— Кори?

Делаю вид, что не слышу зловещий шепот.

— Кори?

Нет уж, дудки. Я не собираюсь оборачиваться. У доски миссис Юдит Харпер — известная как “Гарпия” или “Старуха Луженая Глотка” — объясняет нам правила деления столбиком. Для меня арифметика всегда была путешествием в Сумеречную Зону; что же касается деления столбиком, то его лучше всего сравнить с падением за пределы Реальности.

— Кори? — снова раздался у меня за спиной шепот. — У меня на пальце здоровенная зеленая козявка, слышишь?

Господи, кричу про себя я. Только не это! Боже, пожалуйста, не дай этому повториться!

— Если ты сейчас же не повернешься и не улыбнешься мне, я вытру ее о твою шею.

Шел всего-навсего четвертый день школы. В первый же день занятий я понял, что учебный год впереди предстоит долгий и тяжелый, а все потому, что какой-то идиот в педсовете объявил Демона “одаренным ребенком” и выступил с предложением перевести ее сразу же в следующий класс, где перст безжалостной судьбы в лице миссис Гарпии, обожающей во всем строгий порядок — “мальчик, девочка, мальчик, девочка”, — указал Демону место за партой прямо за моей спиной.

Но самое плохое заключалось в другом. Самое плохое (говоря мне об этом, Дэви Рэй покатывался со смеху) заключалось в том, что Демон втрескалась в меня по уши, спятив, словно мартовская кошка (я ничего не напутал?).

— Кори? — Зловещий шепот у меня за спиной не прекращался.

Я вынужден был обернуться, иначе мне пришлось бы плохо. Ничего не поделаешь. Последний раз, когда я попытался ослушаться Демона, она нарисовала мне слюнями на шее сердечко.

Резиновый рот Бренды Сатли был растянут до ушей, ее огненно-рыжие сальные волосы торчали лохмами, а чуть косившие лукавые и сумасшедшие глаза блестели торжеством. Она продемонстрировала мне свой указательный палец с черной каемкой грязи под ногтем, но совершенно чистый, без всякой козявки.

— Попался, — прошептала Демон.

— Кори Джей Мэкинсон! — разнесся под сводами класса рев Луженой Глотки. — Повернись сию же секунду!

Я моментально исполнил приказ, в душе кляня себя за проявленную слабость. Вокруг слышалось предательское хихиканье — все знали, что Гарпия не ограничится одним лишь окриком, и без того опозорившим меня.

— Итак, Мэкинсон, я вижу, ты уже усвоил деление, так? — вопросила Гарпия, уперев руки в бока с несокрушимым видом паттоновского танка. — Если это так, тогда почему бы тебе не выйти к доске и не продемонстрировать нам свое мастерство?

С этими словами, она приглашающе протянула мне желтоватый кусочек мела.

Окажись я преступником, приговоренным к смерти, прогулка от камеры к комнатке с электрическим стулом посередине была бы для меня меньшим испытанием, чем к мелку миссис Гарпии и, само собой, — к неотвратимой классной доске.

— Отлично, — проговорила Луженая Глотка, глядя на то, как я застыл у доски с понурыми плечами и склоненной головой. — Пиши задание, — сказала она и продиктовала мне мою судьбу, которую я аккуратно записал на доску, причем на последней цифре мел треснул. Нэльсон Биттнер от этого фыркнул — и еще через несколько секунд я встретил у доски товарища по несчастью.

Всем нам было ясно: миссис Гарпию лобовой атакой не одолеть. Нам не удалось овладеть ее бастионом в один молодецкий наскок, испустив победный клич над развалинами учебников математики. Предстояла долгая и мучительная кампания, протекающая на основе предательских вылазок, мин-ловушек и обманных ходов, болезненных и кровопролитных для обеих сторон проб и ошибок, призванных изучить все слабые и сильные стороны неприятеля. И я, и все мои одноклассники были уже достаточно умудренными бойцами и точно знали, что у всех без исключения учителей есть уязвимое место: некоторые сходят с ума от вида челюстей, перемалывающих жвачку, некоторые не выносят хихиканья за спиной, другие бесятся от повторяющегося скрипа или шарканья по линолеуму под партой. “Пулеметный” кашель, лошадиное фырканье, рулады прочищаемых глоток, стрельба жеваной бумагой из трубочек в классную доску — в борьбе со зверствующими учителями шел в ход весь арсенал. Любые средства были хороши. Может быть, нам даже придется прибегнуть к помощи Демона и склонить ее принести в класс какую-нибудь вонючую дохлятину в коробке из-под ботинок или изощриться и как следует чихнуть, как она. Демон, это умеет: фирменно, с зелеными соплями, вылетающими из ее зияющих талантливых ноздрей… В общем, к чему-то такому, от чего у Гарпии наконец-то зашевелятся на голове ее кудряшки.

— Не правильно, не правильно, опять не правильно! — криками прокомментировала Луженая Глотка мои жалкие попытки выполнить ее задание и справиться с делением в столбик. — Иди на место, дубина, и впредь внимательно меня слушай!

Угодивший меж двух огней, между Луженой Глоткой и Демоном, я понял, что небо у меня над головой стало с овчинку.

В три часа наконец раздался благословенный звонок с последнего урока. Обсудив с Дэви Рэем, Беном и Джонни события дня, я поколесил к дому, поглядывая на тяжелевшее с каждым днем небо, наливавшееся осенним свинцом. Я зашел в кухню за печеньем и увидел там маму — она чистила плиту.

— Кори, — сказала мама, — пару минут назад звонила леди из мэрии. Мэр Своуп просил, чтобы ты зашел к нему. Он хочет о чем-то с тобой поговорить.

— Мэр Своуп? — Моя рука с печеньем “Лорна Дун” замерла на полпути ко рту. — Что ему от меня нужно?

— Его секретарша не сказала, в чем дело, но, очевидно, что-то важное.

Мама с тревогой взглянула в окно.

— Собирается гроза. Подожди часок, вернется папа, он подбросит тебя к мэрии на машине.

Ну уж нет, я же места себе не находил от любопытства. Что мэру Своупу нужно от меня? Пройдя к окну мимо мамы, продолжавшей чистить плиту, я оценивающе взглянул на небо, где действительно собирались облака.

— Думаю, что успею туда и обратно до того, как начнется дождь, — сказал я.

Оторвавшись от плиты, мама еще раз взглянула на небо и нахмурилась.

— Ну, не знаю. Если начнется дождь, ты весь промокнешь.

Я пожал плечами.

— Я успею.

Мама помолчала. Ее заботливый и боязливый характер не давал ей покоя. Такой она не была со времен моего похода в лес с ночевкой. Я знал, что она борется с собой, изо всех сил старается перестать надо мной трястись. Потерявшись в диком лесу, я доказал, что умею выживать на лоне природы, находить выход из положения, преодолевать трудности. Наконец мама, вздохнув, проговорила:

— Ладно, иди.

Взяв еще парочку “Лорна Дун”, я поспешил на крыльцо.

— Если ливень будет сильный, лучше пережди в мэрии! — крикнула мне в спину мама. — Слышишь меня?

— Слышу! — отозвался я и, оседлав Ракету, покатил по тротуару. Одно печенье я жевал, а другое держал в руке. Едва я немного отъехал от дома, как Ракета вздрогнул и руль ощутимо дернулся влево. Подняв голову, я увидел впереди себя Брэнлинов, неторопливо ехавших метрах в десяти передо мной на своих черных велосипедах и еще не знавших о моем существовании сзади. Повинуясь совету Ракеты, на ближайшем же перекрестке я свернул налево, решив добраться до мэрии окольным, но безопасным путем.

Когда я приехал к мэрии, находившейся на Мерчантс-стрит в здании готического вида, над головой у меня уже ворчал гром и начинало накрапывать. Первые капли дождя пронзили меня холодом; лето с теплыми ласковыми дождями осталось позади. Приковав Ракету к пожарному гидранту, я вошел под своды мэрии. Там пахло, будто в плесневелом сыром подвале. Табличка на стене извещала, что офис мэра Своупа находился на втором этаже. Я пошел вверх по широкой лестнице, мимо высоких окон, сквозь которые лился мрачный свет с улицы, затемненный сиреневыми грозовыми облаками, перекрывшими небо. На верху лестницы перила из черного орехового дерева упирались в горгулий, скрестивших свои чешуйчатые ноги и переплетших на груди когтистые лапы. На втором этаже возле стены висел старый рваный флаг Конфедерации и стояли стеклянные шкафы с рваной же и грязной старинной солдатской формой, порядком изъеденной молью. Над моей головой, там, куда можно было добраться только по лестнице, раскинулся широкий стеклянный купол, темневший по мере того, как небеса скрывались под облаками; гром разносился по второму этажу словно по внутренностям огромного колокола.

Я двинулся по длинному коридору, пол которого был выстелен квадратами из черного и белого линолеума. По обе стороны коридора находились различные офисы: бюро лицензий, налоговый департамент округа, отдел завещаний, дорожная служба и тому подобное. Стеклянные двери кабинетов были закрыты, и свет был погашен. Только однажды я встретил темноволосого мужчину в голубом галстуке-бабочке: мужчина запирал на ключ дверь из пупырчатого мутного стекла с табличкой “Отдел санитарии”. Заперев дверь ключом, висевшим на большом кольце-связке, он взглянул на меня.

— Могу я чем-то помочь вам, молодой человек? — обратился ко мне он.

— Мне нужно к мэру Своупу, — ответил я. — Он попросил меня зайти.

— Его кабинет в конце коридора. Мужчина взглянул на большие серебряные часы на цепочке, которые достал из жилетного кармана.

— Его может уже не быть на месте. Уже три тридцать, все разошлись.

— Благодарю вас, — сказал я и пошел по коридору дальше. Я услышал, как за спиной у меня звякнули ключи и каблуки мужчины застучали вниз по лестнице. На ходу он насвистывал мотивчик, который был мне совершенно незнаком.

Я прошел мимо зала совещаний и отдела “Записи гражданского состояния” — и там, и там было темно — и наконец предстал перед высокой дубовой дверью с крупными медными буквами “ОФИС МЭРА”. Я не знал, что мне делать, постучать или нет, потому что звонка рядом с дверью не было. Решая вопрос этикета, я с минуту простоял перед дверью, а снаружи уже вовсю бушевала гроза. Потом я поднял руку и постучал.

Через секунду дверь открылась. Передо мной стояла женщина в очках с роговой оправой и волосами серо-стального цвета, уложенными в высокую прическу. Ее лицо было непроницаемым, будто высеченное из гранита, все состоявшее из прямых граней и острых углов. Ее брови вопросительно поднялись.

— Я пришел.., мэр Своуп просил меня зайти, — пролепетал я.

— Ах вот как. Ты, должно быть, Кори Мэкинсон?

— Да, мэм.

— Тогда входи.

Женщина открыла дверь шире, и я проскользнул внутрь мимо нее. На мгновение я погрузился в облако фиалкового запаха, духов или лака для волос. Я оказался в комнате, где на полу лежал красный ковер, стоял огромный письменный стол, а вдоль стены были расставлены стулья и стойка с газетами. На одной из стен висела карта Зефира, старая, с пожелтевшими краями. На письменном столе стоял один ящик с наклейкой “Входящие” и другой ящик с наклейкой “Исходящие”, несколько аккуратных папок с документами, фотография в рамке: женщина, мужчина и ребенок, зажатый между ними, а также металлическая табличка с надписью большими буквами “МИССИС ИНЕС ЭКСФОРД” и внизу, буквами поменьше, “секретарь мэра”.

— Присядь, пожалуйста, на минутку.

Миссис Эксфорд прошла через комнату к другой двери. После ее тихого стука из-за двери донесся ответный голос мэра, как всегда говорившего, словно набрав каши в рот:

— Да?

Миссис Эксфорд отворила дверь.

— Мальчик пришел, — сказала она.

— Благодарю вас, Инес.

Я услышал, как в соседней комнате скрипнуло кресло.

— На сегодня у нас все. Если у вас больше нет дел, Инес, вы свободны.

— Ему можно пройти к вам?

— Через пару минут я сам приглашу его.

— Хорошо, сэр. Э-э-э.., вы уже подписали заявку на новые светофоры?

— Я хочу еще разок просмотреть бумагу, Инес. Завтра с утра займусь этим, первым же делом.

— Хорошо, сэр. Тогда я пойду, пожалуй. Вернувшись из обиталища мэра, миссис Эксфорд затворила за собой дверь и, повернувшись ко мне, сказала:

— Мэр сам позовет тебя через пару минут.

Я принялся ждать, глядя на то, как миссис Эксфорд запирает свой стол, как она перебирает мелочи в глубине своей сумочки из коричневой кожи, как приводит в порядок вещи на своем столе — выровняла фотографию, поправила ящик с “Входящими” и “Исходящими”. Потом она в последний раз окинула взглядом кабинет, убедилась, что все находится строго на своих местах, и, зажав сумочку под мышкой, вышла из кабинета в коридор, не сказав ни слова и даже не взглянув в мою сторону на прощание.

Я ждал. За стенами и над крышей грохотала гроза, эхо грома раскатывалось по коридорам мэрии. Я услышал, как хлынул ливень — поначалу падали редкие капли, но потом словно кто-то принялся колотить в стены тысячами маленьких молоточков.

Дверь кабинета отворилась, и передо мной появился сам мэр Своуп. Рукава его голубой рубашки, перечеркнутой подтяжками в красную полоску, были закатаны. На нагрудном кармане белыми нитками были вышиты его инициалы.

— Кори! — обратился он ко мне с широкой улыбкой. — Входи, нам нужно поговорить.

Я понятия не имел, о чем пойдет разговор и что мэру понадобилось от меня. Я знал, кто такой мэр Своуп, и все такое, но ни разу в жизни не перемолвился с ним словечком. Но вот он сам стоит передо мной и приглашает войти к нему в кабинет. Парни не поверят мне, так же как они не поверили в то, что я заткнул глотку Старому Мозесу метлой из кукурузных стеблей.

— Входи, не робей! — снова позвал меня мэр Своуп. Я послушно вошел в дверь. Внутри кабинета все было выдержано в темных тонах, всюду блестело полированное дерево. Пахло сладким табаком. Половину кабинета занимал огромный письменный стол, размерами не уступавший взлетной палубе авианосца. На полках было множество толстых, переплетенных в кожу книг. Казалось, к книгам никто никогда не притрагивался, поскольку ни на одном корешке не было надписи. На большом персидском ковре стояла пара удобных кожаных кресел, а между ними находился низкий курительный столик с полированной крышкой. Широкое окно выходило на Мерчантс-стрит, но в тот момент разглядеть что-либо в окне было невозможно, поскольку по нему стекали потоки воды.

Мэр Своуп закрыл за мной дверь. Седые волосы мэра были гладко зачесаны со лба назад, а голубые глаза дружелюбно смотрели на меня.

— Присаживайся, Кори, — сказал он мне. Я в нерешительности помялся.

— Выбирай любое, — улыбнулся мэр, указывая на кресла. Я выбрал левое. Кожа кресла мягко приняла меня в свои объятия. Мэр Своуп уселся в свое кресло с изогнутыми подлокотниками за письменным столом. На бескрайней столешнице имелись телефон, кожаный стаканчик с карандашами, коробка табака “Поля и реки” и маленькая стойка с набором из четырех курительных трубок. Одна из трубок была белая, в виде мужской головы с остроконечной бородкой.

— Какой дождь на улице, настоящий ливень, верно? — спросил меня мэр, переплетя пальцы на столе перед собой. Он снова улыбнулся мне, и я ясно увидел, до чего белые у него зубы.

— Да, сэр.

— Ну что ж, фермеры рады дождю. Остается надеяться на то, что ливень не грозит нам новым наводнением, правда?

— Да, сэр.

Мэр Своуп откашлялся. Потом побарабанил пальцами по столу.

— Наверное, твои родители волнуются. Ведь они ждут тебя на улице? — внезапно спросил он.

— Нет, сэр. Я приехал один, на велосипеде.

— Вот как? Как же ты поедешь обратно, ты же весь промокнешь?

— Ничего, пережду дождь и как-нибудь доберусь.

— Это не дело, — сказал мэр. — В такой ливень не стоит разъезжать на велосипедах. Машинам заливает лобовое стекло, и водитель может не заметить тебя и сбить…

Улыбка мэра исчезла, потом снова вернулась на место, мэр словно спохватился.

— Нет, это не дело. Нужно будет что-нибудь придумать.

— Ничего, сэр, не волнуйтесь, я доберусь.

— Наверное, тебе интересно, зачем я пригласил тебя к себе? Я утвердительно кивнул.

— Вероятно, ты знаешь, что я являюсь председателем жюри литературного конкурса? Мне очень понравился твой рассказ. Да, сэр, ты заслуживаешь награды, это точно, Кори.

Мэр пошевелил пальцами над стойкой с трубками, наконец выбрал трубку в виде головы бородача и открыл свою табакерку.

— Ты здорово пишешь, Кори, у тебя хороший слог и живое воображение — ты заслужил приз. Кстати сказать, ты будешь самым молодым из всех когда-либо получивших премию на нашем конкурсе.

Я во все глаза смотрел на то, как мистер Своуп набивает трубку мелко резанным табаком.

— Я лично просмотрел все записи за прошлые годы. Ты самый молодой из всех участников конкурса, занявших призовое место. Твои родители могут гордиться тобой.

— Вероятно, да.

— Ну, не стоит скромничать, Кори! Я в твоем возрасте и мечтать не мог о том, чтобы так писать. Нет уж, сэр! Я хорошо успевал по математике, но родной язык никогда не был моим коньком!

Мэр Своуп достал из кармана книжечку спичек, чиркнул одной и поднес ее к табаку в своей трубке. Из углов его рта заструился голубой дымок. Глаза мэра не отпускали мое лицо.

— У тебя очень живое воображение, — повторил мэр. — Эта часть твоего рассказа, где ты пишешь, как увидел кого-то, стоящего в лесу у дороги… Мне эта часть особенно понравилась. Как тебе это пришло в голову?

— Это случилось… — На самом деле, уже готов был выпалить я. Но умолк на полуслове, потому что кто-то постучал в дверь. Дверь приоткрылась, и в кабинет мэра Своупа заглянула миссис Эксфорд.

— Мэр Своуп! — сказала она. — На улице льет как из ведра, просто ужас что творится! Я даже не решилась высунуть нос из-под крыльца, чтобы добежать до машины, ведь я только вчера сделала укладку! Я только хотела спросить, нельзя ли у вас одолжить зонтик?

— Не знаю. Инес, — посмотрите в шкафу, вон там. Миссис Эксфорд решительно открыла дверцы шкафа и стала копаться внутри.

— Зонтик должен быть где-то в углу, — нетерпеливо сказал секретарше мэр Своуп.

— Ну и запах тут! — донесся до нас голос миссис Эксфорд. — У вас тут что-то отсырело и гниет.

— Да, все никак не соберусь тут разобраться, займусь завтра или послезавтра, — отозвался мэр.

Наконец появившись на свет, миссис Эксфорд показала нам зонтик. В другой руке она держала какие-то вещи, покрытые белой плесенью.

— Вы только посмотрите на это! — сморщив нос, воскликнула она. — Уверена, еще немного, и у вас тут грибы заведутся!

Мое сердце упало.

Миссис Эксфорд держала в руках темный плащ в пятнах плесени и шляпу, у которой был такой вид, словно она побывала в стиральной машине, после чего ее долго и тщательно выжимали, а потом продержали в шкафу не меньше месяца, любовно выращивая на ней плесень.

Ленточка шляпы была скреплена серебряной пряжкой, под которой отчетливо виднелось сломанное зеленое перышко.

— Господи! Какой ужасный запах! — Миссис Эксфорд так скривилась, что от ее вида могло скиснуть молоко. — Для чего вы храните здесь все это старье?

— Это моя любимая шляпа. Была любимой, во всяком случае. Я испортил ее в ту ночь, когда случилось наводнение. А этот плащ, кстати, я ношу уже пятнадцать лет. Я к нему привык.

— Теперь я понимаю, почему вы так долго не позволяли мне прибрать у вас в гардеробе! Что еще вы там прячете?

— Это вас не касается! Вам пора идти, Инес! Наверное, Лерой уже заждался вас дома.

— Вы позволите мне выбросить этот хлам по дороге?

— Нет, Господи, конечно, нет! — воскликнул мэр Своуп. — Положите вещи обратно и закройте шкаф!

— Ей-богу, — проговорила миссис Эксфорд, выполняя просьбу мэра и убирая вещи обратно в шкаф, — мужчины крепче цепляются за свои старые вещи, чем детишки за свое одеяльце.

С этими словами миссис Эксфорд крепко захлопнула дверцы шкафа с отчетливым щелчком замка.

— Из шкафа здорово воняет, мистер Своуп, имейте в виду.

— Все в порядке, Инес. Отправляйтесь домой да ведите поосторожней.

— Хорошо, мэр.

Миссис Эксфорд быстро взглянул на меня и вышла из офиса с зонтиком под мышкой.

Во время этого разговора я не только не проронил ни слова. Он даже не вздохнул. Наконец вспомнив о том, что нужно иногда дышать, я выдохнул, чувствуя, что мои легкие готовы разорваться.

— Ну вот, Кори, мы с тобой снова одни, — проговорил мэр Своуп. — На чем же мы остановились? Ax да: мужчина на опушке леса. Как ты догадался вставить его в свой рассказ?

— Я.., я…

Шляпа с зеленым пером лежала в шкафу всего в каком-то десятке футов от меня. И мэр Своуп был тем самым человеком в шляпе, которого я видел в ночь наводнения, когда вода заливала улицы Братона.

— Я.., я нигде не написал о том, что это был именно мужчина, — пролепетал я в ответ. — Я просто написал, что там стоял кто-то, я даже не разглядел, кто именно.

— Что ж, отличный штрих. Уверен, что то утро на берегу озера ты никогда не забудешь, так оно глубоко отпечаталось у тебя в памяти, верно?

Мэр засунул руку в карман и вытащил оттуда.., небольшой блестящий предмет, ужасно похожий на серебряный ножик.

Это был тот самый нож, который я увидел в его руке в ночь наводнения, когда решил, что он собирается незаметно подкрасться к отцу и ударить его ножом в спину, потому что мой отец оказался свидетелем всего, что случилось у озера Саксон.

— Иногда я ужасно сожалею о том, что лишен дара слова, — сказал мне мэр Своуп. Говоря это, он вертел в руках свой маленький серебристый ножик. Противоположный конец ножа оказался выполненным в виде тупого крючка, которым мэр принялся уминать горящий табак в своей трубке. — Мне всегда нравились тайны, детективы, расследования, поиск истины и все прочее.

— Мне тоже, — едва слышно ответил я.

Мэр стоял передо мной, а позади него по стеклу окна плотной завесой струился дождь. Над Зефиром зигзагами разрезали небо молнии, после каждой новой небесной вспышки в кабинете мэра мигал свет. На улице грохотала буря, раз за разом раздираемая ударами грома.

— Вот это да, — охнул мэр Своуп, — эта последняя молния, она ударила совсем рядом, да?

— Да, сэр.

Мои руки стискивали подлокотники кресла так крепко, что было удивительно, как под пальцами не лопалась кожа.

— Я сейчас выйду, — сказал мне мэр, — а ты, пожалуйста, посиди тут минутку, хорошо? Я хочу кое-что тебе показать, так будет яснее.

Сжав в зубах трубку, он пересек комнату, волоча за собой клубы голубого табачного дыма. Отворив дверь, мэр вышел в приемную, где недавно хозяйничала миссис Эксфорд. Сквозь приоткрытую дверь я услышал, как мэр Своуп один за другим выдвигает ящики шкафов.

Мой взгляд обратился к гардеробу мэра.

Зеленое перо лежало там. Что, если, пока мэра нет, я потихоньку выдерну его и дома сравню с тем зеленым пером, которое нашел на подошве своего кеда в утро убийства? Если перья окажутся близнецами-братьями, что тогда?

Если я хочу это выяснить, то должен действовать без промедления.

Один из ящиков в приемной задвинулся, на смену ему выдвинулся другой.

— Одну минутку, Кори! — донесся до меня голос мэра. — Она должна быть где-то здесь, я сам с утра клал?

Пора было решаться. Медлить было нельзя.

Поднявшись, я на подгибающихся ногах подошел к гардеробу, открыл дверцы и едва не задохнулся от сырости и затхлости, окутавших мое лицо словно мокрая тряпка. Плащ и шляпа лежали в шкафу, засунутые в самый дальний угол. Я услышал, как в приемной задвинулся новый ящик. Ухватившись за перышко, я принялся его тащить. Перо не собиралось сдаваться так легко.

Мэр Своуп возвращался в кабинет. Мое сердце превратилось в кусок льда и подпрыгнуло к самому горлу. За окном по-прежнему грохотала буря и хлестал дождь, и я, ухватившись как следует за зеленое перо, что есть силы дернул его и на этот раз победил — перо осталось в моей руке. Оно было в моей власти.

— Кори? Что ты делаешь в…

За окном блеснула молния, такая близкая, что было слышно, как трещит от разрядов воздух. Кабинет мэра озарил призрачный голубой свет, а еще через миг нас накрыл ужасный удар грома, сотрясший стены мэрии.

Свет погас. Я стоял в кромешной тьме с пером в руке, а мэр Своуп стоял в дверях и молча смотрел на меня. Скорее всего.

— Спокойно, Кори, — обратился ко мне мэр. — Скажи мне что-нибудь.

Я молчал. Сделав шаг назад, я прижался спиной к стене и стал медленно отходить подальше от мэра.

— Кори? Пожалуйста, успокойся. Ты испугался, но бояться нечего. Прекрати эти глупые игры.

Я услышал, как дверь за спиной мэра закрылась. Половицы очень тихо скрипнули. Мэр медленно крался ко мне.

— Давай сядем в кресла и поговорим, Кори. Я хотел объяснить тебе одну очень важную вещь.

За окном небо полностью закрылось за темными, полными воды и небесного электричества тучами, отчего кабинет мэра превратился в склеп. Мне почудилось, что я вижу, как высокий тощий силуэт бесшумно скользит ко мне по персидскому ковру.

— Тебе нечего бояться, — вкрадчивым голосом повторил мэр Своуп, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и убедительно. Но я отчетливо слышал в нем те же лживые нотки, что и в голосе мистера Гаррисона. — Кори? — Я услышал, как мэр долго и облегченно вздохнул. — Ты все знаешь, верно? Кто тебе сказал?

Чертовски верно, я все знаю.

— Где ты, сынок? Подай голос, прошу тебя. Вот уж дудки.

— Как же ты догадался? — продолжал расспрашивать мэр. — Или кто-то все-таки сказал тебе?

За окном с шипением сверкнула еще одна молния. На долю мгновения я увидел прямо перед собой посредине комнаты мэра Своупа, мертвенно-бледного будто зомби, окутанного саваном табачного дыма, вившимся из его трубки. Вот теперь мое сердце забилось по-настоящему; на уже известном металлическом предмете, который мэр сжимал в правой руке, блеснула молния.

— Мне очень жаль, Кори, что ты все сам узнал, — сказал мэр Своуп. — Не обижайся, иногда такое случается.

Я больше не мог выносить это; охваченный паникой, я пробормотал, сам того не желая:

— Я хочу домой!

— Я не могу позволить тебе сейчас уйти, — раздался голос в насыщенной электричеством темноте, и я увидел, как неясная тень двинулась в мою сторону. — Надеюсь, ты меня понимаешь?

Я все понял. Мои ноги отреагировали раньше всего остального; ноги в пару прыжков отнесли меня на другую сторону персидского ковра к выходу из кабинета, легкие с присвистом втянули воздух, рука сжимала зеленое перышко. Я понятия не имел, насколько близко от мэра мне пришлось проскользнуть. К моему ужасу, дверь оказалась закрытой; схватив ручку, я принялся ее крутить, поначалу безрезультатно, потому что моя ладонь была покрыта холодным потом. Должно быть, я пыхтел как паровоз, потому что голос мэра разнесся под сводами комнаты наравне с раскатом грома:

— Стой! — И я услышал его шаги, приближавшиеся ко мне. Но потом дверная ручка наконец поддалась, я стремглав вылетел в дверь, как пуля из винтовки, и с ходу налетел на стол миссис Эксфорд, с которого градом посыпалась какая-то мелочь. Вероятно, это были семейные фотографии.

— Кори! — услышал я позади себя громовой голос. — Нет! Словно человек-ядро я отрикошетил от стола к двери. Влетев в бесконечный ряд стульев, я пребольно ударился коленом о какой-то острый угол. С моих губ сорвался крик боли. Шаря в темноте руками, я тщетно пытался найти дверь в коридор, но стулья все время путались у меня под ногами, как будто по собственной зловредной воле решили мне помешать. Рука мэра ледяной паучьей лапой легла на мое плечо; я содрогнулся от смертельного ужаса, пронесшегося у меня вдоль позвоночника.

— Нет! — приказал он, и его пальцы начали смыкаться на моем плече.

Отчаянно рванувшись, я освободился. Впереди меня стоял стул: мгновенно обогнув его, я оттолкнул стул назад, мэру под ноги.

Споткнувшись о стул, мэр чертыхнулся, его ноги запутались, и он с размаху грохнулся на пол. Отвернувшись, я лихорадочно шарил по стене в поисках двери. Каждый миг я ожидал, что руки мэра вот-вот сомкнутся на моей лодыжке, чтобы утянуть меня в преисподнюю, сравниться с которой могло разве что обиталище чудовища в стеклянной банке из “Пришельцев с Марса”. Я сходил с ума от страха; я чувствовал, как по моему лицу катятся бессильные слезы. Сморгнув, я продолжил поиски. Внезапно моя рука наткнулась на дверную ручку, холодную как лед, но ведшую к избавлению. Я повернул ручку двери, вывалился наружу и бросился бежать по длинному коридору, озаряемому вспышками молний, слыша, как мой дробный топот по линолеуму эхом отдается в пустынном государственном учреждении, органично смешиваясь с громыханием грома.

— Кори! Немедленно вернись! — закричал из двери своего кабинета мэр, как будто верил в то, что его крик мог возыметь действие. Мэр Своуп гнался за мной, он тоже бежал, и я слышал топот его ног. Воображение рисовало мне ужасную картину: мое бездыханное тело превращено бейсбольной битой в кровавую кашу, мои руки пристегнуты к раме Ракеты, который тонет, уходит вниз во тьму, в кошмарное небытие озера Саксон.

Мои ноги заплелись, я споткнулся и с размаху прокатился на животе по линолеуму, больно стукнувшись об пол подбородком, но, не обращая внимания на боль, я моментально вскочил на ноги и снова припустил, потому что шаги мэра Своупа уже громыхали над моей головой.

— Кори! — снова заорал он; в его голосе клокотала ярость. Так, по моему убеждению, должен был кричать настоящий маньяк-убийца. — Остановись, я приказываю тебе!

“Черта с два”, — отозвался про себя я.

Через несколько шагов в свете, лившемся сверху сквозь потолочный купол, я различил ступеньки лестницы и бросился вниз, не держась за перила; от такой картины мама наверняка сошла бы с ума от ужаса. Мэр Своуп пыхтел позади меня, и, судя по его голосу, терпение его давным-давно кончилось:

— Нет! Кори! Нет!

Докатившись до подножия лестницы, я опрометью пересек холл и через широкую тяжеленную дверь вывалился под ледяной ливень. Ливень кончался; сиреневая с темным подбрюшьем туча, похожая на растолстевшую жабу, ушла к лесистым холмам, оставив Зефир в покое. Ловко отомкнув Ракету, я вскочил в седло, бросив цепь с замком болтаться на гидранте. Когда мэр наконец появился на пороге, я уже вовсю катил по залитой водой улице, изо всех сил налегая на педали. Мэр до конца не сдавался и с порога закричал мне в спину, приказывая немедленно остановиться.

Последнее, что я услышал от него — нужно сказать, что эти слова показались мне несколько странными, в особенности если учесть, что они исходили из уст обезумевшего убийцы:

“Ради Бога, поезжай осторожней! ”

Ракета молнией летел через наполненные дождем выбоины на дороге, его золотой глаз сам выбирал во тьме дорогу. Над моей головой уже расступались облака, а в разрывы проникали золотые лучи солнца. Отец всегда говорил, что когда во время дождя показывается солнце, это значит, дьявол колотит свою жену. Едва вывернув из-под колес нескольких мокрых машин на Мерчантс-стрит, я свернул в сторону и что было силы покатил к дому.

Добравшись наконец до крыльца, я затормозил Ракету и с глазами, расширенными от страха, волосами, прилипшими ко лбу, влетел в дом. В руке я сжимал добытое дорогой ценой зеленое перо.

— Кори! — закричала мне с кухни мама. — Кори, немедленно иди сюда!

— Сейчас, минутку!

Я ворвался в свою комнату и бросился к своим семи волшебным ящичкам, которые перерывал до тех пор, пока не нашел коробку из-под сигар “Белая сова”. Откинув крышку, я увидел на дне сигарной коробки перо, то самое, которое нашел на опушке леса у озера Саксон.

— Иди сюда сию же секунду! — крикнула мне мама.

— Подожди!

Вытащив первое перышко из коробки, я положил его на письменный стол, а рядом положил другое перышко, только что вырванное из шляпы мэра Своупа.

— Кори! Спустись вниз к телефону! Тебя мэр Своуп!

Вот это да!

Моя уверенность в победе рассыпалась на куски, испарялась, превращалась в ничто, в дым. Я готов был провалиться сквозь землю.

Первое перышко, найденное мной в лесу, было темного изумрудного оттенка. То, что я добыл из шляпы мэра, было значительно светлее. Но и это еще не все: перо из шляпы мэра было — гораздо, раза в два, больше, чем моя находка с озера Саксон. Перышки отличались одно от другого, как небо от земли.

— Кори! Пойди и ответь мэру, пока я не пришла за тобой с метлой!

Когда я, набравшись духу, наконец спустился в кухню, мамино лицо было красным как помидор. Она разговаривала по телефону.

— Нет, сэр, с Кори все в порядке, я уверена, что у него нет никакого нервного срыва, он хорошо себя чувствует. Нет, сэр, обычно он не ведет себя буйно. Вот он спустился, передаю ему трубку.

Обжигая меня горящим яростью взглядом, она протянула мне телефонную трубку.

— Ты что, спятил? Возьми трубку и немедленно ответь мэру!

Я так и сделал. Все, на что я оказался способен, это выдавить из себя жалкое:

— Алло?

— Кори? — взволнованно крикнул мэр Своуп. — Я просто хотел убедиться, что ты благополучно добрался до дома. Господи, ну и страху я натерпелся, особенно когда ты сбегал в темноте по лестнице и в любой момент мог сломать себе шею! Когда ты внезапно сорвался с места и бросился бежать, мне показалось, что у тебя.., что с тобой.., в общем…

— Нет, сэр, — тихо и покорно отозвался я. — Я хорошо себя чувствую. Со мной все в порядке.

— Хорошо. Когда свет погас, я решил, что ты, наверно, испугался темноты. Ты мог упасть и ушибиться, и я хотел успокоить тебя. И потом, твои родители наверняка бы не одобрили, если бы я отправил тебя домой одного на велосипеде в такой ливень. Тебя могла сбить машина, да мало ли что могло случиться.., слава Богу, что все обошлось…

— Мне показалось… — У меня перехватило горло. Я спиной чувствовал горящий взгляд мамы. — Мне показалось.., что вы хотите меня убить, — наконец пролепетал я.

На несколько секунд на другом конце линии воцарилось молчание; я прекрасно понимал, о чем думал мэр. Я был кандидат в дурдом номер один, это было ясно как день.

— Я хотел убить тебя? Но почему?

— Кори? — охнула мама. — Ты что, спятил?

— Простите меня, — сказал я мэру. — Мне просто.., полезла в голову всякая чушь, вот в чем дело. Но вы сказали, что я что-то такое узнал о вас, и все спрашивали, каким образом мне удалось это узнать и…

— Речь шла не обо мне, — ответил мэр. — А о твоем призе.

— О моем призе?

— Да, о твоей грамоте. Ты заработал третье место в конкурсе в номинации короткого рассказа. По этой самой причине я и попросил тебя заглянуть ко мне. Я не хотел, чтобы кто-нибудь из жюри рассказал тебе это раньше меня.

— Рассказал мне о чем?

— Дело в том, что я сам хотел показать это тебе. Я специально принес твою грамоту к себе в кабинет. Я как раз нес грамоту в кабинет, чтобы показать ее тебе, когда свет погас и ты словно с цепи сорвался. Видишь ли, дело в том, что гравировщик, который делал надпись, ошибся и написал твою фамилию через “е” — не “Мэкинсон”, а “Мекинсон”. Я хотел поставить тебя в известность перед началом церемонии, чтобы ты не расстроился там, на сцене. Гравировщик обещал исправить твою грамоту, но сначала он должен сделать одну очень срочную работу, призы для победителей в соревновании по софтболу, и заняться твоей грамотой он сможет только через две недели. Ты меня понимаешь?

Вот так, еще одна горькая пилюля. Самая горькая из всех, что мне довелось отведать за прошлые годы.

— Да, сэр, — ответил я. Мне было не по себе, мое правое колено чертовски болело и, кажется, начинало распухать. — Я вас понимаю. — Ты.., принимаешь таблетки от нервов? — наконец спросил мэр.

— Нет, сэр.

Мэр тихо хмыкнул. Тебе не помешала бы валерьянка, вот что он хотел сказать мне.

— Извините, я вел себя как дурак, — сказал я. — Я не знаю, что на меня нашло.

Если он уже считает меня сумасшедшим, то что мэр скажет, когда увидит, что я сотворил с его шляпой. Я решил не признаваться, пускай мэр все увидит сам.

— Ну что ж, — проговорил мэр с тихим смешком, который, вероятно, должен был означать, что он находит и веселую сторону в случившемся. — За последнее время у меня это был самый интересный день, Кори.

— Да, сэр. Мэр, э-э-э… Своуп?

— Да?

— Я хочу сказать: не страшно, что в грамоте ошибка. Ничего, что мое имя написано не правильно, так даже интереснее. Не нужно отдавать грамоту исправлять гравировщику.

По-моему, не правильно подписанная грамота послужит мне отличным наказанием — каждый раз, когда я буду смотреть на нее, я буду вспоминать о том, как я бросил в мэра стулом и свалил его с ног.

— Нет, Кори, даже не думай об этом. Грамоту я обязательно исправлю.

— Знаете, мэр Своуп, сэр, мне почему-то хочется, чтобы грамота осталась такая, как сейчас, без исправлений, — сказал я мэру, постаравшись придать голосу всю уверенность, на которую только был способен. Вероятно, у меня это получилось, потому что мэр ответил:

— Ну хорошо. Кори, если ты настаиваешь, пусть так и будет.

Потом он сказал мне, что должен идти, потому что его ждет горячая ванна с эпсомовской солью, и что мы с ним увидимся на церемонии награждения победителей литературного конкурса. Повесив трубку, я оказался лицом к лицу с мамой, которая потребовала немедленных объяснений, почему это вдруг я вздумал, что мэр Своуп собирается меня убить. Я пустился в долгие пространные объяснения, во время которых в кухне появился пришедший с работы отец, — и в конце концов было решено, что я заслужил наказание за свою глупую выходку. Я был отправлен на час в мою комнату, куда я, собственно, и так собирался удалиться.

Оказавшись в своей комнате, я занялся изучением двух перышек на письменном столе. Оба зеленые, но совершенно разные. Одно ярче, другое потемнее. Одно большое, другое поменьше. Взяв со стола перышко, найденное на берегу озера Саксон, я положил его на ладонь и как следует рассмотрел через увеличительное стекло, все волоконца и края. Возможно, Шерлок Холмс мог бы составить по перу устный портрет преступника, но я в своих дедуктивных способностях стоял гораздо ниже даже его друга доктора Ватсона.

Мэр Своуп был тем самым человеком в зеленой шляпе, которого я видел во время наводнения. Его “нож” оказался специальным приспособлением для чистки курительной трубки. Что у него могло быть общего с неизвестным, которого я видел на опушке, или с утопленником со дна озера? Одно я знал точно: в лесу у озера Саксон не водятся птицы с изумрудно-зеленым оперением. Тогда откуда там могло взяться перо?

Я отложил перо из шляпы мэра, намереваясь вернуться к нему позже, хотя в глубине души знал, что этого никогда не случится, а перо с озера Саксон аккуратно убрал обратно в коробку с Белой совой, которую снова спрятал в один из семи волшебных ящиков.

В ту ночь мне вновь снились четыре молодые девушки-негритянки, одетые во все выходное, словно собрались в церковь. На мой взгляд, самой старшей из них было не больше тринадцати-четырнадцати, трем другим было около одиннадцати. На этот раз девочки стояли под зеленым, в густой листве, деревом, оживленно переговариваясь. Две держали под мышками Библии. О чем они говорили, я не разобрал. Внезапно одна из девочек рассмеялась, а за ней засмеялись ее подруги. Их смех журчал в моих ушах будто вода в ручье. Потом вдруг мир затмила вспышка такой невиданной силы, что мне пришлось бы зажмурить глаза, если бы они и так не были крепко закрыты. Оказалось, что я стою в эпицентре страшного смерча или урагана; раскаленный ветер кружит по сторонам от меня, срывая с меня одежду и выдирая волосы. Когда я снова смог видеть мир, я оглянулся и обнаружил, что девочки куда-то исчезли, а дерево лишилось всех своих листьев.

После этого я наконец проснулся. Мое лицо было покрыто потом, словно я и вправду получил огнедышащий поцелуй смертоносного урагана. На заднем дворе беспокойно лаял Рибель. Взглянув на светящийся циферблат своего будильника, я выяснил, что всего половина третьего ночи. Рибель все гавкал как заводной, его лай разбудил и переполошил других собак, сначала соседских, а потом и всех остальных в округе, и я решил, что раз уж все равно не сплю, то выйду и успокою Рибеля. Поднявшись с кровати, я случайно выглянул в окно и сразу же увидел, что в сарае горит свет.

Откуда-то доносилось едва слышное поскрипывание. Определив, что звук доносится из сарая, и пробравшись туда, я увидел своего отца: он сидел за верстаком в одной пижаме и что-то медленно писал на старом счете в свете рабочей лампы. Крепко держа ручку рукой, он то ли рисовал, то ли что-то писал на лежавшем перед ним клочке бумаги. Его ввалившиеся глаза лихорадочно горели; приглядевшись, я заметил, что на его лбу, так же как и на моем, блестит пот. Рибель перестал лаять. Теперь он жутко завыл.

Отец забормотал.

— Черт его побери, — ругнулся он, потом быстро, но осторожно, стараясь не скрипнуть стулом по полу, поднялся. Я спрятался в тень; не знаю, зачем я так поступил, но у отца был такой вид, словно он не хотел, чтобы его застали за полуночным, занятием. Он вышел через заднюю дверь, и я услышал, как он шикнул на Рибеля.

Рибель перестал выть. Отец мог вернуться обратно в любую минуту.

Я не мог больше выносить неизвестность. Мне просто необходимо было узнать, какое важное дело заставило отца подняться в половине третьего ночи.

На цыпочках вбежав в сарай, я уставился на то, что было написано на листке счета.

На жалкой мятой бумажке мой отец — который никогда не был художником и не имел способностей к рисованию — изобразил около полудюжины грубых, но достаточно узнаваемых черепов с крылышками, развевающимися на височных костях. Тут же была целая колонка вопросительных знаков и слова “озеро Саксон”, повторявшиеся пять раз. Ниже было написано “Леди”, вслед за чем шла еще одна череда вопросительных знаков. После этого было написано “внизу в темноте”, причем на последнем слове шарик ручки едва не прорвал бумагу. Затем шли два вопроса, оба написанные заглавными буквами: КТО? ПОЧЕМУ?

В заключение я прочитал такое, отчего мне сразу же стало не по себе.

Я не выдержу.

Я больше не выдержу.

Я больше этого не выдержу.

Задняя дверь начала открываться.

Я снова выскочил во двор и встал в тени, откуда мне было отлично видно, как отец вошел в сарай. Снова усевшись за верстак, он стал смотреть на то, что было написано на клочке бумаги.

Никогда раньше я не видел его таким. В эти тихие предрассветные часы его лицо было неузнаваемо. Это был лик насмерть перепуганного человека, скорее мальчика, чем мужчины, с которым случилось несчастье, выходящее за границы его понимания.

Открыв шкафчик, отец достал большую эмалированную кружку с надписью “Молочная “Зеленые луга” на боку. Потом придвинул к себе коробку спичек. Он взял бумажку и аккуратно порвал ее на мелкие клочки. Все без исключения обрывки отправились в кружку из “Зеленых лугов”. После того как с бумажкой было покончено, отец чиркнул спичкой и поджег содержимое кружки.

Бумага сгорела дотла. Дыма было совсем немного, и отец открыл окно, чтобы проветрить сарай.

Я бесшумно проскользнул в свою комнату и долго лежал там без сна, размышляя об увиденном.

Что за сон видел мой отец, пока мне снился сон о четырех одетых по-воскресному негритянках? Может быть, ему грезилось облепленное илом мертвое тело, которое сотни черепах поднимают из непроглядного мрака озера Сак-сон? Разбитое и лишенное всего человеческого лицо, и губы шепчут ему: Идем со мной, идем со мной вниз, в темноту? Наручники на руке с татуировкой в виде черепа? Или простое и верное понимание того, что утопленником мог быть любой человек, жизнь которого подошла к концу и который, всеми забытый, в одиночестве погрузился в свою пусть необычную, но все же окруженную мрачным уважением могилу?

Я не знал, что думать, и трепетал, строя всяческие предположения. В одном я был уверен: тот, кто убил человека из Саксона, не остановится ни перед чем; он убьет моего отца, если это ему понадобится.

В конце концов меня одолел благодатный сон, избавив от всех беспокойств и хлопот. Я спал, и чудовища на стенах стерегли мой сон.