И, несмотря на то, что мое имя было теперь в «обойме», несмотря на достаточное количество положительных рецензий в прессе (одна из них, как уже сказано, называлась даже так: «Изготовление душ хорошего качества»), несмотря на то, что я уже несколько лет был как-никак полноправным членом Союза Писателей – оба сборника из обоих издательств мне спокойно вернули…

И этот последний возврат сразу из двух издательств и, в частности, из нашего «законного» для меня как для члена СП (с 1976-го года!) «Совписа», причем с дикими рецензиями и «Редакторским заключением», подписанным фамилией «редактора Издательства» Скандовой, можно сказать, переполнил чашу. Я читал, и все во мне клокотало… До каких же пор?… Ну, ладно раньше, когда я был наивный, «фиалковый» мальчик и представления не имел об этом свинарнике. Так до каких же…

Дорогой читатель! Дорогой, многоуважаемый Джек! Соотечественники и соотечественницы! Дойдя до этого места в своем сочинении, я захотел все вспомнить точно и стал искать те рецензии и Редакторское заключение из «СовПиса». А также именно то, что и решил назвать так: «Ход конем». То есть Письмо. Да, именно Открытое письмо, которое я, потеряв терпение, сочинял два месяца с лишним, словно какой-нибудь большой рассказ или повесть, переделывал несколько раз, перепечатывал заново, добиваясь, чтобы ИМ – тем, кому я собирался письмо направить, – БЫЛО ПОНЯТНО. ИМ! То есть я решил направить свое Письмо сразу в несколько высших инстанций, как писательских, так даже и в ЦК КПСС! Да-да, в ИХ главный Орган. Сколько же можно терпеть?

В этой книге я собирался лишь привести отдельные места из того Письма, чтобы не удлинять теперешнее свое повествование…

И вот, найдя его, начал читать, чтобы выбрать места…

Господи! Я же забыл его! Оказывается, я гораздо больше ходил по издательствам и журналам, пытаясь «пробить» свои сочинения, «пристроить своих детей», гораздо больше действовал, чем помнил теперь… При всем при всем я, оказывается, был тогда совсем не «фиалковый» – хотя они так все равно считали. Так считать позволяло им то, что я действительно не лез на рожон – не из трусости вовсе, а из УВАЖЕНИЯ к ним, людям же все-таки… Неустанно и терпеливо надеялся, что вот-вот они все же ПОЙМУТ… И потом я ведь РАБОТАЛ. Считая, что в конечном счете именно произведениями своими я должен делать дело свое, исполнять высший долг. Растить свое дерево… Не дело писателя ввязываться в сиюминутные свары! Не дело писателя искать револьвер и призывать к революции (хотя очень и очень хотелось)…

Читая же теперь свое Открытое Письмо, я был потрясен. Если бы его тогда опубликовали!…

Теперь-то я понимаю, что тогда это было нереально абсолютно. Им действительно было НА ВСЕ НАПЛЕВАТЬ. Кроме своего тухлого благополучия, разумеется. Они только и могли, что производить всяческие «постановления» и «решения», которые и не думали выполнять. Это – «высшие власти». А «низшие», то есть «специалисты» – тем более. Как рвались к «материальной обеспеченности» члены Союза Писателей, как хватались они за малейшую возможность «улучшить свое материальное положение» – бесконечные оплачиваемые бюллетени, дачные участки, квартиры, «секретарские» оклады, заграничные командировки и прочая, прочая!… Какая литература? Какая «совесть нации»? О чем вы?

Это потом, позже, ТЕПЕРЬ, я прочитал изданный «Дневник» одного из уважаемых мною «советских» писателей Юрия Нагибина, жившего и творившего в то же время. Это потом – теперь! – я увидел в этой посмертной Книге его такие строки:

«…Мне даже известности перестает хотеться. Зачем надо, чтобы меня знало большее число тупых изолгавшихся сволочей? (1968 г.)

…Преторианцы (здесь он имеет в виду руководство Союза Писателей и их любимцев – Ю.А.) обнаглели и охамели до последней степени. Они забрали себе всю бумагу, весь шрифт, всю типографскую краску и весь ледерин, забрали все зарубежные поездки, все санаторные путевки, все автомобили, все похвалы, все премии и все должности. Литературные Безбородки грозно резвятся на фоне всеобщей подавленности и оскудения. Мотаются с блядями по Европе, к перу прикасаются только для того, чтобы подписать чужие рукописи, на работу (руководящую) не являются, переложив все свои обязанности на крепкие плечи наглых помощников и консультантов, устраивают какие-то сокрушительные пикники, называя их выездными пленумами Секретариата СП, где вино льется рекой и режут на шашлыки последних баранов; путешествуют на самолетах, машинах, пароходах, поездах, аэросанях, вертолетах, лошадях, ослах, мулах, верблюдах и слонах. Объедаются и опиваются, а после отлеживаются в привилегированных госпиталях и отрезвителях. И снова пиры, юбилеи, тосты, все новые и новые наспех придуманные должности, награды. Вакханалия, Валтасаров пир, и никто не боится, что запылают пророческие огненные письмена, предвещающие конец этому распаду. Нет, они уверены, что это навсегда… Отчетливо формируется новый класс… (1973 г.)

…На этом паршивом приеме стало до конца видно: наше общество четко поделилось на две части – начальство и все остальные. Последним отказано даже в той видимости уважения, какое в послесталинские времена – по первому испугу – считалось обязательной принадлежностью восстановленной демократии… (1975 г.)

…Официальное непризнание усугубляется завистью частных лиц, считающих, что краду из их кармана. Любопытно, что тем, кто признан властью, не завидуют. Ими восхищаются, рассказывают восторженные анекдоты об их богатстве и всех видах преуспевания… Но в отношении меня иное – а кто, собственно, позволил?… А никто не позволял. Все добыто не «в силу», а «вопреки». Это непорядок. Куда смотрят власти?… Мол, дурной пример: не доносит, не подлит, не горлопанит с трибун, не распинается в любви и преданности, а живет так, что самому дипломированному стукачу завидно. Кто же тогда стучать захочет, подличать, жопу лизать?… (1975 г.)

…Господи, что же Ты так извел русских людей, ведь они были ближе всего к Твоему замыслу? Неужели Ты американцев любишь?… (1979 г.)

…До чего же испорченный, безнадежно испорченный народ!…»

Последние слова написаны в 1986-м году. Ими заканчивается «Дневник» Юрия Нагибина, изданный в 1996-м.

А ведь Юрий Нагибин, в отличие от меня, был раскручен, он был одним из столпов тогдашней литературы! Но он был – не ИХ!… И этим все сказано. Я вспомнил и то, что говорил мне как-то Юрий Трифонов, когда я однажды пришел к нему домой, чтобы подарить свою книгу. Он тогда был уже Лауреатом Государственной премии, одним из известнейших и самых уважаемых писателей, но он поделился со мной, «начинающим», что, мол, редактор и цензура безжалостно уродуют его очередную книгу, причем редакторша, недоучившаяся молодая женщина, позволяет себе вести себя с ним по-хамски…

Да, все дело в том, что ни Юрий Нагибин, ни Юрий Трифонов (как, разумеется, и ни я, ни другие, кто думал не о банкетах и премиях, а «всего лишь» о литературе…) не были ИХ людьми, не были «преторианцами»… Так все просто оказывается. Но спрашиваю я теперь:

– ДО КАКИХ ЖЕ ПОР, ГРАЖДАНЕ?

Или мы не граждане вовсе?… Впрочем, об этом потом, потом…

Уважаемые читатели, уважаемые соотечественники! Понимаю, что мое Письмо длинное. Но тем, кто действительно хочет понять, что делалось в нашей стране тогда – и по сути, увы, продолжает делаться и теперь, а может быть даже и хуже, чем тогда, – прочитать, ей-богу, стоит. Ведь надо же научиться анализировать то, что происходит (и происходило) со всеми нами, надо же, наконец, стряхнуть многолетнюю лапшу с ушей, надо попытаться лишить ИХ – властителей, «преторианцев» и прочую братию, которая, пользуясь нашим доверием, сосет наши соки, не дает нам нормально, по-человечески жить – надо лишить их главного их оружия – ЛЖИ! «Не надо вспоминать прошлого, надо вперед смотреть! – кричат они нам, делая невинный, «раскаявшийся» вид. – Время революций и переворотов кончилось! Давайте не будем ворошить прошлого, давайте не выносить сора из избы, лучше – вперед смотреть, а не назад!» А мы и верим. Забывая о том, что если сора не выносить, то мы в нем утонем. И если не извлекать опыта из прежних ошибок, они будут повторяться, причем в самом худшем виде – что и глотаем теперь. Надо анализировать прошлое! Надо определять виновных! Надо судить и наказывать – вор должен сидеть в тюрьме, а не продолжать воровать, как ни в чем не бывало! Либо он должен раскаяться. Но раскаяться не на словах – на деле. «Угрызения совести начинаются там, где кончается безнаказанность» – Гельвеций.

Привожу свое Письмо почти полностью и без всякой редактуры – перескажу коротко только самую последнюю часть, где «конструктивные предложения». Естественно, что написано письмо в определенном стиле – не «диссиденствующем», а именно КОНСТРУКТИВНОМ – и на том языке, который понятен тем, кому я это письмо направляю. Мне не нужен был эффектный конфликт с властями. Мне важно было ДЕЛО. Я ведь, несмотря ни на что, надеялся… Возможно, это письмо даже сохранилось где-то в анналах Союза Писателей, хотя не уверен: плевать им было на «крики души» тех, кто пытался хотя бы чуть-чуть посягнуть на их благополучное существование. Итак…

В Центральный Комитет Коммунистической Партии Советского Союза

В Госкомиздат СССР

В Правление Союза Писателей СССР

В Секретариат Правления Московского отделения Союза Писателей РСФСР

В редакцию «Литературной газеты»

ПРЕВРАТНОСТИ СУДЬБЫ?

\из опыта взаимоотношений писателя и издательств\

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО

1

Как члену Союза Писателей СССР (с 1976 г.), живущему писательским трудом, в какой-то степени участвующему в литературном процессе и следящему за ним, как внимательному читателю и литературы, и прессы, да в конце концов просто как гражданину своей страны мне – как и многим, конечно, – известно, что в работе наших издательств наряду с несомненными достижениями есть и существенные недостатки, которые сказываются, к сожалению, на общем уровне нашей современной литературы.

На Пленумах, совещаниях, собраниях устно, а также в прессе письменно неоднократно говорилось и говорится о том, что работа нашего редакционно-издательского аппарата пока оставляет желать лучшего, что слишком нередки еще серые произведения, которые унылым потоком заполняют страницы официальных изданий.

Мне самому довелось выступать по этому поводу на Пленуме Правления Московской писательской организации в марте 1977 года, в связи с Постановлением ЦК КПСС «О работе с творческой молодежью». Насколько мне известно, это выступление было встречено сочувственно в писательской среде, а еще одно выступление, аналогичное тому и имевшее место на «Круглом столе» журнала «Литературное обозрение», было даже частично опубликовано в этом самом журнале (№ 11, 1977).

С подобными заявлениями выступали и многие другие представители как моего – сравнительно молодого, – так и старшего поколения. В основном упреки выступавших сводились к тому, что слишком несовершенен пока еще наш редакционно-издательский аппарат, что не всегда достаточно квалифицированы редакторы и рецензенты, что слишком долго идет к читателю произведение писателя, особенно если оно написано молодым и недостаточно известным, что много, слишком много издается серых, необязательных произведений, что существует, увы, местничество в нашей литературе, частенько господствует принцип «ты мне – я тебе» среди тех, причастных к литературе лиц, которые волею судеб оказались у кормила, что порой в издательствах подходят формально к выпуску произведений, относящихся к той или иной «рубрике» и не обращают должного внимания на ХУДОЖЕСТВЕННОСТЬ произведения, если оно, по мнению редактора, отвечает «теме»… Что – главное! – происходит, увы, инфляция понятия художественности… И, наконец, что издательства – это подчас «государство в государстве», этакая «терра инкогнита», неведомая земля, закрытая для гласности и неподвластная действенному контролю. Мне самому довелось быть в составе Комиссии по связи писателей с издательствами при МО СП РСФСР, а сейчас я, к тому же, и член Ревизионной комиссии Московской писательской организации. Но, увы, все это чисто формально и при существующем положении вещей не может быть по-другому, ибо издательства все еще остаются «терра инкогнита» и по-прежнему они недоступны для гласности.

Писатель целиком и полностью зависит не от читателей – для которых он ведь в сущности только и работает, – а именно от издательств, то есть от работников редакционно-издательского аппарата и рецензентов. Как удачно выразилась однажды «Литературная газета»: «Путь к сердцу читателя лежит через Издательство»… Но так как ни гласности, ни контролю читателей издательства не подвластны, то положение писателя становится несколько своеобразным: он поневоле склоняется сплошь да рядом к тому, что работать нужно не на читателя, а на Издательство. Ясно, что ни к чему хорошему это привести не может, ибо сколько существует литература – истинная литература, а не конъюнктурные поделки, – писатели работают именно на читателя. То есть на народ, а не на тех конкретных людей, которые в данный момент занимают посты в издательстве.

Все это мысли не новые. О них неоднократно говорили. Противоестественное положение пытались исправить. Насущными и необходимыми, продиктованными, как это говорится, самой жизнью, были Постановления ЦК КПСС – «О литературно-художественной критике», «О работе с творческой молодежью», «О связи литературно-художественных журналов с практикой коммунистического строительства». Было проведено много перестроек в издательствах, в некоторых журналах. На Пленумах и совещаниях в самих писательских организациях говорилось и говорится обо всем этом и сейчас. Большое это беспокойство и большая работа не могли, разумеется, пройти даром. Есть определенные и несомненные успехи.

Но можно ли, положа руку на сердце, сказать, что дела у нас теперь обстоят безоблачно и благополучно?

Разумеется, я не берусь делать категорические и безапелляционные заявления. Слишком много людей обеспокоено этим и заинтересовано в лучшем положении вещей. Однако, думаю, будет вполне оправдано, если я – в интересах нашего общего дела – поделюсь кое-каким своим опытом взаимоотношений с издательствами, ибо это именно то, за что я могу ручаться и что известно мне, так сказать, «из первых рук».

2

Не буду подробно вспоминать историю появления моей первой книги – «Листья», – вышедшей в 1974 г. в издательстве «Советская Россия». Хотя скажу все-таки, что вошедшие в эту книжку рассказы и повести были написаны не позднее, чем ЗА ВОСЕМЬ ЛЕТ до появления книги. То есть ВОСЕМЬ лет странствовали по редакциям журналов и издательств ГОТОВЫЕ рассказы и повести и везде (кроме журнала «Новый мир», где в № 9 за 1965 год был опубликован рассказ «Подкидыш») получали отказ. Хотя ИМЕННО ОНИ, опубликованные наконец, получили много положительных откликов в прессе и стали причиной внеочередного приема их автора в Союз Писателей СССР (об этом даже писала «Литературная газета» – 13 октября 1976 г.). И только благодаря этой единственной небольшой книжке (11 п.л.) мне даже доверили выступить на упомянутом Пленуме Правления МО СП РСФСР в марте 1977 г.

Но что же дальше?

За восемь лет, прошедших со времени написания рассказов и повестей, которые были опубликованы в «Листьях», я, разумеется, продолжал работать как писатель. Продолжаю работать и после выхода своей первой книги. Как-никак с 1966-го года – времени написания последней из повестей, вошедших в «Листья», прошло уже ШЕСТНАДЦАТЬ ЛЕТ.

Кое-что из написанного удалось опубликовать в журналах. Естественно было бы, кажется, появиться и второму сборнику повестей и рассказов. Но…

Моя первая попытка издать сборник в издательстве «Советский писатель» состоялась в 1977-м году. Я предложил Издательству рукопись объемом 26 авторских листов, состоящую целиком из новых, не вошедших в первую книгу, рассказов и повестей. И получил отказ, причем вместе с коротеньким Редакторским заключением (0,5 стр. на машинке) была прислана только одна рецензия.

В декабре 1979 года я вновь собрал рукописи и представил в издательство «Советский писатель» новый вариант сборника объемом 25 а.л., причем некоторые из представленных рассказов были опубликованы в центральных журналах. И вновь я получил отказ, хотя на этот раз вместе с редакторским заключением было прислано две рецензии.

Наконец, – в третий раз – я собрал рукописи (25 а.л.) в новом варианте и отнес в отдел прозы издательства «Советский писатель» в июле 1981 года.

И, кроме того, еще один сборник, поменьше (17 а.л.) предложил в издательство «Молодая гвардия».

Процент опубликованных в периодике рассказов и повестей был теперь гораздо выше – почти все рассказы, отданные в «Молодую гвардию», были напечатаны в центральных журналах.

В середине 1982 года я получил сразу два отказа, из обоих издательств.

«Молодая гвардия», продержав рукопись БОЛЬШЕ ГОДА, вернула ее мне даже БЕЗ РЕЦЕНЗИЙ, с одним только редакторским заключением.

Один из рецензентов издательства «Советский писатель» рекомендовал мою рукопись для издания, однако это никак не повлияло на резко отрицательное Редакторское заключение, написанное редактором Е.Скандовой, которая целиком солидаризировалась со вторым рецензентом, Г.Айдиновым.

Если мыслить обыкновенными житейскими категориями, то, испытав ЧЕТЫРЕ отказа в течение ШЕСТИ ЛЕТ, можно было бы, наверное, поставить на себе крест как на писателе, ибо какой же смысл соваться со своими творениями в солидные государственные учреждения, если они так спокойно и неизменно дают тебе от ворот поворот, да еще и пишут в рецензиях и редакторских заключениях такое, что ты видишь: твоя боль, твои мысли, твои самые лучшие побуждения до рецензентов и редакторов не дошли, а значит, видимо, они не дойдут и до читателя, а потому какой же смысл…

Но тут-то и возникло у меня первое сомнение.

Во-первых, я хорошо помнил, что ТОЧНО ТАК ЖЕ воспринимались ДО ОПУБЛИКОВАНИЯ все те вещи, которые вошли в первую книгу «Листья». И СОВСЕМ ИНАЧЕ они стали восприниматься ПОСЛЕ ОПУБЛИКОВАНИЯ в книге.

Восемь лет я точно так же глотал непонимание и неприятие, а потом ЗА ТЕ ЖЕ САМЫЕ рассказы и повести меня приняли в Союз, причем даже вне очереди. А главное – появились рецензии, в которых рассказы и повести были, наконец, оценены ПО СУЩЕСТВУ, и я наконец-то почувствовал себя как писатель ПОНЯТЫМ.

Хотя, конечно же, появись те самые вещи, которые были опубликованы в «Листьях», раньше – тогда, когда они были написаны (середина 60-х годов), – они имели бы гораздо больший резонанс и принесли бы, как мне кажется, больше пользы, ибо гражданственность, за которую мой сборник хвалили, всегда соотносится со временем. И хотя проблемы, которые я поднимал в «Листьях», не потеряли своей актуальности и сейчас, однако ясно же, что произведение, написанное на социальную тему, имеет максимальную остроту и актуальность именно в определенное время.

Пришлось мне, правда, вспомнить и то, что ведь и первая книжка вышла у меня в сущности совершенно случайно – потому только, что на «Семинаре молодых писателей Москвы», куда направил меня по давней памяти (1965 года!) журнал «Новый мир», одним из руководителей семинара оказался Юрий Трифонов. Он-то и рекомендовал меня по одной из повестей («Путешествие» – та самая, которая была напечатана в «Листьях» лишь частично, но составила теперь ядро сборника отданного в «Молодую гвардию») в издательство «Советская Россия», где и вышла, благодаря ему, Юрию Трифонову, первая моя книжка.

Но ведь книжка-то эта получила полное и многократное одобрение, почему же теперь-то картина ТА ЖЕ? Меня приняли в Союз Писателей, меня называли даже «перспективнейшим» (так выразился Ф.Ф.Кузнецов на Пленуме Правления в 1977 году, так же было и напечатано в «Литературной газете»…). Более того: многие рассказы, как я уже говорил, были даже опубликованы в центральных наших журналах («Октябрь», «Юность», «Дружба народов» и др.) и тоже получили одобрение в прессе… Так в чем же дело? Почему же отказ следует за отказом? Ведь со дня выхода первой книжки прошло уже восемь – опять ВОСЕМЬ! – лет…

Вновь и вновь самым внимательным образом читал я последние рецензии и редакторские заключения. И, наконец, возникло у меня второе сомнение.

Дело в том, что в последний вариант сборника, отданного в «Советский писатель», я включил несколько вещей, получивших особенно широкий резонанс в прессе. Они, собственно, входили в сборник «Листья». Именно благодаря им – и только им! – я и стал членом Союза Писателей.

И вот отзывы рецензентов и редакторов ИМЕННО ОБ ЭТИХ вещах были настолько нелестными для меня, настолько удручающими и они настолько РАСХОДИЛИСЬ с тем, что писала о них центральная пресса, что сомнение, которое возникло у меня, было весьма серьезным.

Судите сами.

3

Рассказ «Подкидыш», включенный мною в сборник, представленный в «Советский писатель», был впервые опубликован, как я уже говорил, в журнале «Новый мир», когда главным редактором его был А.Т.Твардовский – № 9 за 1965 год.

С тех пор «Подкидыш» много раз положительно упоминался в прессе.

О нем писал и сам журнал «Новый мир» (статья В.Гейдеко «Горизонты молодой прозы»), и газета «Комсомольская правда», и «Литературная газета», и журналы «Литературное обозрение», «Смена», «Октябрь», и газета «Литературная Россия». Он положительно упоминался в специальных работах, посвященных теме рабочего класса в советской литературе. Писатели и критики – Вл.Гусев, Г.Баженов, В.Гейдеко, В.Оскоцкий, Л.Полухина, Д.Нагаев, Б.Можаев, Ф.Кузнецов и другие – упоминали о нем в разных органах прессы, а некоторые и неоднократно.

Юрий Трифонов в предисловии к сборнику «Листья» назвал этот рассказ «образцовым на тему столь же важную, сколь и невероятно трудную – тему рабочего класса» (см. сборник «Листья», стр.3).

Писатель и критик Владимир Гусев в статье «Надежность поиска», посвященной критическому разбору моей книги «Листья»:

«…в его повествовании и особенно именно в «Подкидыше», много прямой теплоты, человечности, задушевности; груда железа – старый мотор – воспринимается сквозь призму мягкого человеческого сердца. Рассказ трогает»… (журнал «Литературное обозрение» № 12, 1974 г., стр.30).

Борис Можаев в статье «Запах мяты и хлеб насущный» так же подвергает книгу подробному и доброжелательному критическому разбору. С сокращениями привожу место, где он говорит о рассказе «Подкидыш»:

«Мне нравится этот рассказ. В нем ярко и точно написана заводская среда – не только шум и грохот моторов, скрежет конвейера, запах подгоревшего масла, теплые и упругие волны нагретого работой воздуха, но и те короткие общения между мастеровыми за конвейером или в курилке – эти полуфразы, полужесты, сразу выражающие смысл и желание каждого, эти шутки, шлепки мокрых ковриков и мочалок в душевой, эти перебрехивания за «козлом» во дворе, стреляние целковых и трешек, выпивка после работы, душевные откровения в забегаловке у инвалида-сапожника, домашняя маета и неполадки с женами… Все это написано умело, рукой уверенной и, главное, правдиво до последней степени… Эта, казалось бы, непонятная радость, это чувство бескорыстной симпатии к мотору-«подкидышу» и есть та рабочая совесть, которая движет поступками истинно мастерового человека. Она, эта совесть, в столкновении с производственными и бытовыми неполадками и заставляет Фрола Федоровича поступать так, а не иначе, она и есть внутренний стержень конфликта. Пока жива эта совесть, прочно стоит на земле человек. И мы, ощутив эту жизнь, всю, как она есть, можем не только скорбеть, но и радоваться, потому что знаем: при всех неурядицах бок о бок с нами живет и трудится рабочий человек Фрол Федорович, трудится не из корысти, не за страх, а за совесть… Нас волнует встреча с произведением искусства, наполненным живым и достоверным описанием наших современников, близких и понятных нам по их жизни…» (журнал «Литературное обозрение» № 7, 1976, стр. 11).

Феликс Кузнецов в докладе на Пленуме Правления Московской писательской организации, опубликованном затем в «Литературной газете» под названием «Гражданственность позиции», а также в книге «Живой источник»:

«…Тот же (гражданский, судя по контексту статьи, – Ю.А.) пафос – и в рассказе «Подкидыш» Юрия Аракчеева, который Юрию Трифонову показался, как он пишет в предисловии к книге, «образцовым на тему столь же важную, сколь и невероятно трудную для воплощения – тему рабочего класса» («Литературная газета» от 23 марта 1977 года, а также книга «Живой источник», стр. 151).

Но что же пишут о «Подкидыше» рецензенты и редактор издательства «Советский писатель»?

А вот что.

«Рассказ – как рассказ. Дни из жизни обычного «работяги», доброго по своей сути, порядочного человека, хорошего товарища и ужасно одинокого в этой серой жизни, где властвуют формализм и показуха (смотри митинг в конце рассказа, где принимаются социалистические обязательства)» – такова оценка «Подкидыша» одним из рецензентов, Г.Айдиновым (стр. 3 рецензии). И это – все, если не считать коротенького и столь же унылого «пересказа фабулы» да еще одного упоминания, где рассказ «Подкидыш» квалифицируется рецензентом как «сугубо газетный очерк» (стр.1).

А вот из Редакторского заключения Е.Скандовой:

«Рассказы в сборнике не спасают положения. Рабочий Фрол из «Подкидыша», взявшийся за доделку брошенного двигателя, наделен отрицательными чертами: бывший фронтовик, он «соображает на двоих», напропалую курит, «забивает козла», ссорится с женой. Его совершенно не интересует митинг, видимо, антивоенный. Наверное, автор хотел показать, что даже у неразвитого рабочего может появиться увлечение, но цель эта не достигнута» (стр. 5 Редакторского заключения).

И это – тоже все, что досталось рассказу «Подкидыш». Сначала я даже не поверил своим глазам. Неужели редактор самого престижного нашего издательства увидел в рассказе и образе Фрола только это: «напропалую курит» и «забивает козла»? Увы, ничего другого в Редакторском заключении не было. Приведенные строчки – все, что сказано Е.Скандовой о рассказе «Подкидыш».

Но может быть столь печальную оценку Е.Скандовой и Г.Айдинова получил только рассказ «Подкидыш», только именно к нему отнеслись рецензент и редактор так невнимательно и, не разобравшись, тотчас отвергли его?

4

О повести «Переполох», также включенной мною в сборник, рецензент и редактор написали следующее:

Рецензент Г.Айдинов:

«…Особенно противоречит правде жизни поведение ее (комиссии – Ю.А.) председателя, старого партийца, персонального пенсионера Нестеренко. Он ни от кого не зависит, никто ему уже теперь соли на хвост не насыпет, зачем же ему топтать свою совесть старого коммуниста, зачем выступать в роли прислужника разным делягам и высокопоставленным чиновникам?

Вызывает удивление и другое. Несколько лет подряд у всех на глазах, в СУ-17 орудовали наглые жулики, занимавшиеся приписками, очковтирательством, самопремированием, плевали на качество работ и все эти несколько лет неизменно, из квартала в квартал… получали Красное знамя. И, если бы не анонимка, вполне вероятно, с горечью подсказывает автор, и продолжалось бы все в том же духе. Да и концовка не слишком обнадеживает, в протоколе заседания ревизионной комиссии сказано лишь, что ее председатель – Нестеренко – должен представить «подробный и полный отчет с тем, чтобы обсудить его на ближайшем заседании бюро».

Нет, переполох, по всей видимости, ничего не изменит. В таких условиях ловчилы своих друзей в обиду не дадут. Вот к какому выводу подводит нас автор. Есть, конечно, в этом прекрасном и яростном мире и хорошие люди, но где им бороться против нахрапистых и всесильных деятелей, поставленных на руководящие посты («Нет страшнее беды, нежели маленький человек на большом посту», как гласит французская поговорка)». (стр.5).

Редактор Е.Скандова:

«…Конечно, тема борьбы с очковтирательством важна, но не менее важно, как она решается. Вот состав комиссии: председатель – персональный пенсионер, старый партиец, бывший начальник участка Нестеренко, члены – участник войны, а ныне инспектор-неудачник Нефедов, главный инженер параллельного управления Гец, бухгалтер Сыпчук, видимо инженер Старицын и участник «Прожектора» студент Успенский. Как видим, все достойные, уважаемые люди, но ни один из них не выступил нелицеприятно по делу стройуправления. Ведь нельзя же считать принципиальным вымученное выступление Нефедова в конце повести! А на протяжении всего действия он и Нестеренко идут на поводу у Хазарова, остальным вроде бы все безразлично. Неоднократно упоминается бюро (?), инкогнито Мазаев, много непонятного в соподчинении персонажей.

В повести нет ни одного положительного героя…, и нет уверенности, что очковтиратели будут разоблачены». (стр.2)

Это все, что досталось «Переполоху».

Что может вынести из таких отзывов о своем детище писатель? Наверное, только одно: повесть бездарна, безыдейна, никому не нужна, грешит «очернительством» и вредна. Как и рассказ «Подкидыш». И ничего больше не остается, как бросить это безнадежное дело – писательство. ИМЕННО ЭТО, видимо, и выносят из подобных «рецензий» и «заключений» те, кому не удалось опубликовать свои вещи – то есть те самые «молодые», к которым и проявил заботу Центральный Комитет КПСС, принимавший Постановление «О работе с молодыми» в 1976 году. Жаль только, что и рецензия, и заключение написаны не ДО Постановления, а ПОСЛЕ него, много после – в 1981-м (рецензия) и в 1982-м (редзаключение). Значит, как это ни грустно признавать, не очень-то оно повлияло на некоторых товарищей. Значит, положение «молодых» не очень-то сладко еще и сейчас…

Наверное – повторюсь, – такой же печальный вывод сделал бы для себя и я. Но только дело-то в том, что повесть «Переполох», как и рассказ «Подкидыш», тоже БЫЛА ОПУБЛИКОВАНА и тоже получила кое-какие оценки в прессе.

Не буду перечислять все, их достаточно много. Приведу только три.

Владимир Гусев:

«…Большая повесть «Переполох» по-своему интересна, откровенно социальна, проблемна; взаимоотношения характеров тут выявлены четко (порой даже слишком), сюжет крут и прям… Проблемная, чисто содержательная сторона произведений Аракчеева ясна: они основательны, круто социальны, гуманистичны, в них много душевной меткости и умной, простой улыбки…» («Литературное обозрение» № 12, 1974 г., стр.31).

Борис Можаев:

«Самая крупная вещь сборника – повесть «Переполох», чем-то напоминающая кинофильм «Премия». Правда, появилась она на год раньше «Премии». И «Переполох», и «Премия» построены на одном и том же конфликте…

В «Переполохе» для расследования назначается специальная комиссия; в «Премии» роль этой комиссии взял на себя партком. Как здесь, так и там выясняется, что премии начислялись незаконно. Но развитие конфликта в этих разных вещах идет по-разному…

…В «Переполохе» Юрию Аракчееву удается решить чуть ли не самую трудную задачу – создать групповой портрет, философски целостный и чрезвычайно оригинальный в отдельных гранях своих.

Решающую роль сыграла здесь точно продуманная и сработанная механика подлинных конфликтов». («Литературное обозрение» № 7, 1976, стр.11-12, приведено с сокращениями).

Феликс Кузнецов:

«…Эту повесть Борис Можаев в статье «Запах мяты и хлеб насущный» справедливо соотнес с кинофильмом «Премия» – и повесть, и фильм построены на одном и том же конфликте: строительное управление (или трест) получает премии за перевыполнение плана, а план занижен или попросту не выполнен. И хотя развитие конфликта в повести идет несколько иным путем, повесть воспитывает, формирует у читателя чувства гражданские, общественную активность, социальную ответственность.

Если повесть «Переполох» соотносится с кинофильмом «Премия», а по художественному уровню (здесь я согласен с Можаевым) превосходит его…» (далее речь идет о романе Юрия Скопа «Техника безопасности» – Ю.А.). («Литературная газета» от 23 марта 1977 года и книга «Живой источник»).

Были еще – аналогичные этим – упоминания в прессе о повести «Переполох». Она, кстати, переведена на эстонский язык и вышла отдельным изданием в серии «Лооминг» в 1980 году.

Итак, кто же прав в оценке этой повести, как и в оценке рассказа «Подкидыш»? Г.Айдинов и Е.Скандова, с одной стороны, или Вл.Гусев, Б.Можаев, Ф.Кузнецов, Ю.Трифонов и другие рецензенты в центральной прессе, с другой?

И – учитывая столь странные расхождения – можно ли с достаточным уважением относиться к оценке рецензентом и редактором издательства «Советский писатель» других повестей и рассказов сборника?

Кстати, расхождения на этом не кончаются. Они – и в оценке Г.Айдиновым и Е.Скандовой, с одной стороны, и уже упомянутыми писателями и критиками, с другой – еще одного рассказа, «Праздник». Этот рассказ, кстати, переведен на чешский язык и напечатан в журнале «Светова литература», издаваемым издательством «Одеон» (№ 4, 1981).

Та же картина и с рассказами «Сверкающая гора окуней», «Зимняя фантазия», «Запах берез», «Бегство», «Бабочка», которые были опубликованы в журналах: «Юность», «Октябрь», «Дружба народов», а рассказ «Сверкающая гора окуней» еще и в сборнике «Рассказ-77». Рассказы же «Бегство» и «Бабочка» переведены на чешский язык и напечатаны в журнале «Советская литература», выходящем в Чехословакии (№ 6, 1979 г). И все они тоже получили положительные оценки в прессе (статья Р.Киреева в «Октябре» № 6, 1981, рецензия А.Василенко в «Литературном обозрении» № 8, 1982, книжка М.Синельникова «Проза-1978» и т.д.).

Но ни от Г.Айдинова, ни от Е.Скандовой не досталось и доброго слова в адрес этих рассказов, они по сути тоже квалифицированы как никудышные.

5

Рецензия Г.Айдинова написана на 14 страницах. Разумеется, я читал ее самым внимательным образом. Ведь это – отзыв рецензента самого престижного из наших издательств. Оценка моего многолетнего труда. Сам Г.Айдинов пишет на странице 2:

«Чтобы не быть голословным перескажу фабулу всех рассказов и повестей. А комментарии к ним постараюсь сжать до возможного предела. Понимаю, что и при этих условиях рецензия, очевидно, получится достаточно пространной. Но речь идет об отклонении сложной весьма объемной рукописи (24 печатных листа), которая является итогом многолетнего труда писателя и свои выводы рецензент обязан подкрепить самым тщательным образом» (в неприкосновенности сохраняю как стиль, так и пунктуацию рецензента – Ю.А.).

Сколько я ни изучал рецензию, я, право же, не нашел никакого подкрепления «самым тщательным образом». Из 14-ти страниц ровно 12 занято именно «пересказом фабулы», а уровень этого пересказа именно таков, как я уже цитировал. Приведу еще только один пример.

Повесть «Высшая мера», включенная в сборник, пока нигде не опубликована. Речь в ней идет об очень длительном и чрезвычайно интересном судебном процессе, длившемся в течение нескольких лет и закончившемся ПОБЕДОЙ СПРАВЕДЛИВОСТИ. Благородную роль в этом деле сыграла, в частности, редакция «Литературной газеты». Все в повести документально. Чем заинтересовал меня этот долгий и весьма драматичный судебный процесс? Да тем именно, что он выявил не только темные, но и СВЕТЛЫЕ стороны человеческой личности. Герои повести – я имею в виду, разумеется, «положительных» – это настоящие герои нашего времени, которые боролись не с придуманными, а истинными трудностями. Какой смысл в искусственном «облегчении» ситуации? По-моему, никакого! И я старался быть объективным и правдивым в изображении, ничего не смягчая и не уходя от естественной остроты жизни. Какова главная мысль повести? Думаю, она выражена в самой же рукописи буквально. А именно – в «Послесловии автора»:

«Так закончилось это действительно сложное дело – Дело Кузьменкина, приговоренного на Первом процессе к высшей, исключительной мере наказания. Дело, известное многим в судебной системе Советского Союза, ставшее пробным камнем для людей, так или иначе причастных к нему; дело, требовавшее от всех участников внимательности, ответственности, компетентности, человечности. Трудной и долгой была борьба, но окончилась победой тех, кто обладал поистине высшей мерой перечисленных качеств. Это – в который раз уже! – доказывает: добро побеждает зло, но конечно в том случае, если добро не пасует раньше времени, если оно упорно и активно».

Уверен: любой беспристрастный суд подтвердит, что ВСЕ СОДЕРЖАНИЕ повести СООТВЕТСТВУЕТ этому «авторскому заключению». И как писатель, как гражданин своей страны я глубочайшим образом убежден: воспитывать нужно только на правдивых, не облегченных примерах. Смягчая ситуацию, хоть в какой-то степени допуская в свои сочинения ложь, мы оказываем плохую услугу читателям. Эта повесть, кстати, читалась в Верховном Суде СССР: с ней ознакомился бывший тогда Заместителем Председателя Верховного Суда Н.Банников, а также член Военной Коллегии Верховного Суда В.Треплин. Оба они внесли свои замечания, которые я учел в окончательном варианте, и оба дали в целом положительную оценку повести.

Как же оценил и «квалифицировал» эту повесть рецензент Г.Айдинов?

Пересказав «фабулу» на полутора страницах, он подытоживает:

«Может такое быть? Всякое случается. Но надо ли во всей неблаговидности показывать подобную «взаимовыручку» национальных судебно-следственных работников, их аморальный облик и профессиональную несостоятельность? Нужно ли подвергать сомнению незыблемые принципы, свойственные советскому законодательству, советскому праву, советскому суду?» (стр. 7).

Таков «приговор» рецензента повести «Высшая мера».

К слову: одним из самых ПОЛОЖИТЕЛЬНЫХ героев повести является как раз представитель «национальных судебно-следственных работников» – туркмен Гылыч Атдаков, – а еще одним положительным – тоже туркмен Сапаргельды Аннасахатов… Еще положительные – судебный заседатель в Туркмении В.Касыев, следователь В.Багдасаров, зампред Верховного суда Н.Банников, член Военной Коллегии В.Треплин, адвокат Р.Беднорц и т.д.

Да и вся история – повторяю – закончилась победой справедливости. Так где же рецензент нашел сомнения в «незыблемых принципах»? Сам я так и не понял, а рецензент именно этого – главного! – не пояснил.

Так неужели приведенные слова рецензента Г.Айдинова – это и есть «подкрепление самым тщательным образом»?

Редакторское заключение Е.Скандовой занимает 5 с половиной страниц на машинке. Почти 5 из них – это тоже пересказ (на этот раз «сюжета»), подобный тому, какой я уже процитировал («Подкидыш», «Переполох»). Заканчивается Редакторское заключение так:

«У меня создалось впечатление, что Ю.Аракчеев, представляя сборник, вовсе не рассчитывал на его прочтение другими людьми: так пишут только для себя» (стр. 6).

Что это значит? Я долго ломал голову, но так и не понял. Что значит «только для себя»? И «Подкидыш», «Переполох», «Праздник», «Сверкающая гора окуней» и другие ОПУБЛИКОВАННЫЕ в сотнях тысяч, миллионах экземпляров – это что «только для себя»? Ничего не понятно.

И еще по одному поводу мне пришлось ломать голову. Уделив в этом письме столь пристальное внимание Г.Айдинову и Е.Скандовой, я совсем ничего не сказал о второй рецензии, написанной членом Правления издательства «Советский писатель» В.Сытиным. Как я уже упоминал, В.Сытин, хотя и с оговорками, но все же РЕКОМЕНДОВАЛ сборник издательству, что, правда, никак не повлияло на отрицательное редакторское заключение Е.Скандовой. Вот как заканчивается рецензия В.Сытина:

«Остальные основные произведения при условии, конечно, если автор еще приложит к ним руку, проведет над ними известную работу, чтобы прояснить высказанные выше сомнения по содержанию, я думаю, можно публиковать и я рекомендую их издательству».

Хотя в целом рецензия В.Сытина все же не совсем удовлетворила меня (разбор «Подкидыша», «Праздника», повести «Переполох» и некоторых других, уже упомянутых рассказов не слишком отличается от разбора Г.Айдинова и Е.Скандовой), однако написана она с позиций доброжелательных:

«Я надеюсь, что Юрий Аракчеев не примет мои замечания «в штыки» и тем более не воспримет их, как директивы. Они лишь советы, данные на основе полного доброжелательства автору, но и требовательности к нему» (стр. 12).

Хотя, повторяю, не во всем я могу согласиться с рецензентом В.Сытиным, однако его советы и пожелания я, конечно же, принимаю к сведению с благодарностью и, разумеется, их учту, но все же и в связи с этой рецензией мне пришлось поломать голову.

И вот по какому поводу. На странице 6-й я прочитал: «После «Высшей меры» в сборнике автор поставил рассказ «Праздник». Он был опубликован в сборнике «Листья» в Одессе».

В Одессе? Откуда взялась Одесса? Сборник «Листья» вышел в издательстве «Советская Россия», о чем я честно информировал издательство «Советский писатель» в заявке. В Одессе же, этом прекрасном южном городе, у меня как будто бы ничего не было опубликовано…

И наконец я понял. Рассказ «Праздник» я сопроводил сообщением, что он, в частности, издан в чешском журнале в издательстве «Одеон». Так неужели?… Неужели «Одеон» перепутали с «Одессой»?… Похоже, что именно так.

Да, внимательно же читают рецензенты рукопись…

А ведь они читали рукопись как-никак члена Союза Писателей. Г.Айдинов в начале своей рецензии даже назвал меня «одним из заметных представителей плеяды молодых прозаиков, что явились в нашу литературу в 60-х и 70-х годах». Очевидно, это и «обязывало» рецензента «подкрепить самым тщательным образом» свои выводы.

Остается только гадать, КАК «подкрепляются выводы» и КАК вообще оцениваются рукописи не членов Союза Писателей и не «заметных представителей»…

6

Каков же вывод?

Не буду столь же подробно разбирать остальные три отказа (два из «Советского писателя» и один из «Молодой гвардии»), скажу только, что они по существу мало отличаются от уже разобранных. Как автору посланных и отвергнутых рукописей они не дают мне практически ничего и вовсе не потому только, что рукописи не приняты к публикации. А потому, что нет в них серьезной попытки ПОНЯТЬ автора и если судить его, то судить именно по той шкале, какую сам автор для себя наметил. Пусть суд будет строгим, но он ДОЛЖЕН быть СПРАВЕДЛИВЫМ. Читая же присланные рецензии и редакторские заключения, как правило, испытываешь странное чувство: рецензенты и редакторы пишут как будто бы не о твоих произведениях. Ты пишешь об одном, а они – о другом. Ощущение такое, что у них есть некая «сверхзадача»: во что бы то ни стало рукопись отклонить. А каким образом – это уже не столь и важно.

И вот я задаюсь простым и очень серьезным вопросом: ЧТО ЖЕ ДЕЛАТЬ?

Конечно, есть, наверное, смысл в том, чтобы собрать в очередной – пятый – раз и опять нести в издательство рукопись. Но где гарантия, что рукописи не попадут в руки рецензентов и редактора, подобных Г.Айдинову и Е.Скандовой? Почему в пятый раз будет не так, как в предыдущие четыре?

Но даже если мне сказочно повезет, и рецензенты и редактор на этот раз окажутся другими, согласными не с Г.Айдиновым и Е.Скандовой, а с В.Гусевым, Б.Можаевым, Ю.Трифоновым, Ф.Кузнецовым – то и тогда В ЛУЧШЕМ СЛУЧАЕ пройдет еще года 3-4 прежде, чем мой второй сборник повестей и рассказов увидит свет.

Сейчас конец 1982-го года. Первая книга вышла в 1974-м… Неужели лучшее, на что можно рассчитывать – это 10-12 лет между книгами, при том, что произведения УЖЕ НАПИСАНЫ?

Я уже не говорю о том, что «жизнь дается человеку всего один раз», речь даже не о жизни, не о непосредственных ее утехах. Речь о другом. О РАБОТЕ. Писателю необходимо видеть свои произведения в печати, необходимо проверять их читателями – и именно таким путем совершенствоваться. Не рецензенты же, подобные Г.Айдинову, и не редакторы, подобные Е.Скандовой, могут помочь писателю в главном – в его работе!

Только видя свои произведения опубликованными ПРИ ЖИЗНИ, может писатель по-настоящему расти. Опубликованное после смерти тоже, конечно, может в конце концов сыграть свою роль, но неужели стоит приветствовать ТАКОЕ положение вещей?

Разве не должна быть литература подлинным ОТРАЖЕНИЕМ ЖИЗНИ? Разве – хотя бы только поэтому! – не должны вызывать тревогу факты, которые я привел в этом письме?

Абсолютно уверен: они не единичны. Я вовсе не считаю их присущими только моей личной судьбе.

7

В том-то и дело. Я именно не считаю, что смешная и печальная история эта, граничащая с анекдотом, есть факт только моей биографии. Убежден: то, что я рассказал, не есть превратности только моей судьбы. Увы, лишь то, что в рукописи, отданной в уважаемое издательство, оказались рассказы и повести, уже оцененные критикой (с которой, очевидно, или не были знакомы уважаемый рецензент и уважаемая редактор, или не согласны с ней принципиально) – лишь этот случайный факт позволил наглядно СОПОСТАВИТЬ уровень компетентности издательских работников с уровнем современной советской критической мысли. Я мог бы исписать очень много страниц, цитируя совершенно невнятные, полуграмотные – БЕЗОТВЕТСТВЕННЫЕ рецензии, которыми полон мой письменный стол – точно так же, как и столы очень многих наших писателей (особенно «молодых»). Некрасивая и – повторяю – БЕЗОТВЕТСТВЕННАЯ эта игра ведется, увы, лишь в одни ворота. Ведь – «путь к сердцу читателя лежит через Издательство»… Но если писатель, вещи которого опубликованы, как и рецензенты в прессе и критики, чьи рецензии тоже опубликованы, ответственны перед читателями, то так называемые «внутренние» рецензенты и сами редакторы, пишущие редакционные заключения, фактически не ответственны ни перед кем – и уж во всяком случае они не отвечают перед читателями. Поэтому я и называю эту «игру» БЕЗОТВЕТСТВЕННОЙ.

Конечно, я не собираюсь «очернять» все. Разумеется, есть очень хорошие рецензенты и прекрасные редакторы в наших издательствах (жаль только, что как-то не принято их поощрять!). И, конечно же, работа их нелегка, потому что присылается в издательство много бездарных, графоманских сочинений. Но парадокс в том, что именно они-то, графоманские, очень часто как раз и получают положительные отзывы, если, во-первых, отвечают нужной издательству ТЕМЕ, во-вторых, подходят под РУБРИКУ, в-третьих, достаточно БЕЗЗУБЫ. В том-то и дело!

Думаю, не только мне, но и вам – тем, кто читает это письмо, – ясно, ПОЧЕМУ Г.Айдинов и Е.Скандова так упорно не замечали в разобранных рассказах и повести того, что так подробно и художественно пересказал Б.Можаев и что оценено было и другими, весьма уважаемыми мною писателями и критиками. Социальность, острота проблематики, гражданственность позиции по большому счету (а не по принципу «напропалую курит» и «ссорится с женой») – вот что является «камнем преткновения», пугает, очевидно, уважаемых рецензентов и редакторов. «Как бы чего не вышло!» – вот главный их принцип, а потому достаточно лишь «пересказать фабулу», по-своему, конечно, и побыстрее отвергнуть то, что, по их мнению, «посягает на незыблемые принципы». Как бы чего не вышло…

Хороша же «гражданственность позиции» таких редакторов и рецензентов! Тут и действительно легко «Одеон» с Одессой перепутать…

Но что же все-таки делать?

Думаю, не будет слишком самонадеянным, если я поделюсь кое-какими мыслями на этот счет…»

Далее в письме, как уже сказано, шел еще один пункт – конструктивный. Я разбирал вопрос «планирования» художественных произведений, считая невозможным запланировать появление шедевра. И называя совершенно противоестественной практику, когда ГОТОВЫЕ и достойные произведения годами ждут публикации в то время, как редакторы с какой-то странной целью усиленно пытаются «довести до кондиции» графоманские поделки. Высказывал свои дельные КОНСТРУКТИВНЫЕ соображения на этот счет…

И вот самая концовка:

«…Издательства все еще остаются «терра инкогнита». То, что делается в издательствах, по сути закрыто от посторонних глаз, даже от писательских – хотя можно ли назвать писателей «посторонними»? Работа редакторов и рецензентов, как правило, гласности и критике неподвластна. А почему? Ведь всем известно, что «спящий разум рождает чудовищ». Именно в тишине, покое, когда все шито-крыто, рождаются злоупотребления всякого рода. Только гласность может «исправить нравы». «Угрызения совести начинаются там, где кончается безнаказанность» – как сказал Гельвеций. Только в условиях «шито-крыто» и «не выносите сор из избы» могут процветать безответственные рецензенты, редакторы. И писатели.

Лично я не боюсь огласки. Готов отвечать своими произведениями, своей работой. И уверен: то же может сказать каждый писатель да и вообще каждый человек, относящийся к своей работе добросовестно. Так вот пусть точно так же отвечают за свою работу и рецензенты, и редакторы.

Но для этого и нужна ГЛАСНОСТЬ.

И именно поэтому я прошу ОПУБЛИКОВАТЬ это письмо»…

Видите, я не лез в «диссиденты». Мне не нужны были конфликты, мне нужна была элементарная возможность заниматься своим делом! Элементарная справедливость – соответствующая тем декларациям, которые постоянно исходили от «властьимущих». И я хотел быть честным. И того же хотел от них.

И вот теперь, читая забытое это послание, как чужое, думаю: ведь серьезные вещи сказаны и по делу, и нет в письме никакой «антисоветчины», никакого «диссидентства»!

Но как же я был наивен! При всех своих мытарствах, я все же в какой-то степени верил в некоторых наших «руководителей» и думал, что они все же исповедуют в какой-то мере идеи советские, о которых порой так прочувствованно вещают. Некоторые – может быть. Но большинство, увы, ВСЕГДА думали только о своем личном благополучии! И о том, чтобы угодить своему начальству. НИКОГДА не отказывались они от малейшей возможности улучшить свое материальное положение. Именно СВОЕ. Для них всегда было: «Ад – это другие» – так сформулировал их идеологию французский писатель Жан-Поль Сартр.

О литературе если кто и думал у нас, то такие, как А.Т.Твардовский, Юрий Трифонов, А.И.Солженицын, Иван Ефремов («Час быка», «Лезвие бритвы», «Таис Афинская»), Юрий Нагибин, Явдат Ильясов («Заклинатель змей»), Чингиз Айтматов, ну, еще десяток-другой писателей из тех ДЕСЯТИ ТЫСЯЧ, что составляли численность Союза Советских Писателей. О функционерах партийных высокого уровня, естественно, не приходится и говорить. Литература для подавляющего большинства не только начальников, но и многих «писателей» стала не более как дойная корова, которая дает «материальные блага».

(Что ж удивляться тому положению, в котором мы все оказались теперь, в начале Третьего тысячелетия. У власти ведь ТЕ ЖЕ, а то и хуже, а настоящих писателей почти не осталось…)

Ну, в общем первый машинописный экземпляр Письма я принес в Правление Московского отделения Союза Писателей и отдал его Первому секретарю, Ф.Кузнецову. Для начала.

Реакция была вполне понятная: Феликс Феодосьевич меня убедительно попросил больше никуда письмо не посылать и заверил, что сам передаст, куда надо, примет меры и т.д. Естественно, я в это не очень-то верил, но он предложил мне немедленно отнести в издательство «Советский Писатель» рукописи для сборника снова.

(Перечитывая это свое письмо теперь, в 2019-м, вспоминая подробности, ПОНИМАЮ, какое действие произвело оно на Феликса Кузнецова и на тех, кому он мое письмо показывал. Ведь я посягнул на самые-самые основы их безоблачного благополучия! И представляю, каким ЖИРНЫМ шрифтом вписали они мою фамилию в Черный список своих заклятых врагов. Многие из тех, бывших, как, в частности, и Кузнецов, покинули этот мир, но кое-кто и остался. Остался наверняка и Список. А те, что остались, по-прежнему наверху Пирамиды, как и новые, которых Пирамида очень даже устраивает. Девяностые, может быть, слегка ее пошатнули, а вот «нулевые» и последующие только укрепляли ее. Что теперь и наблюдаем. Но если в период моего «Хода конем» какие-то представления о честности, благородстве еще оставались, оставался и страх у кое-кого «в верхах», то теперь, похоже, и страха нет никакого, а уж о честности и благородстве несерьезно даже и говорить. «Ты, что, пацан, с дуба рухнул? Что за словечки ты лепишь, блин? Иди, работай, лошара, и скажи спасибо, что пока цел…»)

Принял меня аж сам директор Издательства… Сейчас уже не помню, что конкретно он говорил, но то, что я у них на особом положении, уже тогда было ясно. И смотрел он на меня явно с подозрением. По-моему, они так и не понимали того, о чем я пишу, но это, тем более, вызывало у них подсознательный страх.

Сделал ли я ошибку, не послав письмо во все перечисленные инстанции, начиная с главной – ЦК КПСС? Но ведь для этого надо было размножить его и послать не только по пяти заявленным адресам, но и нормальным людям – в частности хотя бы, упомянутым в письме авторам опубликованных рецензий. Компьютера у меня не было, а посылать «слепые» машинописные экземпляры неэтично, печатать же вновь и вновь первые экземпляры слишком накладно да и унизительно как-то. Я и так сидел над этим письмом неоправданно много…

Во-вторых же – и это главное, – я вовсе не хотел из писателя превращаться в «диссидента» или в какого-то «деятеля»! Мне важно было высказать наболевшее прежде всего тем, с кем дело имел непосредственно – «литературным начальникам», от которых, как я тогда думал, может быть, хоть что-то зависит. И еще: я ведь продолжал писать свой роман «Пациенты», упорно работал над «Постижением»… Не говоря уже о тех двух книгах («о бабочках»), на которые были заключены договоры – «В Стране Синих Махаонов» и «В поисках Аполлона». А еще именно тогда впервые возникла идея написать эту книгу – рассказать людям о том, что у нас происходит! Поведать «Историю моего писательства в Советской стране», которая, как я понимал, далеко не только мое личное дело…

Так что я решил остановиться на Кузнецове и больше никуда письмо свое не посылать.

Но мой «Ход конем» сработал! Сборник поставили в план, назначив, естественно, других рецензентов (в частности, Вл.Гусева) и другого редактора…

Ну, скажите, можно в ЭТОЙ стране быть писателем – в том смысле, что не «тусоваться», не заискивать перед властями и писать не челобитные-жалобы, а – нормальные художественные произведения? Дорогой Джек, ей-богу я тебя понимаю с твоим «Мартином»! Но ты вряд ли мог представить тогда, в каком дерьме будем жить мы, «дети Страны Советов»! Во что превратится у нас СВЯТОЕ ДЕЛО – «СОВЕСТЬ НАЦИИ», «ДУШИ ПРЕКРАСНЫЕ ПОРЫВЫ»! И это – в стране Чехова, Достоевского, Тургенева, Толстого, Пушкина, Некрасова, Лермонтова, Бунина, Николая Островского, Шолохова, Есенина и многих, многих других…

Ну, в общем, все яснее я понимал: ДЬЯВОЛЫ – НА ФУАТИНО! Есть такой рассказ у Джека Лондона: «Дьяволы на Фуатино». О том, как некий капитан Гриф (торговец копрой) приплывает на своем корабле на знакомый ему тропический остров Фуатино. Это прекрасный остров, капитан Гриф помнит его, это воистину Остров Любви. Островитяне жили там счастливо среди прекрасной природы и занимались в основном любовью. В прошлом плаванье один из матросов даже так влюбился в прекрасную островитянку, что остался на острове жить. Но теперь…

Выясняется, что остров захвачен «дьяволами», белыми бандитами с норвежского корабля – они превратили островитян в рабов… И капитан Гриф в конце концов с помощью самих островитян освобождает остров Фуатино от «дьяволов»…

Все чаще и чаще я вспоминал этот рассказ. Не знаю, подлинная ли история положена в основу Джеком Лондоном, но то, что для нашей страны рассказ оказался пророческим, я думал (и думаю) все с большей уверенностью. Конечно, Россия вряд ли была «островом любви» раньше. Но то, что теперь власть в ней захвачена дьяволами – определенно. Вот только появится ли у нас капитан Гриф? И в состоянии ли будут наши «островитяне» помочь ему? Не вымрет ли к тому времени все порядочное и достойное в людях?

(А как сегодня, в 2019-м, в РФ? Как вы считаете?)