Сконфуженный, растерянный, бродил Казымов по посёлку, не замечая ни новых строящихся домов, которые так его всегда радовали, ни великолепных розовых красок свежего и морозного весеннего вечера, ни тонко звенящего под ногой иглистого ледка, закрывшего на ночь лужи. Он чувствовал только холод, зябко поёживался и, думая о Володе, всё повторял вполголоса: «Не ладно, ох, не ладно получилось...»

Окончательно продрогнув, хмурый, сердитый, подошёл он к дому. Но уже издали он услышал торжествующий визг. Славка, должно быть, дожидавшийся его на улице, птицей слетел с крыльца, что есть духу бросился к нему навстречу и с разгона повис у него на шее.

— Ух и здорово! Ох и здорово ж! — бормотал он навесу́, и зелёные его глаза светились, точно фосфорные.

— Что, что здорово? — спросил сталевар.

Чутким своим сердчишком угадав какую-то тревогу в этом вопросе, Славка отпустил шею жильца и удивлённо, обеспокоенно посмотрел на него:

— Плавка ваша, вот что, — пояснил он.

— Уже известно!

Казымов подумал о том, что, наверное, и Володя тоже всё знает, и вздохнул. Но Славка, убедившись, что с сообщением о невиданной плавке всё правильно, снова загорелся, как будто он сам совершил этот трудовой подвиг.

— А как же не знать? Уже по радио было: и по заводскому и по городскому. От министра телеграмму передавали: «Поздравляю выдающимся всесоюзным достижением. Жму руку»... У нас уже гости...

Из-за двери комнаты действительно слышались какие-то возбуждённые голоса.

— Это какие же гости? — спросил Казымов шопотом.

Славка не успел ответить. Дверь распахнулась. В освещённом прямоугольнике её возникла рослая фигура молодого сталевара. Из-за его могучих плеч виднелись бритая, лоснящаяся, как биллиардный шар, голова Зорина, ангельское личико Вали с её влажными глазами, опушенными стрельчатыми ресницами, и позади всех лицо Клавдии, строгое и счастливое.

— Пантелею Петровичу ура! — гаркнул Володя, хватая сталевара в свои мощные объятия и прямо на руках внося в комнату.

— Правильно, Казымов, наступай им, соплякам, на пятки, чтобы не зазнавались, чтобы никому никогда покоя не было, — говорил Зорин.

— Нечестно, нечестно, Пантелей Петрович, так вот вдруг, сразу, не предупредив, — щебетала Валя, и в глазах её светилась весёлая укоризна.

— Никак нет, всё правильно, девушка, кто зевает, тот воду хлебает, — басил Зорин, — а за Володьку своего не беспокойтесь, он на своём веку ещё столько мировых плавок выдаст... Не слушай её, Пантелей, показывай им фронтовую повадку. Жми!

Строгие красивые глаза Клавдии глядели на Казымова с радостным упрёком.

— Но куда же вы пропали? Такая радость. Мы ждали, ждали, у меня тут всё пережарилось, перепарилось.

От этого весёлого гомона у Казымова разом полегчало на душе. Только сейчас он в полную меру ощутил счастье от своей сегодняшней победы.

Стол был накрыт. Просто удивиться можно было, как только Клавдия успела так красиво, по-праздничному разубрать всю эту снедь, сунуть кружочек лука в открытый рот селёдки, аккуратными кружевами разложить на тарелках колбасу, украсить масло какими-то затейливыми завитушками.

«Ну и славные же всё это люди... У Володьки на лице такое сияние, будто его самого поздравляют, а я думал...»

— А мы уж тут за твой успех по единой под солёный рыжичек перевернули, — доложил Зорин.

— И по второй за то, чтобы мне вас перегнать, — добавил Володя, улыбаясь широко и простодушно.

— Ну уж если каяться начистоту, то и по третьей хватили за то, чтобы никогда не стоять на месте, не ржаветь, паутиной не покрываться, — признался Зорин.

— А теперь давайте выпьем самую главную, — подхватил Казымов, радостно блестя глазами и от волнения расплёскивая вино на скатерть.

Здесь, среди этих близких и дорогих людей, радовавшихся его победе, как своей собственной, перед ним снова возник давно уже виденный, но не забытый ни в единой чёрточке образ человека, о котором Казымов думал в самый острый момент плавки.

— Давайте выпьем за товарища Сталина. Он мне сегодня металл плавить помог. За него!

Казымов смаху опрокинул в рот большую рюмку. С радостными улыбками все последовали его примеру. Славка было тоже потянулся к стакану, но мать шлёпнула его по руке. Мальчик надулся. Даже такой замечательный тост не дали поднять. Он вообще чувствовал себя за этим столом незаслуженно обойдённым, забытым, сидел нахохлившись, бросал исподлобья ревнивые взгляды на своего друга, который сегодня почему-то не обращал на него внимания.

— У меня сейчас в голове всё этот твой немец торчит, — заговорил Зорин, нагибаясь через стол к Казымову, — ну тот, про которого ты в красном уголке рассказывал, кто резцы-то прятал. Он мне сейчас пещерным человеком с дубинкой представляется. Мы от них на столетие отмахали. Эх, и времена ж начались, Петрович! Подумаешь — голова кружится, куда забрались!

— А я вот о нём всё думаю, — кивнул Казымов на Шумилова, который сидел против Вали и смотрел на девушку блаженными, преданными глазами, должно быть, никого не видя и не слыша в эту минуту кроме неё. — Он вот пришёл ко мне, поздравил от души, от сердца поздравил. А я вот не знаю, пришёл бы я к нему? А? Как ты думаешь, пехота?

— Точно. Всё понятно, — басил Зорин. — Ты сколько там по Европам болтался, фрицев перевоспитывал? А жизнь-то здесь вперёд шла, люди-то поднимались. Вот он на комоде стукает, — кивнул Зорин на будильник, — попробуй его удержи. У мартена ты Шумилова обогнал. Верно. Телеграмма от министра: поздравляю и прочее... Но не во всём ты его обогнал, нет, не во всём.

Вино уже начало забирать Зорина. Но как это бывает с открытыми, общительными, хорошими людьми, хмель только веселил его и делал ещё более обаятельным. Наклонившись к Казымову через стол, сверкая своими плутоватыми глазами, он заговорщически шептал, косясь на молодую парочку.

— Что думаешь, им ведь легче к коммунизму-то итти. Они, брат, налегке шагают, а на нас, танкист, кое-какое ещё старое отрепье осталось, есть ещё, есть. Находу с себя сдирать приходится. А поздравить его ты бы всё-таки пришёл. Подумал бы, в затылке почесал, а пришёл бы... Ну, по последней. За коммунизм, товарищи!

Выпили за коммунизм.

Клавдия с Валей быстро убрали обеденную посуду, постелили свежую скатерть. На столе уже замурлыкал сияющий самовар, когда секретарь партбюро вдруг спохватился и растерянно начал хлопать себя по карманам.

— Стой, ребята, всю водку выпили, а самого главного я не показал.

Он нащупал в кармане какую-то бумажку и торжественно протянул её Казымову.

—  Получай, мастер. От заводоуправления подарок, сам директор велел сегодня же вручить. Ордер. Квартирка — мечта! Сам осматривал, в окнах — сплошной юг. Две комнаты, кафель в ванной ослепительный. Паркет. Завтра вещички в машину — и айда. Глядишь, мы и на новоселье ещё гульнём...

Сюрприз не произвёл ожидаемого эффекта. Сталевар машинально протянул руку за ордером и, даже не взглянув на него, сунул под тарелку. Клавдия вся как-то застыла, лицо её стало ещё строже. Оно было совершенно спокойно, но чашка, которую женщина вытирала, поскрипывала у неё под рукой. Даже Володя с Валей, целиком поглощённые друг другом и ничего не понимавшие в происходящем, почувствовали общую тревогу, притихли и недоуменно оглядывались вокруг.

— Чего это вы? — удивлённо спросил Зорин.

— Две комнаты... А на что мне, бобылю, две комнаты, — упавшим голосом сказал, наконец, Казымов.

Вновь наступило тягостное молчание.

И вдруг в напряжённой тишине прозвучал тоненький голосок Славки:

— А вы нас с мамой с собой возьмёте?

Чашка выпала из рук Клавдии и с треском разбилась об пол.

— К счастью... — прогудел было Зорин, но сейчас же смолк.

— Нет, верно, Пантелей Петрович, мы с мамой с вами поедем, — продолжал мальчик, загораясь этой заманчивой мыслью. — Вместе будем жить, всегда вместе? Вместе будем уроки учить, гулять.

— Молчи, скверный мальчишка! — вскрикнула Клавдия и, закрыв лицо руками, бросилась за ширму.

Но и это не удержало Славку. То, что жилец, с которым он так сдружился, без которого в его маленькой жизни столько недоставало, может вот так просто взять завтра свой чемодан, сесть в машину и уехать от них, уехать навсегда в какие-то дурацкие две комнаты с ванной, уехать, забыть о своём друге Славке или, что ещё хуже, подружиться с другими мальчишками, — всё это так испугало мальчика, что он, даже не обратив внимания на окрик матери, бросился к Казымову и, вцепившись в его китель, шептал:

— Ведь вы возьмёте, возьмёте нас с мамой?

Кровь бросилась в лицо Пантелею. Сердце заколотилось так, словно хотело прошибить грудную клетку и вырваться на свободу.

— А что мать скажет? Ты мать спроси. Поедет она со мной? — произнёс он наконец хрипловатым шопотом.

Славка ринулся за ширму:

— Мама, мамочка, ты поедешь, а? Ведь поедешь? Ну, чего ты плачешь? Поедешь?

Приглушённые всхлипывания доносились из-за ширмы.

Оранжевый апрельский закат, смотревший в окно, золотил на стекле морозные папоротники и травы, наполнял комнату необыкновенным тревожным светом. Медленно завиваясь, ползли к потолку кольца дыма от папироски Зорина. Секретарь партбюро следил за ними с таким вниманием, будто решение многих трудных и сложных жизненных задач зависело от этих зыбких, переливающихся, растворяющихся в воздухе завитков. Володя с Валей, казалось, с головой погрузились в созерцание какого-то старого журнала, который, кстати сказать, лежал перед ними вверх ногами.

И в напряжённой тишине, не нарушаемой, а лишь подчёркиваемой приглушёнными подушкой рыданиями женщины, один в этой комнате сохраняя самообладание, спокойно и энергично тикал будильник. Но Казымову казалось, что и он спешит, точно у времени сорвались тормоза и стрелки, потеряв свою философскую степенность, бешено понеслись по циферблату. Чувствуя, что сердце его бьётся так же часто, сталевар, позабыв о товарищах, обо всём на свете, весь напрягшись, как давеча у печи, смотрел на ширму, за которой решалась его судьба.

— Мама, мама же, — требовательно торопил Славка.

— Молчи, дурачок, молчи, разве можно так говорить... Разве можно так... сразу... — отвечал взволнованный женский голос.

Розовые лучи весеннего заката гасли на искрящихся папоротниках и травах, нарисованных последним заморозком, и в комнату неслышными шагами входили весенние сумерки.