Я приехал к Чураевым в деревню в конце декабря. Мы не виделись целых полтора года. Самая младшая из Чураевых – внучка Настя – сильно подросла. Теперь ей почти семь лет.

Она такая же непоседа, какой была раньше. Когда появляется в горнице у Чураевых, светлые её косички так и порхают перед глазами. Как птички в летнюю пору!

И комната тогда становится другой. Освещенная Настиными лучистыми глазами, как летняя поляна с душистым разнотравьем, радует она душу. И будто нет за окошком зимних холодов. И бесприютно-печальные дни декабря уже не кажутся тусклыми и серыми. Всё больше чувствуешь желанное обилие света. Вот грянет настоящий снегопад и словно в хрустальной ландышевой свежести ядрёными листьями капусты захрустит под ногами снег…

– И смех, и грех, – говорит бабушка Насти – Вера Михайловна, – теперь-то страсти улеглись. А когда в прошлый раз летом все разъехались, Настя горевала сильно. Всё письма писала, чаще Алёшке.

Засмеялась весело и добавила:

– Не справлялась с буквами. Начинала, например, писать слово, а в нём буква «о». И доходило у неё до слёз.

– Почему? – спрашиваю.

– Она никак не могла начало и конец буквы соединить в круг. Он у неё получался всё больше и больше. Рукой вела по бумаге и выезжала с листка. Беда! А помогать писать не давала. Говорит: секрет. Читать написанное не позволяла. Слово с меня взяла, что не буду подглядывать. Какие уж у неё секреты с вами со всеми, не знаю? Она и вам писала?

– Да.

– И что там, в её каракулях?

– Я храню эти письма отдельно, как очень дорогие.

– Беда с вами, – покачала головой Вера Михайловна, – и этот молчит! Кругом тайны.

Говорит и улыбается Настиной улыбкой. И я невольно улыбаюсь.