Поздно. За окнами давно уже прошла молодёжь, возвращавшаяся из кино с последнего сеанса. Стремительно прошелестели по влажному гудрону шины большого автомобиля: начальник проехал домой из управления, а это уж верный признак, что сильно перевалило за полночь.
В полутьме, развалившись на диване, лежит на спине загорелый парень в футболке, плотно облегающей его мускулистый торс, и в старых военных шароварах, из которых торчат большие, широкие ступни. Он крепко спит. Но иногда, разбуженный собственным храпом, вдруг пробуждается, приподнимается на локте, с удивлением оглядывается вокруг и, заметив в углу молодого человека, склонившегося над столом, бормочет шалым со сна голосом: «Всё пишешь?» — и, не получив ответа, засыпает.
Молодой человек даже не оглядывается. Он поглощён своим делом. Перед ним раскрыта толстая общая тетрадь. Он что-то неторопливо пишет в ней, тщательно выводя буквы.
Сразу видно, что писание — не его работа. Большие пальцы слишком уж старательно сжимают карандаш. На широком, чётко очерченном, будто высеченном из камня лице заметно напряжение. Иногда, дописав страницу, молодой человек выпрямляется, разминает спину, точно он нёс тяжесть; иногда останавливается посреди фразы и что-то бормочет, покусывая кончик карандаша.
И в то же время писание, несомненно, доставляет ему удовольствие. Его полные губы то и дело трогает улыбка. Порой он переворачивает страницы обратно, перечитывает написанное и, откинувшись на спинку стула, задумывается, зажмуривая глаза.
Вот он встал, подошёл к окну, смотрит вдаль — туда, где за крышами новых улиц тёмная осенняя ночь светится ровным жёлтым заревом и вся вздрагивает то ли от света движущихся фар, то ли от молний электросварки. Молодой человек задумчиво смотрит минуту, другую, третью... На твёрдом лице его появляется выражение удовлетворённости. Он возвращается к столу, склоняется над тетрадью и опять пишет.
Тот, что на диване, снова проснулся, щурясь посмотрел на часы, на пишущего, звучно зевнул и сырым, хрипловатым со сна голосом говорит:
— Расписался! Первый час на исходе... И чего тебе, Юрий Сергеевич, надо? Ты ж мировой водитель, гордость всего шофёрского сословия, кой тебя чёрт в литературу тянет!.. Ложись, ведь к машинам выходить чуть свет.
— Спи, спи, я сейчас... — не оглядываясь, отвечает молодой человек, к которому, несмотря на юность, величание по отчеству почему-то все-таки очень подходит.
— Ну чего тебе этот дневник дался! Твой дневник — работа автобригады, наши дела. А это уж пусть газетчики тебя описывают, у них это лучше получится...
— Спи, тебе говорят! — уже сердито обрывает Юрий Сергеевич. — Я тебя завтра будить не стану.
Он перечитывает последнюю страницу, дописывает что-то и закрывает тетрадь.
На переплёте значится:
Автор дневника отложил карандаш и задумался.
В самом деле, для чего он ведёт все эти записи? Нужны ли они кому-нибудь? Или его товарищ по автобригаде, случайно зашедший к нему переночевать, прав и не стоит тратить на писание столько дорогого времени?
Почему он, водитель машины, рядовой труженик стройки, которая растёт сейчас на волжском левобережье, человек, любящий своё дело, увлекающийся новаторством, очень занятый, вдруг взялся за дневник, регулярно его ведёт, одну книжку уже издал, а сейчас вот работает над другой?
Он продумывает свой жизненный путь, в общем еще очень короткий и весь связанный со Сталинградом, с этими славными местами. Нет, никогда, даже в ту пору, когда он учился в школе, его не тянуло к литературному труду. Техника? Вот техника — другое дело. Техника его увлекала еще тогда, когда он мальчишкой ходил к отцу, рабочему-мукомолу, на знаменитую теперь сталинградскую мельницу, руины которой оставлены в центре города как заповедник, как суровый наглядный памятник отгремевшему здесь великому сражению.
И потом, мобилизованный в конце войны в армию, сделавшись там сначала водителем, а потом инструктором военной автошколы, он тоже никогда не увлекался литературой. Даже в боевой листок писал редко, и то, когда замполит уж очень поднажмёт...
Увлечение автомобильным делом поглощало все его способности. Как бы ни были совершенны новые конструкции автомашин, поступавших с автомобильных заводов, какое бы восхищение ни вызывали они среди его товарищей, Юрию Пронину всегда казалось, что их можно сделать лучше и что в техническом паспорте не раскрыты все их возможности. Он начинал эти возможности искать, поражая начальников сметливостью ума, изобретательностью, настойчивостью.
Когда в часть, например, пришли новые четырёхтонные грузовики ЗИС-150, он опытным шофёрским глазом сразу определил, что отличная конструкция и могучий мотор позволяют безболезненно увеличить их нагрузку. Попробовал и увидел, что для этого слабоваты рессоры. Тогда Юрий Пронин сам изготовил в мастерской и установил на своей машине дополнительные подрессорники. Нагрузку он стал увеличивать в полтора раза, и результаты были отличные. Шофёры части последовали за ним. Усиление рессор — эта простая, казалось бы, мера — значительно подняло грузоподъёмность парка автомашин, нисколько при этом не отразившись на их эксплуатации.
Это было лишь одно из новшеств, применённых Юрием Прониным.
...На стройку, что развернулась у его родного города, после демобилизации его привела та же страсть к механике, к новым первоклассным машинам, к постоянному общению с большими массами новой, могучей техники. Тут, на стройке, как недавно в армии, он продолжал неутомимо экспериментировать. Только размах экспериментов расширился и мыслить он стал просторнее, уже не в пределах только своей машины, а в масштабах целого автопарка. Страна щедро вооружила строителей лучшими машинами новейших марок. Но шофёрский коллектив был пёстрый, люди съехались со всех концов советской земли, и каждый прибыл со своими навыками, методами работы и, чего там греха таить, нередко и со своими дурными привычками. А фронт работ был необозримый, задачи огромны. И понял Пронин — здесь важно не только самому хорошо работать, но и помочь организовать работу всего огромного автопарка.
Юрий Пронин — рядовой шофёр. Организация работы не его дело. Но он знал: от автопарка зависит и ход стройки. Он видел, как много возможностей ещё не используется, и со всей методичностью и страстностью, которые одновременно были свойственны его широкой творческой натуре, занялся организационной работой.
Сначала он стал соревноваться со своим сменщиком. Они добились ещё не виданной здесь производительности машин и наглядно показали всем шофёрам, какие у них у всех имеются возможности. Потом начали развивать движение вширь. И тут родилась счастливая идея: создать стахановские бригады шофёров, крепкие производственные коллективы, с жёсткой дисциплиной, со взаимной ответственностью, где каждый в отдельности и все вместе работали бы самыми передовыми методами.
Это, казалось бы, и не очень хитрое нововведение дало хорошие результаты. Раньше лишь лучшие из лучших водители, как и сам Пронин, выполняли план перевозок на сто пятьдесят процентов. Теперь вся автобригада Юрия Пронина, работая ритмично, без рывков, без спадов и взлётов, ежедневно перевыполняла план перевозок раза в полтора, а порой и больше.
Момент, когда Юрий Пронин возглавил этот небольшой, но пёстрый коллектив шофёров, можно считать началом его приобщения к литературе. Память человеческая — инструмент мало надёжный. Бригадир шофёров в помощь своей памяти завёл записную книжку. Закончив смену, он стал заносить сюда всё, что ему хотелось запомнить о работе своих людей.
Сначала это были отрывочные заметки: фамилия, цифра, процент, факт. Он использовал их для разговоров с участниками бригады, для выступлений на производственных совещаниях и собраниях. Это ему очень помогало.
Но по отрывочной фразе, написанной телеграфным слогом, всего не припомнишь, да и дела бригады всё больше и больше увлекали Юрия Сергеевича. Понемногу от отрывочных заметок он перешёл к более пространным. Теперь он заносил в книжку и интересные беседы, и характеристики людей, с которыми встречался, а потом, войдя во вкус, стал записывать свои чувства, мысли, мнения. Уж очень интересной была теперь его жизнь!
Так из насущной необходимости записать материал, нужный для работы с людьми, и начался дневник гидростроевца Юрия Пронина.
День ото дня его работа в качестве руководителя автобригады усложнялась. Пронин, который раньше увлекался механизмами и мало внимания обращал на людей, работавших на этих механизмах, всё больше и всё глубже интересовался теперь именно людьми, своими товарищами, членами своей автобригады. Раньше они казались ему обычными ребятами, ничем, пожалуй, друг от друга не отличавшимися, а на поверку они оказались все разными, с разными характерами и устремлениями, с разными методами работы и жизненными целями.
И бригадир убеждался, что к душам человеческим универсального ключа не существует, что каждый из членов бригады требует к себе особого подхода и только тогда общее дело пойдёт хорошо и бригада будет тянуть повышенные нагрузки, когда взаимоотношения между всеми её членами будут правильными и чёткими.
Все эти мысли находили отражение в дневниках Юрия Пронина. Для него вошло в привычку, вернувшись с работы, садиться за тетрадь и записывать всё, что произошло за день нового, стоящего внимания.
А интересного было много. Каждый день Сталинградгидростроя рождал новые трудности, новые заботы, открывал новые перспективы, нёс новые радости.
Порешили, например, на бригадном собрании выполнить план перевозок на полтораста процентов, а выполнили на сто шестьдесят и больше. Решили один день в месяц работать на сэкономленном горючем, а работали по два дня, даже иной раз и на третий хватало.
Увидел однажды Юрий Пронин в журнале «Советский Союз» фотографию нового, двадцатипятитонного самосвала, выпущенного Минским автозаводом. Увидел и весь загорелся мечтой поработать на этой небывалой машине.
На следующий день принёс журнал со снимком своему начальнику, инженеру, а тот в ответ смеётся:
— Зачем же фотографию рассматривать, когда можно въявь увидеть!
— Тут, на Сталинградгидрострое?
— Ну да, уже прибывают. Первый на товарной станции сгружается.
— И мне можно будет на такой машине поработать?
— Можно. Вы, Юрий Сергеевич, этого вполне заслуживаете.
В этот день Юрий Пронин только и думал, что о новой, невиданной машине и, разузнав, где стоят прибывшие самосвалы, не стерпел и понёсся туда.
Вот они стоят на товарной станции, эти автобогатыри, рядом с которыми всё вокруг как бы уменьшается в размере и даже паровоз и вагоны не кажутся такими привычно большими, как всегда.
Юрий Пронин с почтением осматривает новые машины. Колесо с баллоном в человеческий рост. В кабину, как в будку локомотива, ведёт металлическая лесенка. С сиденья, как с капитанского мостика, далеко всё видно. Новое детище советской индустрии поражает водителя мудрой простотой своей конструкции. Он сидит в машине, ласково трогает приборы управления, и ему не хочется пересаживаться с этого гиганта, как бы прибывшего из будущего, в свою обычную, объезженную автомашину.
А потом он выводит одну из этих машин на степную дорогу. И радостно ему наблюдать с высоты своей необычной кабины, как десятитонные «язы» почтительно уступают ему дорогу, как встречные люди, невольно отойдя на обочину, провожают удивлённым взглядом невиданного автобогатыря...
Много, очень много нового, интересного, неповторимого доводится наблюдать на Сталинградгидрострое. Всё это сто́ит бережно сохранить в памяти. Не для истории, нет — для себя, чтобы потом легко было вспомнить эти интереснейшие страницы своей жизни.
Понемногу литературное творчество начинает увлекать шофёра. Незаметно для него дневник перестаёт быть достоянием только самого автора. Иногда, желая в точности воспроизвести то или иное происшествие, Юрий Сергеевич, выступая перед бригадой, читает отрывки из своего дневника. Он замечает, что слушают его с неизменным интересом. Записавшись в прения на комсомольской конференции, он решает и там почитать кое-какие отрывки. Не для того, чтобы заинтересовать делегатов своим литературным мастерством, нет, — просто, чтобы ярче рассказать о том, как вставала на ноги его комсомольская бригада.
Поднявшись на трибуну, он раскрывает дневник, читает и, читая, с удивлением чувствует, что его слушают с каким-то иным, особым вниманием.
В перерыве незнакомые юноши и девушки подходят и благодарят его. За что? Да за интересные записи.
Литературный эффект дневника совершенно неожидан для его автора. Он смущён. И вдруг ему предлагают издать дневник книжкой.
Книжкой? Юрий Пронин колеблется. Разве он писал для читателей? Нет, он писал для себя. Ему доказывают, что дневник имеет общественное значение, что в нём правдиво отражён один из участков великой стройки, что это интересно и ценно не только для него самого, но и для читателей, живо интересующихся всем, что происходит сейчас на волжском левобережье, у Сталинграда.
Нет, всё же публиковать дневник нельзя. Он писал, не думая о читателе, не заботясь о форме. Он хотел только запечатлеть для себя кусочки своей жизни. Многие записи сделаны кое-как; в них немало лишнего, несущественного. Но люди, которых он привык уважать, успокаивают его: ничего, записи можно отредактировать, содержание же дневника — единственное в своём роде.
И шофёр соглашается: «издавайте»...
Однажды, когда Юрий Пронин едет на своем «слоне», как он ласково называет свой двадцатипятитонный самосвал, путь ему заступает легковая машина. Из неё выскакивает человек и поднимает руку. Пронин тормозит и открывает запылённую дверь кабины. Человек по металлической лестнице поднимается в кабину. В руке у него небольшая книга.
— Ваш авторский экземпляр! Поздравляю, Юрий Сергеевич!
Оказывается, это очень радостно — впервые видеть свою книжку, может быть, так же радостно, как в первый раз загрузить кузов землёй, вынутой из котлована будущей гидроэлектростанции.
Юрий Пронин перелистывает книжку и с некоторым даже удивлением видит свои слова, свои фразы напечатанными. Он переживает какое-то щемящее, но радостное чувство оттого, что теперь вот его мысли, рождённые наедине с записной книжкой, будут читать тысячи людей.
«Дневник гидростроевца» — как славно звучит заглавие! И сверху: «Юрий Пронин». Но радоваться некогда. Пронин не литератор — он бригадир шофёров. Сунув книгу за козырёк машины, он продолжает свою работу, совершая один за другим рейсы от экскаваторов до отвалов, куда сбрасывается вынутый грунт. Только изредка, когда какая-нибудь из предыдущих машин задерживается под погрузкой, шофёр вынимает книгу — свою книгу, на переплёте которой написано: «Юрий Пронин. Дневник гидростроевца»...
С тех пор он регулярно ведёт записи. Успех книжки помог ему понять, как ценно и неповторимо всё, свидетелем чего он сейчас является. Но этого мало. Он был слишком скуп в своих записях, слишком близко видел вокруг себя. Работая над продолжением дневника, он записывает уже не только дела своей бригады, но и все свои наблюдения над буднями великой стройки, над людьми, с которыми сводит его здесь работа, над тем, как здесь, на лысых, облизанных ветром пустых холмах, понемногу, подчас незаметно для глаза ежедневного наблюдателя, растёт одно из чудес коммунистического строительства.
Очень богата жизнь Юрия Пронина, много у него интересных дел. Он руководит теперь комплексной бригадой машин, в которую входят два экскаватора «Уралец», мощные самосвалы, десятитонные «язы» и двадцатипятитонные «мазы», бульдозер, поливочная машина. Бригадир этого сложного производственного комплекса, работая вместе со всеми товарищами на своём «слоне», старается добиться, чтобы все эти машины, добывающие, перевозящие, ровняющие грунт, заботящиеся о дорогах, действовали, как хорошо слаженные детали в моторе, чётко, точно, с полной полезной отдачей всех своих мощностей.
Но как ни занят Юрий Пронин всеми делами, какой тяжёлый ни выдался бы ему день, как поздно ни возвратился бы он домой, — вернувшись, он обязательно раскрывает тетрадь дневника.
Так в ряду других больших дел этого энергичного гидростроевца рождается его новая книга.