. Джефф и его дружки-придурки помогли Гюнтеру устроиться на новом месте, достали новое удостоверение личности, все устроили для него, потому что он смог им заплатить. Но Джеффу показалось мало тех денег, которые он получил за свои услуги. В дневнике он писал, что скоро пойдет в гору — собирался собрать свои манатки, бросить старую берлогу и перебраться во Флориду. Он написал, что собирается отправиться из Форт-Вэйна в Зефир тринадцатого марта. И что эта поездка его станет заключительной.

Ли потряс своей белокурой головой.

— Мой брат просто к черту спятил, когда решил впутаться в такое дело. Кстати говоря, я тоже спятил, потому что теперь также увяз во всем этом дерьме по уши.

— Увяз в чем? — переспросил отец. — Я не понимаю вас?

— Вам знаком термин “неофашизм”? — спросил отца мистер Стейнер.

— Если вы подразумеваете фашистов, то я знаю, о ком идет речь.

— Нет, неофашисты. Новые фашисты. Ли и его брат были членами американской неофашистском организации, штаб-квартиры которой располагались в Индиане, Иллинойсе и Мичигане. Символом этой организации была вот эта татуировка, которую вы видите на плече у Ли. Ли и Джефф иступили в первичную ячейку в одно и то же время, но Ли через год вышел из организации и переехал в Калифорнию.

— Прямиком и переехал.

Зажжена новая спичка, и прикурена новая “Лаки”.

— Я решил убраться от этих сволочей как можно дальше, так далеко, как только это возможно. Видите ли, они убивали люден, которые не хотели верить в то, что Гитлер не гадит розами.

— Но ваш брат остался в их организации?

— Да, черт возьми. И лаже сумел выбиться в командиры одного из их поганых штурмовых отрядов или как там это у них называется. И это мои брат, с которым мы взяли не один приз на футбольном поле, отстаивая честь школы!

— Вы еще не объяснили мне, кто такой Гюнтер Дэхнайнедпрк? — спросил отец.

Мистер Стейнер переплел пальцы и положил их перед собой на стол.

— Весь наш разговор был прелюдией к тому, о чем вы спрашиваете, мистер Мэкинсон. На этом этапе, где остановил свой рассказал Ли, появился я. Разыскав зашифрованный дневник Джеффа, Ли отнес его в один из отделов факультета языковедения Университета Индианы, где попросил оказать ему помощь в расшифровке записей брата. Один из моих друзей преподавал на этом факультете немецкий язык. Как только он сумел расшифровать имя “Дэхнайнедирк”, он немедленно выслал копию дневника мне в Носвестерн в Чикаго. Там я работаю с сентября прошлого года. Возможно, мне следовало сказать вам, что я являюсь ректором факультета языковедения. К тому же я профессор истории. А кроме того, и это может быть одно из основных моих занятий, я состою в организации, занимающейся расследованием военных преступлений нацизма. — Повторите, пожалуйста, еще раз, — попросил отец.

— Организация, занимающаяся расследованием военных преступлений нацизма, — повторил мистер Стейнер. — Я помог выследить и арестовать трех человек, бывших нацистских военных преступников — и это только за последние семь лет. Мы нашли Биттича в Мадриде, Цвелшагена в Олбани, штат Нью-Йорк, и Гейста в Эллиптауне, штат Пенсильвания. Как только я увидел в письме моего друга имя “Дэхнайнедирк”, я понял, что недалек тот день, когда я добавлю к своему списку четвертого негодяя.

— Так он военный преступник? А каково его преступление?

— Доктор Гюнтер Дэхнайнедирк руководил врачебным отделением в концентрационном лагере под Эстервегеном в Голландии. Он и его жена Кара занимались тем, что производили отбор среди заключенных концлагеря, определяли, кто может продолжать работу, а кто должен быть отправлен в газовую камеру.

Мистер Стейнер коротко и жутковато улыбнулся; от его улыбки отца пробрал озноб.

— Именно эта пара в один прекрасный и очень солнечный день решила, что я имею право на дальнейшее существование, а моя жена — нет.

— Это ужасно, — подал голос отец.

— Ничего, я давно это пережил. Услышав об этом, я выбил Дэхнайнедирку передний зуб, за что провел год на каторжных работах. Но от тяжкого труда я стал только выносливее, что в результате спасло мне жизнь.

— Вы.., выбили ему передний зуб?

— Именно так. Я отлично ему врезал, прямой в челюсть. О, эта парочка как нельзя лучше подходила друг к другу. Лицо мистера Стейнера скривилось от боли.

— Мы звали его жену “Птичницей”, потому что у нее была коллекция из двенадцати птичек, сделанных из глины, замешанной на пепле из человеческих костей. А у самого доктора Дэхнайнедирка, который раньше служил ветеринаром в Роттердаме, была одна забавная привычка.

Отец не мог говорить. Наконец он сделал попытку и выдавил из себя:

— Что за привычка?

— Он любил лично сопровождать заключенных, отправлявшихся в газовую камеру, и давать им имена.

Глаза мистера Стейнера были прикрыты: его взгляд был устремлен в ужасы прошлого.

— Смешные имена, самые разные. Я никогда не забуду, как он назвал мою Веронику, мою прекрасную златовласую Веронику. Он назвал ее “Солнечный лучик”. Он сказал ей:

“Полезай внутрь. Солнечный лучик! Полезай прямо внутрь! ” Она была очень больна, и ей пришлось ползти по собственному…

Глаза за стеклами очков мистера Стейнера затуманили слезы. Быстро сняв очки, он резким движением протер глаза, как человек, привыкший в любой ситуации держать свои чувства под строгим контролем.

— Прошу прощения, — пробормотал он. — Иногда я забываюсь.

— Как вы себя чувствуете? — спросил мистер Ли Ханнафорд моего отца. — Вы ужасно побледнели.

— Могу я.., можно мне взглянуть на эту фотографию еще раз?

Мистер Стейнер молча выложил фото перед отцом. Отец закрыл глаза и глубоко вздохнул.

— О нет, — прошептал он. — Господи, ради Бога, только не он.

Мистер Стейнер понял чувства отца:

— На этот раз вы его точно узнали?

— Да. Я знаю, где он живет. Не так далеко отсюда. Точнее сказать, совсем рядом. Но он был.., таким приятным человеком.

— Я знаю доктора Дэхнайнедирка очень хорошо. Можно сказать, мне известна его подлинная суть. Точно так же я знаю и его жену. И вы наверняка поняли, кто они такие, когда взглянули в лицо Джеффа Ханнафорда. Я уверен, что доктор Дэхнайнедирк и Кара наверняка пытали его, для того чтобы дознаться, кому еще известно, куда он отправился или кому еще он передал ту информацию, что была записана в его дневнике. Когда он сказал, что никто больше не знает, куда он поехал и где теперь живет доктор Дэхнаинедирк, они забили его до смерти. Когда вы заглянули в лицо Джеффа Ханнафорда, вы поняли, насколько порочна и извращена душа у доктора Гюнтера Дэхнайнедирка. Я молю Бога за то, чтобы вам никогда больше не довелось увидеть перед собой лицо настолько измученного и истерзанного человека.

Молча поднявшись с места, отец достал бумажник и принялся нашаривать в нем деньги, но мистер Стейнер выложил деньги на стол.

— Я отвезу вас к нему, — сказал отец и, повернувшись, направился к двери.

* * *

— Такой прекрасный молодой человек, — говорил мне доктор Лизандер, стоя между мной и лестницей, ведшей к свободе. — Я вижу в тебе. Кори, истинную устремленность терьера. Я прав? Для того чтобы начать, тебе хватило крошечного зеленого перышка, и ты сумел распутать все до конца — воистину, это поразительно! Я восхищаюсь тобой. Кори, откровенно восхищаюсь!

— Доктор Лизандер? — снова решился подать голос я, чувствуя, как мою грудь сковали стальные обручи. — Мне правда пора домой.

В ответ доктор молча шагнул ко мне. Я так же поспешно отступил.

Тогда он замер, уверенный в своем превосходстве.

— Я хочу, чтобы ты отдал мне это зеленое перышко. Знаешь, зачем оно мне нужно?

Я отрицательно покачал головой.

— Потому что ты расстроил мисс Соню. Потому что вид этого пера напомнил ей о прошлом, отчего ей стало невообразимо горько. Прошлое нужно оставить в покое. Кори, пусть себе лежит в тишине. Мир должен жить. Много для этого не нужно, нужно всего лишь оставить прошлое в покое, разве ты со мной не согласен?

— Я не знаю…

— Но нет, подобно тому как ты нашел это зеленое перо, люди пытаются воскресить прошлое снова и снова, и снова и снова. Они выкапывают прошлое из могил и выставляют его мощи на всеобщее обозрение, да что там — на общее осмеяние. Прошлое становится предметом развлечения, но мало кто помнит о том, что раз обеспокоив прошлое, за это приходится платить опять и опять. В любом случае человек остается в проигрыше, в любом, запомни это, Кори. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Я ничего не понимал. Где-то вдалеке, на железной дороге, запел свою песню товарный поезд.

— У человека нет ничего, кроме чести! — сказал тогда док-гор Лизандер, и глаза его лихорадочно заблестели. — Честь для нормального человека превыше всего! Но взгляни на мир, что окружает нас, Кори! Только посмотри, во что он превратился! Всегда и всюду мы преследовали свои цели, но оказалось, что, двигаясь к своей цели, нам этот мир не объять! Теперь мы имеем только то, что имеем. Хаос и грубость окружают нас со всех сторон. Расы смешиваются друг с другом с такой вседозволенностью и быстротой, которой не позволяют себе даже животные. Более того, животные отвергают такую похоть! В свое время мне выпал шанс быть врачевателем рода людского. И я с честью делал свое дело. И знаешь что. Кори, я лучше встану на колени в грязь и даже лягу в грязь лицом, чем спасу недостойное человеческое существо. Вот насколько забота о людской расе высока во мне! Вот что я думаю о подлецах, повернувшихся к нам спиной и поправших нашу честь! Вот что я.., вот что я.., вот что я думаю обо всем этом!

Схватив со стола чашку с пушистым колли на боку, доктор Лизандер со всего маху разбил ее об пол. Чашка ударилась о кафель совсем рядом с моей правой ногой и разлетелась на мелкие осколки со звуком револьверного выстрела.

Наступила тишина.

Еще через минуту от двери наверху лестницы донесся голос миссис Лизандер:

— Что разбилось, Франц? Его голова, подумал я.

— Мы разговариваем, — ответил ей доктор Лизандер. — Всего лишь разговариваем, и только.

Я услышал над головой шаги миссис Лизандер, уходившей от двери в подвал, тяжелые шаги медведицы.

Потом над нами что-то скрипнуло.

И заиграли на пианино.

Играли “Прекрасного мечтателя”. Миссис Лизандер и вправду была очень хорошей пианисткой. У нее был настоящий талант, я вспомнил, что то же самое говорила мне мисс Гласс Голубая. Я подумал о том, хватило ли у нее сил стянуть горло взрослого мужчины проволокой для перевязки тюков с сеном, не просто стянуть, а задушить этого человека до смерти, практически отделив его голову от тела. Или это сделал сам доктор Лизандер, когда его жена наверху вдохновенно играла на пианино, а испуганные попугаи кричали и бились в своих клетках, навсегда запоминая сцену насилия?

— Двадцать пять долларов в неделю, — сказал мне доктор Лизандер. — Но ты должен принести мне зеленое перышко и должен обещать мне никогда, никогда, не говорить о нем с мисс Соней. Прошлое мертво. Кори. И должно оставаться в своей могиле, там, где его законное место. Ты согласен со мной. Кори?

Я согласно кивнул. Ничего другого мне не оставалось делать.

— Хороший мальчик. Когда ты принесешь мне перо? Завтра днем?

— Да, сэр.

— Это очень, очень хорошо. Когда ты принесешь его мне, я уничтожу его на твоих глазах, чтобы мисс Соня Гласс никогда больше не мучилась воспоминаниями о прошлом, никогда не думала о нем. И сразу же, в этот самый день, я выплачу тебе деньги за первую неделю. Договорились?

— Да, сэр.

Все что угодно, все что угодно.

— Вот и прекрасно.

Док Лизандер сделал шаг от лестницы.

— Только после вас, мин херц.

Я двинулся наверх.

Во входную дверь позвонили.

“Прекрасный мечтатель” внезапно оборвался. Я снова услышал скрип: крышку пианино закрыли. До двери в коридор оставалась всего какая-то ступенька, когда док Лизандер положил мне руку на плечо и проговорил.

— Подожди-ка.

Мы услышали, как отворилась входная дверь.

— Том! — воскликнула миссис Лизандер. — Чем я обязана…

— Отец! — что есть силы заорал я. — Помогите… Рука доктора Лизандера зажала мне рот. Я услышал, как он издал приглушенный стон, с безнадежностью понимая, что обратного пути больше нет, что все вечно кончается так и только так.

— Кори! Отойдите с дороги, вы! ..

Отец попытался ворваться в дом, позади него напирали мистер Стейнер и мистер Ханнафорд. Оттолкнув жену доктора Лизандера с дороги, он подался было вперед, но в следующее мгновение с криком “Наин! ” она впечатала свой могучий кулак в его скулу. Отец неловко упал на мистера Стейнера, его лицо мгновенно залила кровь из разбитой брови.

Только мистер Стейнер смог разобрать то, что закричала Вероника своему мужу: “Гюнтер, беги! Бери мальчишку и беги! ” Не успела она выкрикнуть это, как мистер Ханнафорд, сильно схватив ее сзади за горло, свалил на пол и всем своим весом прижал сверху. Могучая медведица сумела подняться на колени, но через мгновение рядом с ней был мистер Стейнер, пытавшийся скрутить ей руки. Кофейный столик и лампа с грохотом были отброшены к стене. Мистер Стейнер, с головы которого она сбила шляпу и разбила губу, закричал:

— Все кончено, Кара! Все кончено, ты слышишь меня!

Но только не для ее мужа.

Предупрежденный криком жены, он подхватил меня под мышку и выскочил из подвала. Схватив из ящика кухонного стола, оттуда, где их оставила его жена, ключи от машины, он бросился к черному ходу. Я вырывался, как мог, но он упорно тащил меня на улицу, на ветер и дождь, туда, где захлопали полы его красной шелковой пижамы. На бегу он потерял один шлепанец, но не стал ради этого останавливаться. Швырнув меня на сиденье “бьюика”, он с размаху захлопнул дверцу, едва не сломав мне ногу, и, метнувшись за руль, рухнул на сиденье, не обращая внимания на то, что чуть было не раздавил мне своим телом голову. Он повернул ключи в замке, мотор мгновенно вздохнул, пробудился и взревел. Включив заднюю передачу, он подал машину назад, разбрасывая в разные стороны гравий. У меня хватило времени на то, чтобы увидеть, как выскочил отец с черного хода, чтобы попасть в свет фар.

— Отец! — Я с криком рванулся к ручке двери со своей стороны. Врезавшийся в мое плечо каменный локоть парализовал меня болью. Могучая рука схватила меня за шею и бросила на пол совершенно без всяких усилий, словно старый мешок, где я и остался лежать, потеряв ориентировку и страдая от боли. Доктор Понтер Дэхнайнедирк, убийца, тот, кого я всегда знал как доктора Франца Лизандера, врача-ветеринара, схватил рычаг передачи в свой огромный кулак, мотор “бьюика” взревел от перенапряжения, и машина рванулась вперед.

Позади нас мой отец бежал обратно через дом, торопясь добраться до нашего пикапа. На ходу перескочив через тела все еще боровшихся мистера Стейнера, мистера Ханнафорда и Кары Дэхнайнедирк, он устремился к своей цели. Жена доктора еще не прекратила борьбы, и по этой причине мистеру Ханнафорду пришлось несколько раз ударить ее кулаком а лицо, что мало ее украсило.

Доктор Лизандер гнал машину по улицам Зефира, шины “бьюика” отчаянно визжали на поворотах. Я стал было подниматься с пола машины, но доктор прикрикнул на меня:

— Не смей вставать! Даже двинуться не вздумай, гаденыш! — и с маху влепил мне оплеуху, от которой я свалился обратно на пол. Должно быть, мы пронеслись мимо “Лирика”; я попытался представить себе, сколько ада в состоянии вынести настоящий герой. Мы с ревом ворвались на мост с горгульями, и когда руль на мгновение вырвался из рук доктора Лизандера, ; машина вильнула в сторону и борт ее чиркнул по поручням моста, отчего в небо взлетели фонтаны щепы и искр и весь остов машины загудел и застонал от возмущения. Мгновенно снова овладев управлением, доктор Лизандер стиснул зубы и погнал к Десятому шоссе.

Я заметил, как колючий свет фар, вынырнувший из-за угла, уколол доктора Лизандера в глаза через зеркальце заднего вида. Он выкрикнул по-немецки какое-то ругательство, перекрыв рев и вой мотора, — и я понял, что пришлось услышать попугаю в ту страшную ночь. Я знал, чьи это фары появились в зеркале заднего вида “бьюика”, кто дрожал у нас в зеркальце над ветровым стеклом. Я знал, кто преследовал нас, кто не отстанет от “бьюика” ни за что на свете, кто будет гнаться, не жалея мотора старого пикапа, вот-вот готового взорваться. Я знал.

Протянув руку, я схватил руль и рывком дернул его направо, заставив машину вильнуть на шоссе. “Бьюик” бросило с дороги на гравий на обочине, и колеса занесло. Доктор Лизандер наградил меня очередным великогерманским проклятием, заорав с такой силой, что у меня зазвенело где-то в основании черепа, и саданул кулаком по моим сжимавшим руль пальцам. Тем же самым кулаком он ударил меня прямо в лоб с такой силой, что из глаз у меня полетели пурпурные звездочки, и на том мои геройские выходки закончились.

— Оставите вы меня в покое! — заорал доктор Лизандер на фары пикапа, которые заполнили почти все зеркало заднего вида. — Почему никто из вас не может оставить меня в покое!

С трудом сражаясь с рулем и скоростью, он вел вилявший “бьюик” по крутым поворотам Десятого шоссе, стирая рифленые покрышки в порошок и всячески сопротивляясь гравитации и центробежной силе, которые старались стянуть машину с дороги. С головой, наполненной гудящим звоном, я вновь упрямо взобрался на сиденье, на что доктор Лизандер заорал:

— Ну-ка вниз, ты, маленький гаденыш! — и попытался схватить меня за отворот куртки. Но у него ничего не вышло, так как на такой дороге держать руль можно было только обеими руками.

Я оглянулся назад на отцовский пикап: его передний бампер отделяли от заднего бампера “бьюика” всего каких-нибудь двадцать футов. В такой последовательности мы заложили несколько вынимающих душу виражей; когда доктор Лизандер давал газ, пытаясь оторваться от отца, я хватался руками за кожу сиденья у себя по сторонам. Я услышал щелчок замка и опустил глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как рука доктора Лизандера забралась в разверстый зев перчаточного ящика, который он распахнул ударом кулака. Через несколько мгновений рука его появилась наружу, сжимая тупорылый револьвер 38-го калибра. Резко бросив руку назад, при этом едва не снеся мне голову, что и получилось бы, не успей я вовремя пригнуться, он выстрелил два раза, не целясь. Заднее стекло взорвалось тысячей осколков, водопадом осыпавшихся под колеса отцовского пикапа, словно куски битого льда. Я увидел, как пикап завилял, раз почти слетев с дороги, как его задние колеса опасно занесло, но отец сумел удержаться и выровнять машину. Тогда рука доктора Лизандера, сжимавшая револьвер, снова пронеслась над моей головой. Бросившись вперед, я схватился за его запястье, со всей силой придавив его к спинке сиденья. “Бьюик” начало бросать из стороны в сторону, потому что теперь доктору Лизандеру приходилось сражаться одновременно и со мной, и с дорогой. Мне удалось некоторое время продержаться, не отпуская его.

Внезапно револьвер выстрелил прямо возле моего лица. Пуля, с хрустом пробив сиденье, вылетела наружу, сквозь дверь, с металлическим клане. От грохота близкого выстрела, удар которого потряс мое тело до самых костей, я едва не лишился сознания и, кажется, даже отпустил руку доктора, но точно сказать было нельзя, потому что в следующий миг доктор Лизандер вскользь ударил меня рукояткой револьвера в правое плечо. Боль, которая пронзила мое тело, была самой ужасной из всего, что мне доводилось испытывать; она переполнила меня до краев и вылилась изо рта криком. Не окажись на пути револьверной рукоятки тонкой прокладки в виде моей теплой куртки, удар наверняка сломал бы мне плечо. Кончилось тем, что, схватившись за правое плечо, я с криком упал на спину прямо на дверцу, ощущая, что моя правая рука онемела. Глядя вытаращенными глазами в окно, я словно в сновидении, подобном отрывкам из “Пришельцев с Марса”, отметил, что “бьюик” почти добрался до черной глади озера Саксон. Решив поставить все точки над “i”, доктор Лизандер нажал голой ступней на педаль тормоза и, когда пикап подлетел ближе. снова повернулся назад и вскинул пистолет. В свете фар его лицо казалось покрытым тонкой пленкой пота, зубы были крепко стиснуты, он смотрел глазами дикого, затравленного зверя. Доктор Лизандер выстрелил, и в ветровом стекле отцовского пикапа внезапно появилась дыра размером с кулак. Я отчетливо видел, как указательный палец доктора снова начал прижимать спусковой крючок. Всеми фибрами души своей души я хотел броситься на эту стискивавшую револьвер руку, но боль не давала мне возможности повернуться или даже пошевелиться.

Какая-то огромная темная масса внезапно выскочила из леса по другую сторону дороги, примерно в том месте, где в далекое мартовское утро я заметил стоявшую на опушке миссис Лизандер.

Существо бросилось на нас. Не успел доктор Лизандер понять, в чем дело, как борт “бьюика” с его стороны и низко пригнутую голову зверя разделяло всего несколько десятков футов.

Удар чудовища из Затерянного Мира, врезавшегося в нашу машину, и грохот выстрела слились в единый душераздирающий звук.

Удар воистину был сравним с тем, что должно будет происходить в дни конца света.

Сразу же после грома выстрела и страшного крика доктора Лизандера “бьюик”, поднятый на два колеса с моей стороны, покрышки которых визжали, как раздавленные баньши, стал съезжать с дороги. Доктор Лизандер, чья дверь была сильно вдавлена внутрь, словно от удара дланью самого Бога, навалился на меня, при этом придавив меня и стиснув мои ребра так, что те затрещали. Я услышал, как нечто рычит и ворчит: трицератопс, оберегавший свою территорию, сталкивал динозавра-пришельца с Десятого шоссе. Лицо доктора Лизандера было прижато ко мне, его тело лежало на мне непомерным, раздавливающим меня грузом, и я чувствовал его страх, напоминавший запах зеленого лука. Потом он снова закричал, и я, наверное, тоже закричал, потому что мы поняли, что машина переворачивается и летит куда-то вниз.

С оглушительным всплеском мы свалились в озеро; этот удар тоже был ощутим.

Темная вода мгновенно залила коврик пола. Озеро Саксон с готовностью приняло нас в свои объятия. По мере того как клокотавшая вода лилась в салон через разбитые окна и щели в погнутых дверях, радиатор “бьюика” медленно задирался вверх. Окна с моей стороны и со стороны доктора Лизандера были разбиты напрочь, и холодной воде ничто не мешало проникать в кабину и заливать ее темными и густыми, как застывший от холода сироп, потоками. Доктор Лизандер по-прежнему лежал навалившись на меня, но револьвера в его руке больше не было. Его глаза остекленели, изо рта текла кровь: он, должно быть, прикусил язык или губу. Его левая рука, принявшая на себя основную тяжесть сокрушительного удара зверя из Затерянного Мира, была согнута под странным, необычным углом. Я увидел влажные острые кончики розовых костей в широком рукаве красной пижамы, прорвавшие кожу и высунувшиеся наружу.

Озеро все быстрее и быстрее рвалось в машину, вокруг вздымались и лопались здоровенные пузыри. Сквозь разбитое выстрелом заднее окно внутрь обрушился настоящий водопад. Я никак не мог сдвинуть с себя неподвижное тело доктора Лизандера. Теперь, когда “бьюик” медленно переворачивался, со стороны, может быть, напоминая странное неуклюжее бревно, вода начала заливать мою сторону кабины. Изо рта доктора Лизандера пошла кровавая пена, и я понял, что в результате столкновения борта машины с рогом трицератопса у него оказались сломанными несколько ребер.

— Кори! Кори!

Я взглянул вверх мимо доктора Лизандера на разбитое окно, что быстро поднималось надо мной.

Там был мой отец, его мокрые волосы плотно прилегали к голове, по лицу стекала ручьями вода, из рассеченной брови сочилась кровь. Голыми руками он принялся лихорадочно очищать оконный проем от осколков стекла. “Бьюик” содрогался и стонал. Вода наконец добралась до моих ног; ее ледяное прикосновение заставило меня вздрогнуть, а дока Лизандера — зашевелиться надо мной.

— Хватайся за мою руку! — крикнул отец, по пояс забираясь в разбитое окно и что есть сил пытаясь дотянуться до меня.

Я не мог сдвинуться с места, потому что лежавшее на мне тяжелое тело придавливало меня к подушкам сиденья.

— Помоги мне, папа! — прохрипел я.

Он рывком просунулся глубже в окно. Должно быть, осколки стекла врезались ему в бока и рвали одежду, но на его лице не отразилось ни тени боли. Его губы были плотно сжаты, а брови напряженно нахмурены, его глаза были сосредоточены на мне словно обведенные красной каймой поисковые фонари. Его руки тянулись ко мне, стараясь сократить разделявшее нас расстояние, но схватить меня он все еще не мог.

Тело дока Лизандера вздрогнуло. Он пробормотал что-то непонятное по-прежнему на хриплом рычащем немецком. Его веки вздрогнули и глаза раскрылись, он мигнул, и зрачки его болезненно сузились. Вода уже сильно бурлила вокруг нас, ее прикосновение было подобно прикосновению могилы. Подняв голову, доктор Лизандер взглянул на свое сломанное запястье и глубоко и протяжно застонал, — Выбирайся из-под него! — закричал мне отец. — Ради всего святого, постарайся выбраться из-под него! Отпустите его, доктор, умоляю вас!

Доктор Лизандер приподнялся на локте и закашлялся. Кашлянув три раза, он зажал лицо рукой, потому что из его рта и носа вдруг брызнула кровь. Затем он схватился за бок и, отняв оттуда руку, увидел, что она тоже вся в крови. Удар зверя из Затерянного Мира был настолько силен, что сломанные ребра доктора Лизандера проткнули ему внутренности и кожу.

Рев воды становился оглушительным. Капот “бьюика” уже почти весь погрузился в воду.

— Умоляю вас! — крикнул отец, по-прежнему стараясь дотянуться до меня, но все так же безуспешно. — Отдайте мне моего сына!

Подняв лицо, доктор Лизандер оглянулся по сторонам, словно пытаясь определить, где он находится. Потом он приподнялся, что дало мне возможность дышать свободно, без мучительного чувства, будто я нахожусь в банке с сардинами. Оглянувшись, доктор Лизандер посмотрел туда, где зияло разбитое заднее стекло и куда мощно рвалась пенная вода, туда, где уже затонул капот “бьюика”, и я услышал, как он выдохнул, словно простонал:

— Ох.

Это был издох полного и окончательно поражения.

Потом лицо доктора Лизандера повернулось ко мне. Он увидел меня. Кровь капала с его носа и сбегала вниз по его щекам.

— Кори, — проговорил он булькающим голосом. Его здоровая рука стиснула мое запястье. — Выбирайся наружу, — прошептал он. — Брыкучий бычок.

Приподнявшись еще выше, причем усилие стоило ему огромных трудов и страшной боли, он передал мою руку в ладонь моего отца.

Отец мгновенно выдернул меня наружу, и я обхватил руками его шею. Крепко прижав меня к себе одной рукой, другой он начал грести. По его лицу героя стекали слезы и капли воды.

Издав заключительный могучий стон, с шипением и бульканьем “бьюик” стал погружаться в глубины озера. Вода закружилась вокруг нас, затягивая вниз. Отец забил руками и ногами, силясь вырваться из могучего объятия озера, но вода тянула нас слишком сильно. Испустив сильнейшее шипение воды, встретившейся с раскаленными металлом мотора, “бьюик”, потерпевший поражение в схватке с озером, ушел под воду. Вода увлекла нас вниз. Я почувствовал, как отец борется с течением, но потом, когда он сильно и хрипло вздохнул, я понял, что мы тоже проиграли.

Вода сомкнулась над нашими головами.

Опускавшийся на дно “бьюик” находился где-то ниже нас, в бескрайнем темном сумрачном мире, не знающем солнца. Последние пузырьки воздуха из кабины, серебристо играя, поднимались вверх словно рыбешки. Отец отчаянно бил ногами и рукой, стараясь вернуть нас к свету и воздуху, но сила водоворота была слишком велика: мы погружались следом за доктором Лизандером. Мне показалось, что сквозь водяную муть я вижу, как бледное лицо доктора Лизандера прижимается к одному из уцелевших боковых стекол и смотрит на нас. Из его раскрытого рта вырвалось несколько пузырей.

Неожиданно из темных глубин появилась неясная тень и, гибко извиваясь, приблизилась к машине. Возможно, это был просто поросший тиной мусор, какие-нибудь намокшие ветви, сбитые с деревьев ветреной осенью, или что-то в этом роде. Но что бы это ни было, оно с определенной целью вплыло внутрь кабины “бьюика” через разбитое заднее окно. Медленно погружаясь вниз, автомобиль доктора Лизандера поворачивался в подводном сумраке снова и снова, раз за разом, словно кабинка какой-нибудь особенно головокружительной карусели Брендивайнской ярмарки. Чувствуя, что мои легкие вот-вот разорвутся от недостатка воздуха, я все-таки не мог отвести глаз от белого пятна за стеклом кабины, в которое превратилось лицо доктора Лизандера. Мне показалось, что проскользнувшее в кабину черное нечто окутало тело доктора непроницаемым покрывалом вроде траурного погребального савана. И кем бы ни было это существо, у него были зубы: я увидел, как они хищно сверкнули в его разверстой пасти, многочисленные и острые, словно колючие лучи далекой звезды. Потом “бьюик” перевернулся еще раз, теперь колесами вверх, став при этом похожим на огромную морскую черепаху. Последний запас воздуха, находившийся в нем, вырвался, устремился вверх и, разом подхватив нас, понес к поверхности, освобождая из ненасытной пасти озера. Мы заскользили вверх, стремительно приближаясь к мерцающей светом поверхности.

Отец поднял меня над собой, чтобы я первым мог хлебнуть воздуха.

Снаружи было все так же сумрачно и тускло, но зато там было сколько угодно воздуха. Торопясь отдышаться, я и отец, держась друг за друга, повисли между темной водой и мрачным неприветливым небом.

В конце концов, собравшись с силами, мы выплыли туда, где, цепляясь за корни и ветви кустов и утопая в грязи, смогли выбраться на твердую землю. Отец тяжело уселся на землю рядом с пикапом. Его руки были в кровь изрезаны осокой. Я тоже сел рядом с ним на один из красных валунов и стал смотреть на поверхность озера Саксон.

— Эй, напарник? — позвал меня отец. — Ты в порядке?

— Да, сэр, — отозвался я, стуча зубами, но то, что озноб бил меня без всякой жалости, было ничто по сравнению с тем, что могло случиться всего пять минут назад.

— Давай-ка заберемся в грузовик, — сказал отец.

— Хорошо, — отозвался я, но не двинулся с места. Я не мог сойти с валуна. Мое плечо, которое на несколько следующих дней превратилось в один сплошной безжалостно болевший синяк, пока что благодатно онемело от холода.

Отец подтянул колени к груди. Ледяной дождь все сыпал с неба, но мы были настолько мокрыми и замерзшими, что нам до этого и дела не было.

— Мне нужно рассказать тебе кое-что про доктора Лизандера, — сказал мне отец.

— Мне тоже есть что тебе рассказать, — отозвался я. Пронесшийся надо мной ветер сорвал слова с моих губ и унес их в озеро, что-то шепнув при этом мне на ухо; я прослушал что.

Он ушел вниз в темноту. Он вышел из тьмы и во тьму вернулся.

— Он назвал меня “брыкучий бычок”, — сказал я.

— Ага. Интересно, да?

Мы не могли сидеть на берегу озера до бесконечности. Ветер пронизывал до костей. В такую погоду можно было запросто замерзнуть до смерти.

Подняв голову, отец взглянул на низкое свинцовое небо в тучах, в январские сумерки. Потом улыбнулся, словно мальчишка, с плеч которого наконец свалилась тяжкая ноша.

— Господи, — проговорил он, — какой замечательный день. Быть может, ад был для героев, но жизнь определенно оставалась для живущих.

Впоследствии случилось несколько разных вещей. Мама довольно быстро очнулась от обморока, обняла отца и меня, но поспешно отпустила и не стала душить в объятиях. Мы вернулись к ней все грязные с головы до ног, но живые и здоровые. Самое главное об отце: его кошмары с участием утопленника со дна озера Саксон закончились раз и навсегда.

Мистер Стейнер и мистер Ханнафорд, несколько разочарованные тем, что так и не сумели наложить руки на доктора Гюнтера Дэхнайнедирка, все же удовлетворились исходом дела, в котором верх взяла справедливость. В их распоряжении оказалась Кара Дэхнайнедирк и ее дюжина фарфоровых птиц из человеческих костей. Это тоже было огромной удачей. Последнее, что я о ней слышал, было то, что ее отправили в самую суровую темницу, где даже дневной свет был закован в решетку.

Бен и Джонни остались верны себе. Бен прыгал от зависти до потолка, а Джонни не находил себе места, когда я рассказал им, что пока они сидели в кинотеатре и таращились на экран, я сражался за свою жизнь с настоящим фашистским военным преступником. Сказать, что в школе меня носили на руках, было все равно что сказать, что луна в ночном небе висит размером всего с речной голыш. Чтобы послушать мой рассказ, собрались даже учителя. Хорошенькая мисс Фонтэйн сидела и слушала меня как завороженная, а мистер Кардинал попросил меня все пересказать дважды.

— Ты просто обязан попробовать стать писателем, Кори! — сказала мне мисс Фонтэйн.

— У тебя дар слова! — подхватил нашу учительницу мистер Кардинал.

— Из тебя получится отличный писатель! — сказали они оба.

Писатель? Я должен попробовать писать?

Пока что лучше всего у меня получалось рассказывать небылицы.

Холодным, но ясным январским утром, оставив Ракету на крыльце, я забрался с родителями в кабину нашего пикапа. Отец повез нас через мост с горгульями к Десятому шоссе — на этот раз медленно, оглядываясь по сторонам и высматривая между деревьями зверя из Затерянного Мира, ставшего хозяином здешних мест. Никогда, ни в тот день, ни после, я больше ни разу не видел трицератопса. По-моему, это был прощальный подарок от Дэви Рэя.

Мы добрались до озера Саксон. Вода на поверхности озера лежала ровно и гладко. На поверхности не отражалось и следа того, что покоилось на дне, но мы-то знали, что к чему.

Встав на один из красных валунов, я засунул руку в карман и вытащил оттуда зеленое перышко. Отец помог мне привязать к нему леску с маленьким грузилом на конце. Сильно размахнувшись, я забросил перышко в озеро, и оно ушло под воду быстрее, чем вы скажете “Дэхнайнедирк”. Гораздо быстрее, я в этом уверен.

Я не нуждался в сувенирах, оставшихся после трагедии.

Отец стоял по одну сторону от меня, мама — по другую. Вместе мы были замечательная семья.

— Я готов, — сказал я им.

И мы вернулись к себе домой, где меня дожидались мои книги с чудовищами и волшебные шкатулки.