Кроме нашего монастыря мне хотелось побывать и в других. Посмотреть уединенную Карулю, где живут отшельники на голых скалах. Для этого предпринято было странствие.

Ранним и чудесным утром мы спустились к пристани. Там ждала лодка. Архимандрит Кирик благословил меня, овеял своей легкой, снежною бородой, гребцы по грузили весла, слегка налегли и мы мягко тронулись.

Вот первый образ нашего отплытия: стеклянно-голубое море, легкий туман у подножия Лонгоса, тихий свет утра. Лодка идет нетрудно. Рядом со мной черный с проседью, кареглазый, спокойный и ровный, слегка окающий по-нижегородски о. иеромонах Пинуфрий (у монахов нередко удивительные имена). Он многих знает в греческих монастырях, говорит по-гречески и хоть нисколько я не похож на Данте, он назначен мне как бы Вергилием. Время плавания – между Пасхой и Троицей.

Опустив руку в воду, о. Пинуфрий пальцем чертит серебряный след. Негромким, привычным голосом начинает напевать:

Мы – я и гребцы – подтягиваем. Безмятежная голубизна вод, тишина, легкий плеск струи за кормой. Мягко очерченный в утреннем дыму как бы евангельский пейзаж Геннисаретского [sic!] озера.

Огибаем юго-западный берег афонского полуострова, держим путь на Карулю, южную оконечность Афона, где в пустынных скалах живут пустынножители. А пока что – каменистые взгорья кое-где с виноградниками – все – непроходимое и первобытное.

Средневеково-восточные замки греческих небольших монастырей. В лесах пестрый Ксиропотам, Симонопетр, выросший продолжением скалы отвесно, весь уходящий ввысь, с балконами над пропастью.

Заходили в маленький, изумрудный заливчик Григориата, приложились в монастыре с черно-кудрявым привратником к знаменитой иконе св. Николая Мирликийского.

И уже вновь гребут отцы Эолий и Николай – плывем далее.

Когда в ущелье показался Дионисиат, о. Пинуфрий протянул к нему свой загорелый палец.

– Тут вот этот патриарх жил, Нифонт по имени. У него в Константинополе разные скорби вышли, его, стало быть, понапрасну увольнили [sic!], он сюда и перебрался. Это когда же было… – то ли в пятнадцатом, то ли в шестнадцатом веке, вот с точностью не упомню. О. Эолий, как это, в пятнадцатом?

О. Эолий, полный немолодой монах, сидит передним гребцом. На голове его соломенная шляпа, придающая ему несколько женский вид. Он вспотел и отирает платком лоб.

– Да, видимо, что в пятнадцатом.

– Ну вот, смиреннейший патриарх и пришел сюда, назвавшись простым эргатом, по нашему работником. Такой-то этот Нифонт был, скажи пожалуйста. «Я, мол, братия, тут дровец вам могу порубить, того, другого». Хорошо, он у них и жил. И хоронился, никому и в мысль не приходило, что этакий эргат… вон кто! Только нет, Господь его и открыл. Значит, раз он в лесу порубился, мулашки у него там были, он хворост навьючил, идут, к монастырю приближаются – и едва приблизились, ан нет, монастырские колокола сами зазвонили патриаршую встречу… Он, стало быть, хворостинкой мулашек подгоняет, шагай, дескать, а колокола полным трезвоном… Ну, тут и открылось.

Мы не без труда пристали к скалистому берегу Карули: юго-западный ветер «батос» развел к полудню волну, все же обошлось благополучно. Видели мы корзины на веревках, их спускают сверху отшельники из своих «калив» (хижин). Рыбаки кладут иной раз им рыбы туда. (Прежде и людей подымали в этих корзинах на кручи, но теперь этого нет). Головокружительные тропинки проложены по утесам. Отшельники не боятся ходить по ним в темноте, после всенощной (из ближнего скита). В одном месте я видел веревку, натянутую по самому краю пропасти – эти перила скользящей тропки. Далее тропка уходит в косую проточину в скале, подобную водопроводной трубе. По ней сползают к более низкому месту.

Этот день мы провели почти сплошь под открытым небом, встречая скромных «сиромах» (монахи бедняки, нередко странники).

Всем, при встрече, о. Пинуфрий говорил:

– Христос Воскресе! Или, по-гречески: Христос анэсти! И все отвечали:

– Воистину Воскресе!

С некоторыми, знакомыми, он лобызался. Вообще же оставалось впечатление некоего братства христианского – в скромности и бедности. Да ведь вера и преданность Христу здесь дело самоочевидное, к этому так привыкли, что афонец с трудом поймет, как же иначе может быть.

Завтракали мы кой-чем, с собою взятым, под жидкой тенью деревца карульского. Встречный сиромаха взялся проводить нас в скит Св. Георгия, где можно переночевать.

День физически трудный! Мы взбирались по каким-то кручам, шли потом по ущелью, казавшемуся бесконечным. Сиромаха бесшумно и неутомимо шагал впереди на своих кривых ногах, в обуви вроде мокассинов. Вот одинокая калива. Здесь живет иконописец. С его балкона открывается синий дым моря.

К закату тени залиловели в нашем ущелье. Стало прохладнее и сырей. Розовым сиял верх горы Афона, сзади туманно светилось еще море. Было радостно достигнуть перевала, сразу оказаться в густолиственном, высокоствольном лесу под дубами, увидеть иной склон Афонского полуострова, идти по ровному месту к живописнейшей келлии св. Георгия.

Как всегда, ласково встретили нас в наступающей ночи монахи – только что возвратившиеся с покоса. Пахло сеном. Раздавались голоса коренной великорусской речи. Было похоже на большую крестьянскую семью трудовой и благоустроенной жизни. Звезды очень ярко горели. Ночь прозрачна, черна.

Мы устали чрезмерно. Поужинали, чем Бог послал и на узких ложах, жестковатых, заснули беспробудно.

* * *

Святая гора! На другой день мы шли мимо нее, дорогою к Лавре св. Афанасия (гре ческая, тысячу лет назад созданная им).

Нас провожал вчерашний безответный сиромаха. Он нес сумку о. Пинуфрия. Мы шагали по камням «большой» дороги, по которой ехать никому не посоветуешь: лучше уж пешком. Да вообще в этом царстве нет дорог проезжих – плыви в лодке или шагай по тропкам.

Мы проходили подлинно по святым местам. Там в пещере жил св. Петр Афонский – первый пустынножитель с такой длинной «брадой», что заворачивался в нее, как в тогу и спал на ней, как на одеяле. Там Кавсокаливийский скит в память св. Максима Кавсокаливита – «сожигателя шалашей» – образ совершенного странника, переходившего с места на место и уничтожавшего свой собственный след, свою хижинку или шалаш. Дальше – пещера Нила Мироточивого, целителя.

Идем час и два, и никого навстречу. Ледяной ключ попался у подножья вековых дубов. Проводник с детским простодушием срывал мне разные травы, цветы афонские, рассказывал, как на отвесных, голых скалах наверху Афона, цветет неувядаемый цвет Богоматери. Над Святой Горой остановилось облачко. Кругом синее небо, в нем белеет двузубец Горы, в синеве прозрачной ясно вижу я орла. Он плывет неподвижно.

Наконец, дошли до полуразвалившейся – не то часовенки, не то пастушьей хижины. Дорога поворачивала. Проводник должен был здесь оставить нас.

О. Пинуфрий снял свою камилавку, под которую был положен белый платочек, защищавший шею от солнца, отер загорелый лоб.

– Вот тут отдохнем, а потом к Лавре двинемся. Место хорошее. Это знаете, какое место? Тут святой Иоанн Кукузель козлов пас. Как же, как же… Такой был он вроде музыканта или там певца, что ли… по смирению пастухом служил.

Мы сидели в тени. Целая рощица была вокруг, и дорожки вытоптаны козами, и даже нечто вроде маленького тырла козьего с остатками помета.

– До сих пор здесь пасутся… Па стухи доселе их здесь держат….Ну, а святой-то, Иоанн-то Кукузель, он очень хорошо псалмы пел. Так, знаете ли, пел, что просто на удивление… – да как же, представьте себе, ведь он же первый музыкант был, в Константинополе-то, при дворе императора. Только не выдержал, значит, удалился сюда в уединение. Как запоет, стало быть, козлы и соберутся в кружок, бороды вперед выставят и слушают… вон он как пел-то! Подумать! Бородатые-то, бессловесные, – он даже засмеялся, – бородками потряхивают, а слову Божию внимают. Да, этот Иоанн Кукузель пел особенно.

О. Пинуфрий умолк. Можно было подумать, что он лично был знаком с этим, жившим чуть не тысячу лет назад сладчайшим певцом и музыкантом Господним.

Наш проводник поднялся, откланиваясь.

– А засим до-свидания, – сказал робко, точно был виноват, что уходит. – Мне пора ворочаться.

– Господь с тобой, – ответил о. Пинуфрий.

Тот подошел под благословение, поцеловал руку.

– Спасибо тебе, подсобил сумку нести, потрудился. Заходи ко мне в монастырь, я тебе чего-нибудь соберу.

Я тоже поблагодарил и дал монетку. Хотелось дать больше, но не оказалось мелких. Он смиренно поклонился, исчез быстро.

До сих пор мне жаль, что мало я его «утешил». Значит, на роду ему написано быть сиромахой, а мне – запоздало сожалеть.

* * *

Этот Иоанн Кукузель и тогда еще пронзил мне сердце. Вот и теперь, чрез много лет, возвращаюсь к житию его, как к свету и благодати.

Миловидный болгарский мальчик обладал удивительным голосом – прозрачным, сладостным. Иоанн был сирота, скромный и застенчивый. Попал в придворную капеллу Константинополя. По-гречески знал неважно. Когда сверстники спросили его раз, что он сегодня ел, ответил:

– Куку и зелиа («кукиа» – бобы).

Дети над ним посмеялись и прозвали Кукузелем. Думали ли они, что «смешное» имя в великой славе перейдет в историю?

Иоанн очень скоро выделился среди певцов и стал солистом императора. Тот полюбил его, приблизил к себе. Решил женить. Кажется, это и определило судьбу певца: он и вообще был склонен к уединенной жизни, созерцательной, а никак не семейной. Мысль о женитьбе просто поразила. Блеск Двора не привлекал. Он бежал на Афон, и в Лавре св. Афанасия стал простым пастухом «козлищ» – скрыл от братии прежнюю свою жизнь. Никто не подозревал, что знаменитый певец уходит в горы со своим стадом. Там, в одиночестве, он пел. Да, о. Пинуфрий правильно рассказал о слушателях: это были «козлища»: Иоанн пел псалмы столь «нежно и сладостно», что козлища эти окружали его как зачарованные, козы и козлы, потряхивая иногда бородками.

По преданию, отшельник случайно подслушал его. В монастыре узнали о его таланте. Узнал и император, где, скрывается певец. Но разрешил остаться в Лавре.

Иоанн пел теперь на клиросе. Более всех, видимо, воспевал Приснодеву. Однажды, пропев ей акафист, сел в стасидии и от утомления уснул. Во сне Пречистая явилась ему и поблагодарив, дала златницу.

– Пой, и не переставай петь, – сказала Она. – Я не оставлю тебя.

Проснувшись, он увидел у себя в руке червонец – благодарность Богородицы. Как идет скромному и робкому Кукузелю такой подарок! И как точно определена его судьба: «пой, и не переставай петь».

Он и пел. Он так и пел, всю жизнь, житие ничего другого о нем и не сообщает.

В лице его Церковь благословила поэта и певца, христианского Орфея, «музыканта Господня».

В Лавре я благоговейно приложился к коричнево-медвяному, в золотом венце, слегка благоухающему черепу святого.