В 2009 года Национальный институт онкологии США (NCI) совершил нехарактерный поступок: обратился не только к проверенным исследовательским кадрам, но и к ученым других специальностей, попросив их помощи в войне против рака. На зов ответили не онкологические биологи и не исследователи рака, а физик-теоретик Пол Дэвис и астробиолог Чарли Лайнуивер. Они не имели никаких познаний о раке и, что немаловажно, никаких предвзятых мнений; именно они в результате и открыли нам новую эпоху понимания рака[176].
В NCI наконец-то поняли, что, финансируя одних и тех же ученых, вы получите те же самые заезженные и не очень полезные ответы. Но вот физики могли дать совершенно новый взгляд на вопросы, связанные с раком, и, возможно, даже направить исследования в более продуктивную сторону. Ларри Нагахара, директор программ NCI, отвечавший за эту инициативу, проницательно заметил, что вопросы, которые ученый-физик может задать о раке, имеют шанс «пролить свет на то, как рак развивается как болезнь». Если «вся королевская конница и вся королевская рать не могут Шалтая-Болтая собрать[177]», то, может быть, пора уже позвать на помощь кого-нибудь кроме королевской рати. NCI выделил 12 Центрам физических наук и онкологии по $15 млн, чтобы те искали ответы на вопросы, связанные с происхождением и лечением рака.
Почему приглашение ученых из других дисциплин стало таким важным шагом в исследовании рака? Врачи и медицинские исследователи следуют парадигме «доказательной медицины». Текущее положение дел считается фундаментально верным, а чтобы доказать ошибочность нашего понимания, требуется много исследований в рецензируемых журналах. К сожалению, такие исследования нередко длятся десятилетиями и требуют миллионного финансирования, так что прогресс идет невероятно медленно. Старые представления цепляются за жизнь, а пациенты тем временем умирают.
Например, в 1960-х гг. многие стали подозревать, что пассивное курение вызывает те же болезни, что и активное: легочные заболевания и рак. Это было совершенно очевидно и логично. Но без доказательств, опубликованных в рецензируемых журналах, это предположение считалось лишь гипотезой. Так что пришлось потратить десятилетия исследований и миллионы долларов, чтобы наконец доказать, что пассивное курение действительно опасно, и нужно вводить очевидные с виду меры безопасности.
Курение в самолетах запретили лишь в 1988 году. Курение вызывало рак, но в течение десятилетий мы позволяли ядовитому, канцерогенному табачному дыму клубиться в салонах самолетов, затрагивая всех пассажиров. В ресторанах были столики для некурящих, которые каким-то волшебным образом должны были защищать посетителей от дыма, который приносило с другой стороны ресторана. Вот так и работает доказательная медицина: она энергично защищает статус-кво от новых идей. Каждый шаг на пути к правде вымощен десятилетиями перебранок и требований «предоставить доказательства». Логичнее было бы заставить производителей табака доказать, что пассивное курение безопасно, а не медицинских исследователей – доказывать, что оно вредно. Но, поскольку в те времена считалось, что пассивное курение безопасно, именно на ученых легло бремя доказательство.
Не лучше дела обстояли и в диетологии. В 1970-х гг. были опубликованы рекомендации, в которых американцам советовали ограничить употребление любой жирной пищи и есть больше углеводов. В первой «Пищевой пирамиде», опубликованной Министерством сельского хозяйства США (USDA) в 1992 году, рекомендовали есть от шести до 11 порций хлеба, зерновых хлопьев, риса и/или макарон. На иллюстрациях была изображена такая «здоровая» пища, как белый хлеб, макароны и крекеры. Кроме того, USDA советовало американцам ограничить употребление таких продуктов, как авокадо, лосось, орехи и оливковое масло – все это из-за необоснованной боязни жиров.
Понадобилось не одно десятилетие, чтобы эти цельные натуральные продукты наконец стали считать допустимыми и даже здоровыми – и все потому, что доказательная медицина очень энергично защищает статус-кво. Несмотря на то что исходные диетологические рекомендации были разработаны на основе некачественных научных данных, для любых изменений требовали строгих доказательств, подтвержденных исследованиями, которые стоят миллионы долларов. Люди без всякого вреда для себя ели авокадо и оливковое масло в течение столетий – логичнее было бы заставить ученых доказывать, что традиционные продукты вроде оливкового масла вредны, а не что они полезны.
Примерно так же обстоит дело и в онкологии. После того как появилась генетическая парадигма теории соматических мутаций, ее стали считать священной. Несмотря на появление все новых данных, подрывавших авторитет ТСМ как жизнеспособной парадигмы рака, ученые все равно хватались за нее, словно утопающий за спасательный плот. Медицинское сообщество требует, чтобы все новые статьи в научных журналах проходили рецензирование другими учеными, которые могут потребовать внести изменения перед публикацией или просто отказаться одобрить статью. Радикальные новые идеи часто отбрасываются сразу же, не успев родиться. Рецензирование – это поиск консенсуса, который, как считают ученые, является правдой. Этот механизм гарантирует, что старые мнения сохраняются, а новые – подавляются.
В физике все работает иначе. Вы можете начать с классической теории вроде трех законов Ньютона, но, когда появляется аномальное явление, например корпускулярно-волновой дуализм света, нужно создать новую теорию, которая объясняет это явление. Даже если вы не можете доказать существование квантов энергии, но при этом новая теория объясняет и известные факты, и аномальные явления лучше, чем прежняя, она вытеснит эту прежнюю теорию. Благодаря этому швейцарский патентный агент по имени Альберт Эйнштейн сумел найти поддержку своих радикальных теорий – общей и специальной теории относительности – задолго до того, как были найдены реальные доказательства. Физика всегда оценивает новые теории, а медицина всегда старается от них отказаться.
Кроме того, физикам очень нравятся любые аномалии, потому что лишь объясняя аномальные явления, наука может продвигаться вперед. Великий американский физик Ричард Фейнман однажды сказал: «Самая интересная вещь – та, которая никуда не вписывается, не сходится с вашими ожиданиями». А вот медицина отвергает аномалии. Если консенсус состоит в том, что рак вызывается генетическими мутациями, от любых аномальных данных можно просто отмахнуться.
Процесс рецензирования не терпит несогласия. Новые теории публикуются, только если с ними согласен ряд других ученых. В физике ваша теория хороша, если объясняет наблюдаемые явления. В медицине ваша теория хороша, только если она нравится и всем остальным. Этим объясняется и быстрый прогресс в физических науках, и черепашья скорость медицинских исследований. Медицинские исследования работают отлично, если уже находятся на верном пути – например в борьбе с инфекциями, – но вот в борьбе с такими болезнями, как рак, этиология которых совершенно неизвестна, возникают проблемы.
Физика движется вперед гигантскими прыжками – если угодно, квантами. Одна-единственная верная теория, например теория относительности Эйнштейна или квантовая механика Бора, продвигает вперед целую отрасль. А вот медицинская наука идет медленными, осторожными шажками. Именно поэтому мы несколько десятилетий демонизировали все формы пищевого жира, а потом, потратив миллионы долларов на исследования, обнаружили, что некоторые натуральные жиры, например орехи и оливковое масло, все-таки для нас полезны.
Раком болеют практически все многоклеточные организмы, что говорит об очень древнем происхождении этой болезни.
Даже в медицине, конечно, иногда бывают прорывы. Например, в последние 60 лет благодаря появлению новых процедур, технологий (например кардиостимуляторов) и лекарств смертность от сердечно-сосудистых заболеваний значительно сократилась. А с раком как дела? А никак. Мир технологий несется вперед на высокоскоростном поезде, медицина едет верхом на неторопливой черепахе, а онкология вообще стоит на месте – несмотря на миллиарды долларов, ежегодно уходящие на исследования, больше «благотворительных забегов ради рака», чем вы в состоянии пробежать за всю жизнь, и неисчислимое количество розовых ленточек, которые надевают каждый год.
В 2014 году знаменитый онколог Роберт Вейнберг заметил, что уже даже в 1970-х гг. исследователи рака накопили огромный объем данных, но эти данные «практически никак не объясняли, как болезнь начинается, а затем прогрессирует, пока не начинает угрожать жизни». В результате, печально добавил Вейнберг, к исследованиям рака относятся «с плохо скрываемым презрением», и вы не должны «ни за что, ни в коем случае путать исследования рака с наукой!»[178]
Раком болеют практически все многоклеточные организмы, что говорит об очень древнем происхождении этой болезни.
Когда NCI обратился к доктору Полу Дэвису, тот признался, что вообще ничего раньше не знал о раке. Отлично, ответили ему. Именно это нам и нужно. Дэвиса в основном интересовала астробиология, он вообще и не думал о раке. И именно это дало ему возможность начать с двух самых простых вопросов: «Что такое рак? Почему он существует?»
У нас не было удовлетворительных ответов на эти вопросы. Что запускает раковое преображение клетки? Почему раковыми не становятся все клетки? Раковые клетки – это мутации наших собственных клеток. Но в какой среде происходят эти мутации?
Без ответа оставался и еще более глубокий вопрос о происхождении рака: почему раковой может стать практически любая клетка человеческого организма? Рак может развиваться в легких, молочной железе, желудке, толстой кишке, яичках, матке, шейке матки, клетках крови, сердце, печени, даже в зародышах. Способность стать раковыми является врожденной для каждой клетки организма, практически без исключений. Да, некоторые клетки становятся раковыми чаще других, но клеток, которые не могут стать раковыми, практически не существует. Онкогены и гены-супрессоры опухолей, которых за последнюю четверть века открыли очень много, – это мутации нормальных генов. Абсолютно каждая клетка нашего организма содержит «семя» рака. Почему?
На самом деле и это еще не самое таинственное. Рак – это не только человеческая болезнь. Дэвис вспоминал: «С самого начала меня поразило то, что настолько распространенная и упрямая болезнь, как рак, является чуть ли не неотъемлемой частью самой жизни. Да, раком болеют практически все многоклеточные организмы, что говорит о том, что эта болезнь произошла сотни миллионов лет назад»[179]. Собаки болеют раком. Кошки болеют раком. Крысы болеют раком. Даже самые примитивные многоклеточные организмы болеют раком. В 2014 году рак обнаружили у двух видов гидр. Из школьного курса биологии вы, возможно, помните, что гидры – это очень простые, крохотные водные организмы, которые отделились от одноклеточных еще на ранних этапах эволюции[180].
Происхождение рака неотделимо от происхождения всей многоклеточной жизни. Это может показаться очевидным человеку, не связанному с онкологией, но не инсайдеру, страдающему горем от ума. «Рак, – проницательно заметил Дэвис, – очень глубоко встроен в структуру многоклеточной жизни»[181].
Рак старше, чем человечество. Искать информацию о происхождении рака в довольно молодых с точки зрения эволюции генах человека бесполезно. Ее там просто нет. В стогу сена, который мы ворошили, вообще не было иголок. Рак – это нечто намного более старое и фундаментальное для жизни на Земле, нежели человечество.
Большинство ученых-медиков и врачей считают рак какой-то безумной генетической ошибкой. Но вот Дэвису, который не был ни врачом, ни медицинским исследованием, поведение раковых клеток отнюдь не казалось безумным. Наоборот, рак выглядел очень организованной, систематической методикой выживания. Рак не случайно выживает, как бы с ним не пытался бороться организм. Рак не случайно выживает, как бы с ним ни пыталась бороться современная медицина. Он переживает химиотерапию – самые убийственные яды, доступные в нашей фармакопее. Он переживает облучение. Он переживает даже самые лучшие операции, сделанные лучшими хирургами. Мы несколько десятилетий разрабатывали человеческие антитела, содержащие самое точное генетическое оружие за всю историю, а рак все равно только смеется над нами. Рак не случаен – это высокоорганизованный феномен. Мы считали, что рак безумен, словно Джокер[182], но на самом деле он больше похож на Лекса Лютора[183] – рак чертовски, злодейски умен.
Рак должен развить в себе и координировать сразу несколько «сверхспособностей», которые помогают ему выживать. Он растет. Он бессмертен. Он передвигается по организму и использует эффект Варбурга. Неужели все эти невероятные умения чудесным образом собираются в одном месте и в одно время благодаря лишь несчастливой случайности?
Вероятность этого примерно такая же, как если бы вы сбросили с самолета тонну кирпичей, и из них при падении на землю сложился дом. Более того, почему эта «несчастливая случайность» может произойти с абсолютно любой клеткой абсолютно любого многоклеточного организма? Если что-то кажется «глупым», но работает (выживает), то по самому определению оно глупым не является. Но мы тем не менее считали рак случайным скоплением глупых генетических ошибок. Да, глупостей было немало, только вот глупым тут был совсем не рак.
«Смехотворный редукционизм» – исследование только генетики рака – потерпел фиаско. Мы не видели за деревьями леса, но постепенно появлялась новая парадигма, которая наконец дала нам свежее, новое понимание вопроса о происхождении рака.