Есть сказание о близнецах, рожденных от разных матерей.
Один из них – темный аггел смерти и разрушения, восставший из кокона смертной плоти бражник «мертвая голова»; другой – подлый рыцарь огня, в чьем сердце дымится разметанный молнией пепел.
Оба живут, не зная, что они – братья.
Оба гибнут в бою со Слепым Богом.
Их связывают лунные паутинки, сплетенные из любви и ненависти; незримые, тем крепче становятся они: связывают с богом, который прежде был человеком, и с чадом темного аггела, с драконицей и дщерью реки, с мертвой богиней и друг с другом.
И там, где паутинки эти сплетаются в единую нить, она сшивает рваные судьбы миров.
Как я был мертв – не помню.
Помню, какие сны наполняли мой медленно пробуждающийся из забвения разум, и знаю: казалось мне, будто я утопаю, или душат меня нечеловечески сильные руки, или на голову напялен пластиковый пакет. Я пытаюсь кричать, но не хватает воздуха…
Наверное, это следует считать благоприятным знамением. Посмертие, должно быть, весьма приятное местечко, раз я покидал его с такой неохотой.
Хотя вряд ли я узнаю точно.
Хотел бы вести свой рассказ в хронологическом порядке, если получится, но это непросто: связь событий не всегда укладывается в цепочку причин и следствий. Да и я не всегда уверен, в каком порядке что произошло, – да так ли это важно, в конце концов? Кто-то написал однажды, что направление стрелы времени с точки зрения физики несущественно. Думаю, тому полузабытому ученому приятно было бы узнать, что моя история обретает смысл, только если рассказывать ее от конца к началу.
Когда у тебя лихорадка, это звучит гораздо разумней.
Иной раз я ловлю себя на мысли, что жизнь – это вирус; что Вселенная подхватила его два-три миллиарда лет назад и все живое в фантастическом его разнообразии – лишь ее лихорадочный бред, а неумолимая жестокость неодушевленного – иммунная система реальности, нацеленная излечить ее от жизни. И когда все живое погибнет, Вселенная очнется от сна, зевнет разок-другой, потянется лениво и покачает метафорической головой, удивляясь, каких только нелепостей не породит больное воображение.
Когда на душе становится полегче, я об этом забываю.
Не всегда удается провести четкую границу между хандрой и экзистенциализмом.
Можно было бы предположить, что отныне меланхолия мне не грозит, но это не так; кажется, мне не грозят лишь старость и смерть. Так оно лучше – вечное счастье лишило бы меня человечности. А я, при всем прочем, еще человек.
Более-менее.
Но разъяснять мораль еще не рассказанной истории – значит лишать ее смысла. Значение – это цель. Иной раз мне кажется, что величайшая опасность, грозящая бессмертным, – неограниченная возможность отвлекаться.
Итак…
Я мог бы растянуть на много страниц описание первого своего пробуждения в новой жизни. Нанизывать деталь за деталью, сплетая меркнущие в памяти детали снов с невозможной нежностью теплых шерстяных одеял и тонких льняных простынь, мешая бодрящую боль пробивающих сомкнутые веки солнечных лучей с еле ощутимым запашком пуха в перинах, на которых я лежал. Стремление перечислять такие мелочи почти непреодолимо, потому что каждое ощущение, каждое переживание бытия стало для меня неописуемо ценным; хотя каждый вздох столь же сладостен, как предыдущий, в нем сквозит горечь, потому что я не в силах забыть, что вздох этот уникален не меньше, чем я сам, и как бы ни был прекрасен следующий – этого уже не вернуть.
Мне, впрочем, повезло: противоядие от тоски сидело рядом со мной, ухмыляясь по-волчьи.
Я открыл глаза, и оно сказало:
– Привет.
Я улыбнулся – и обнаружил, что у меня есть губы; стиснул его пальцы – и понял, что у меня есть руки. Мгновение спустя ко мне вернулся и голос.
– Так я не умер?
– Уже нет.
– Это хорошо. – Я слабо хихикнул.
– Что смешного?
– Ну… я увидел тебя и решил, что это не может быть рай.
Ухмылка стала шире – так он смеялся.
– Мне и так сойдет.
Я поразмыслил немного над его словами, наблюдая, как плывут в косых солнечных лучах пылинки. Окно было огромно, едва ли не больше титанической кровати с балдахином на восьми столбах. Начищенная медная лампа венчала каждый столб, покрытый тонкой резьбой по камню, похожему на полупрозрачный розовый мрамор, и в памяти моей всплыло его название: тьеррил.
Вот тут я понял, что мы в Надземном мире.
– Кейн!
– Да?
– Я передумал, – проговорил я. – По-моему, это похоже на самый настоящий рай.
Ближе к нему, чем я заслуживаю, закончил я мысленно.
Он поднялся на ноги, державшие его почти уверенно, подошел к обращенному на закат окну. Вечернее солнце красило его фигуру золотом и багрецом.
– Рад, что тебе так кажется, Крис, – отозвался он, – потому что так хорошо тебе больше не будет.
– Не понимаю.
Он посмотрел на закат.
– Я расскажу тебе историю…
Конец света действительно наступил.
Старый мир, каким мы его знали, оказался разрушен вмиг, и на месте его воздвигся новый, иной, так похожий на своего предшественника, что можно было обмануться их сходством. Время несуществования, разделившее их, само сводилось к нулю; никто не видел и не слышал, даже не ощутил разрыва, но люди знали.
Все переменилось.
Из объяснений Кейна я понимал, что` произошло в миг обновления мира. Заклятие, начертанное рунами на клинке Косаля, заперло шаблон сознания Ма’элКота, как проделало это с богиней, – но, поскольку сама богиня в этот момент при посредстве Хари касалась Песни реки, душа Ма’элКота прошла сквозь них обоих. Этот призрак, тень, бесплотный разум расточился бы, как дым на ветру, поглощенный великой Песней, если бы не образ возвышенного Ма’элКота: икона, которой молились ежедневно миллионы Возлюбленных Детей, божество, которое наделяли они силой своего преклонения. Сила эта резонировала с паттернами самого Ма’элКота столь точно, что гармоническое смещение заставило их слиться полностью, – и при посредстве Хари и богини они коснулись Песни Чамбарайи.
В этот миг он стал в равной мере богом людей и составной частью мирового разума: силой, равной которой не было во всей многотысячелетней истории Дома. Он получил точку опоры и перевернул мир.
Он стал миром.
Но не тем, какого жаждал Слепой Бог.
Власть Слепого Бога над Ма’элКотом была сугубо материальной: ее воплощал мыслепередатчик, имплантированный в череп физического тела Ма’элКота и оставшийся в его материальном трупе. И хотя в каком-то смысле Ма’элКот был таким же коллективным разумом, как Слепой Бог, он оставался личностью; и личность эта была прежде всего художником, и он не мог вынести разрушения прекрасного.
Соединенная мощь массы его поклонников и Чамбарайи позволяла богу настраивать свою ауру даже на гармоники мирового разума. Он разлился рекой, навязывая свою волю великой симфонии, которой был Т’нналлдион – Мир.
Его удар был изящен: он расширил силовой Щит, отсекавший Анхану от Трансфера Уинстона, до пределов всей планеты. В долю секунды прервались передачи от всех Актеров в Надземном мире.
А в следующий миг он добавил в Песнь мира новую ноту. Ни Кейн, ни я не смогли внятно описать ее действие. Можно сказать, что он слегка подправил местные законы физики.
Он уничтожил вероятность воплощения Слепого Бога.
Уничтожил напрочь: на квантовом уровне.
Малая доля Слепого Бога, которая простиралась до Надземного мира, распалась, и остатки ее брызнули фонтаном угольно-черных осколков. Тварь, будто рассеченный лопатой червь, свернулась клубком в своем логове, чтобы зализывать раны и копить злобу.
Социальные полицейские в Анхане ощутили эту перемену: на них внезапно накатила паника, настоящая паника, древняя паника – беспричинный ужас оттого, что ты заблудился в темном ночном лесу и оказался во власти нечеловеческого бога. Многие кричали, все до единого – пошатнулись, большинство бежало прочь, иные обратили оружие друг против друга или стреляли в воздух.
Некоторые направили свое оружие на Кейна, павшего на колени посреди Божьей дороги, другие – на лимузин, третьи целились в любую мишень, какая попадется. Все они погибли, не успев нажать на спусковой крючок.
Несколько соцполов выжили. Я еще не решил, что с ними делать.
Покуда пусть посидят в Яме.
Когда Кейн закончил свой рассказ о конце света, я поразился иронии судьбы.
– Ты сделал его богом. Ты даровал ему преображение, и он вознесся на небеса. В день Успения.
– Ага.
– Ты взял легенду о Кейне и Ма’элКоте и воплотил ее в жизнь.
– Легенда, – промолвил Кейн, – это такое неопределенное понятие…
– Ты победил врага, исполнив заветное его желание.
Он пожал плечами.
– Я не совсем уверен, что могу назвать его врагом. – Он вздохнул. – У нас… сложные отношения.
– Не понимаю одного, – заметил я. – Откуда я взялся? Почему я жив? При чем я здесь вообще?
Улыбка сошла с его лица. Опустив глаза, он переплел пальцы и пулеметно пощелкал суставами.
– Это, – ответил он, – совсем другая история.
Новый рассказ его начинается через пару дней после конца света: когда собраны были сотни, тысячи трупов, вырыты могилы и зажжены погребальные костры. Начинается он на бушприте Старого города – на груде камней, бывшей когда-то Шестой башней, над песчаной косой. Кейн стоял на песке, держа на руках дочку, а почетная стража – все оставшиеся в живых Рыцари двора – смотрела на них с развалин.
Но я не стану пересказывать его повесть: меня гораздо сильней трогает собственная. Его подарок, устройство, которое он зовет Кейновым зерцалом, позволило мне позднее увидать все, описанное им, своими глазами. И, невзирая на увиденное, для меня важнее, как именно я поведу свой рассказ.
Начинается он так.
Одна рука обнимает Фейт за плечи. Девочка висит у него на шее, уткнувшись лобиком в ямку над его ключицей. На плечи Фейт наброшена шаль с белыми кистями – знак траура, по обычаям Анханы; Кейн облачен в новые штаны и куртку из черной кожи, препоясан простой веревкой; на ногах его мягкие туфли.
В клинке Косаля отражается восходящее солнце, покуда Кейн прощается с женой.
Не стану пересказывать, о чем беседовали они трое в те минуты. Зерцало – оно стоит на моем столе, покуда я пишу эти строки, – показало мне не все, но и о том, что я знаю, вспоминать нестерпимо. Скажу лишь, что прощание их было кратким и сердечным. Остальное пусть поведает Кейн, коли захочет; желающих прошу к нему и обращаться.
Скажу одно: Паллас Рил пожелала уйти.
Она не могла быть одновременно женщиной и богиней; хотя в ее власти было воссоздать свое смертное тело, вернуть душу смертной ей было не под силу. Стать богом – значит навеки остаться не до конца личностью, но стать до конца богиней она еще могла.
И не придумать ей было лучшего способа сохранить в безопасности своих близких.
А когда отзвучали слова прощания, Кейн вогнал меч в валун перед собою по самую рукоять.
– Фейт, милая, слезь-ка на минуту, – пробормотал он, опуская девочку на мокрый песок. Та послушно отступила на шаг. – Поехали, – пробормотал он себе под нос.
И Сила, к которой он обращался, ответила ему огнем.
Он простер руки к камню, и с ладоней его сорвалось пламя жарче солнца; зрители заслонили руками лица, и даже Кейну пришлось зажмуриться. А когда пламя угасло, от каменной глыбы осталась лишь лужа застывающего шлака. Косаль же исчез без следа.
Паллас Рил навеки осталась в реке.
Для нее это был счастливый конец.
Единственным реквиемом на ее похоронах прозвучал плеск волн на Большом Чамбайджене, да болтовня белок, да крик одинокого орла высоко-высоко над головой.
Чуть помедлив, Кейн склонился к дочери:
– Пойдем?
Та серьезно кивнула.
Он протянул руку, чтобы подхватить ее, но девочка крепко сжала ее.
– Я уже большая, – заявила она. – Сама пойду.
– Да, – согласился он помедлив, со странной неохотой. – Уже большая.
Когда они помогали друг другу взобраться на развалины башни, в мозгу Кейна прозвучал суховатый голос:
Как трогательно!
– Имей уважение, – буркнул Кейн.
Что за ирония: тот, кто меньше всех привык выказывать уважение, больше всех его требует.
– Заткни хлебало.
Фейт пристально глянула на него:
– Ты опять разговариваешь с богом?
– Ага, – ответил Кейн.
Девочка понимающе кивнула:
– Бог – он иногда бывает такая падла.
– Точно.
Они миновали шеренги Рыцарей двора, выстроившихся по стойке смирно – оружие на-грудь, знамена опущены. За ними, одна, дрожа от холода, несмотря на роскошную енотовую шубу на плечах, стояла Эвери Шанкс.
Кейн и Фейт остановились перед ней.
Старуха встретила его взгляд не дрогнув.
– Фейт… – проговорил Кейн, отпуская ее руку, и чуть подтолкнул между лопатками. – Иди к гран-маман. Возвращайся во дворец.
В глазах Фейт зияла потусторонняя пустота – река пела в ее мозгу.
– Хорошо. – Она внимательно глянула на него. – Я люблю тебя, папа.
– Я тебя тоже, милая. Просто… у меня есть дела. Взрослые. К ужину вернусь.
– Честно-честно?
– Обещаю, – ответил он, и память о том, как он в последний раз давал ей слово и не смог его сдержать, иззубренными крючками царапнула по сердцу.
Фейт неохотно подошла к бабке, взяла ее за руку. Кейн снова посмотрел Эвери в глаза:
– Позаботься о ней.
Старуха фыркнула.
– Уж получше, чем заботился ты, – ответила она. – Получше, чем ты мог бы.
Глядя, как они уходят рука об руку, пробираясь извилистыми тропками, расчищенными на заваленных обломками улицах, Кейн пробормотал про себя: «Мне всегда везло на врагов».
Хм, сухо прогудел голос в его черепе. Льстец.
Кейн открыл было рот, чтобы ответить, но вместо этого поморщился и молча помотал головой. С трудом переставляя ноги, он перебрался через рухнувшую стену, направляясь в сторону улицы Мошенников и моста Воров. Когда он вел свой рассказ, то упомянул, что хотелось ему в тот момент идти куда глаза глядят, лишь бы убраться с острова. Кейново зерцало подтверждает его слова, но, полагаю, это не вся правда. Думаю, ему хотелось добраться до Лабиринта и узнать, что случилось с его прежними знакомыми.
Что осталось от него самого.
Провал посреди моста Дураков, где опорные балки прогорели дотла, был перекрыт дощатым настилом, стянутым узловатыми пеньковыми канатами, но тем утром грузчики одну за другой катили через мост тачки с кирпичом и кусками известняковой кладки, так что Кейн, чтобы перебраться через мост, воспользовался натяжными мостками: два каната, переброшенные один над другим через провал. Он не остановился над рекой – он продолжал двигаться, скользя одной ногой впереди другой по нижнему канату, в то время как руки скользили по верхнему, – но мысли о жене не покидали его, пока внизу бурлили волны. Он вспоминал, если верить его актерскому монологу, то, что показала она ему в нескончаемый миг, когда он слился с рекой: что река вмещает в себя все в границах своего бассейна и все вокруг нее есть река.
Он думал о множестве мужчин, женщин, детей на Земле, для которых река – это природная уборная, годная лишь на то, чтобы поглощать испражнения. Он испытывал к ним жалость – отстраненную, абстрактную, безличную, но не слишком сильную. Если они хотят жить в другом мире, пусть меняют свой.
Это была уже не его проблема.
«Именно так. Но встает вопрос: что за проблемы достались тебе?»
Миновав мост, Кейн долго бродил по северному берегу от Лабиринта до руин Города чужаков и обратно. Улицы были полны народа. Горожане расчищали завалы, отделяя то, что еще можно сохранить и использовать, от того, что годилось лишь на свалку. Трупы по большей части были уже несколько дней как вывезены и сожжены, и на лицах горожан читалось мрачное упрямое веселье, братство обездоленных, выдававшее общее стремление заново отстроить свой дом.
Большей частью новая Анхана будет строиться из леса, выросшего за противоестественно краткую весну: молодые, полные сока стволы обгорели лишь снаружи, где нафта просочилась сквозь кору. Сердцевина же осталась крепкой. Из пепла и щебня восстанет костяк столицы.
Куда бы ни шел Кейн, его приветствовали кивками. Странное это было чувство: все узнавали его – и никто не боялся. Его встречали с уважением, близким к священному трепету. Бо́льшая часть жителей Анханы принадлежала к числу Возлюбленных Детей Ма’элКота, и каждый из них очнулся в новом мире, загадочным образом зная, что сделал Кейн для них и для всего мира.
Но, думаю, еще удивительней ему было брести, и брести, и продолжать свой путь, не имея определенной цели, дружески кивать в ответ на приветствия, слушать, как шумит ветер и как болтают прохожие, чуять гарь на ветру и ощущать, как хрустит под ногами щебень…
И не находить себе дела.
Не могу быть уверен – зерцало не хранит в себе никаких комментариев, – но, полагаю, безделье утешало его. Последние несколько дней были для него единственным отдыхом от сражений нескончаемой войны. Всю жизнь Кейн должен был кого-то убивать или кто-то хотел убить его; всегда находилось сокровище, которое следовало найти, или Приключение, которое полагалось осуществить, – непрестанное давление, требовавшее развлечь публику.
А теперь он сам был публикой и находил необыкновенно занятным извилистый путь облака в осеннем небе.
Всякий раз, когда в блужданиях своих Кейн приближался к Лабиринту, он ловил себя на том, что пялится на громаду Хамского стадиона. Единственное каменное строение во всем Лабиринте громоздилось над выгоревшими руинами. В прежние годы Кейн был почетным Бароном среди подданных Короля – банды, облюбовавшей брошенную арену под свое логово. В те годы они были его семьей. Свою семью на Земле – отца – он оставил ради Монастырей; бросил Монастыри ради подданных Короля и отшвырнул их, чтобы создать семью с Паллас Рил…
И снова зерцало молчит. Возможно, я уже не столько пересказываю повесть Кейна, сколько начинаю свою.
Порой мне трудно бывает их разделить.
С уверенностью могу сказать: Кейн часто и подолгу смотрел на Хамский стадион, дважды без особого энтузиазма пытался оторвать доски, которыми были забиты ворота, словно собираясь войти, и дважды отступался. Монолог его доносит до меня следующие слова: «Я ломлюсь не на ту арену».
С этими словами он вновь двинулся на запад, но уже целеустремленно, вдоль набережной к мосту Рыцарей. Добравшись до Старого города, он миновал кратер на месте здания Суда, едва бросив на него взгляд.
Полагаю, Кейн и правосудие всегда имели мало общего.
Что до меня, то всякий раз, как запись доходит до этого момента, у меня стынет сердце. Этот кратер, эта покрытая коростой шлака язва на теле города – дело моих рук.
Я умер, творя ее.
Нелегко на нее смотреть.
Сейчас, когда пишутся эти строки, я уже несколько недель размышляю над тем, каково быть мертвым. Думать об этом тоже нелегко.
Кейн пробыл на том свете семь лет.
Запись хранит лишь мешанину эмоций, изменчивых и переплетенных настолько, что определенной остается лишь их всепоглощающая мощь; но я не стану даже гадать, о чем думал Кейн, когда, перейдя Королевский мост, впервые увидал собственными глазами Успенский собор.
Сотни – нет, тысячи раз он видел его глазами Актеров Студии, но во плоти он обретал особенную массивность, которую не передать никаким симуляторам. Собор громоздится над ним, нависая утесом, заслоняя полнеба: титанический свод белоснежного мрамора, самое высокое здание в Анхане, превосходящее даже единственный уцелевший шпиль дворца Колхари. Ни прямых линий, ни острых углов; фасад загибается, обманывая взгляд иллюзией перспективы, и оттого кажется грандиозней, чем есть на самом деле, – зрелище это превосходит величием даже реальность. Стены собора неистово чисты: ни украшений, ни деталей, способных придать ему масштаб.
Ни пожары, ни битвы не коснулись его. Ни травинки не растет вокруг него, и лозы не вьются по девственно белым стенам. Полы его – из камня, двери – из железа, потолки – из меди. Успенский собор даже не устрашает: зайти в него – значит оказаться раздавленным пятою собственного ничтожества.
Кейн едва обратил на него внимание.
Подходя к собору, он рассеянно насвистывал, с трудом пробуждая призраки мелодий. Фасад собора чистили подвешенные на канатах послушники: хотя черное масло не осквернило храма, дым пожаров оставил следы копоти на сияющем камне.
– Полагаю, тебе придется закрыть лавочку, – пробормотал он.
С чего бы это? – ответил голос в черепе. Ма’элКот еще существует – он по-прежнему покровитель Империи и по сию пору слышит молитвы своих Детей. Хотя он – лишь составная часть меня, имя Ма’элКот доныне пристало ему.
Таких божеств немало: я суть пантеон. Или ты не понял этого? Паллас Рил отныне тоже часть меня наравне с Ма’элКотом; она будет покровительницей дикой природы, столь любимой ею, и заступницей слабых и угнетенных, подобно тому как скрывает беженцев буйная чаща…
– Господи, ты заткнешься? Если бы я знал, что мне придется выслушивать твой сраный бубнеж до конца дней, я бы, ей-богу, позволил тебе меня грохнуть.
Он подошел к воротам, и жрец в белой рясе под ало-золотой мантией распахнул их перед гостем.
– Именем возвышенного Ма’элКота сие смиренное дитя его приветствует владыку Кейна.
Скривившись, Кейн едва кивнул в ответ на глубокий поклон жреца и прошел мимо, провожаемый печальным:
– Не желает ли владыка Кейн спутника? Провожатого, быть может? Дано ли сему смиренному дитяти направить его?
– Сам найду, – отрезал Кейн и двинулся дальше.
Добраться до святая святых ему не составило труда. Семь лет не столь долгий срок, чтобы изгладилась из памяти наимельчайшая деталь. Он знал святыню как свои пять пальцев: он там умер.
Успенский собор был построен поверх стадиона Победы.
Длинным темным коридором он вышел на слепящее солнце: арена до сих пор была открыта небесам и почти не изменилась с того, первого дня Успения. По низким ступеням он спускается к парапету над ареной, и всякий раз, когда я просматриваю запись, мне кажется, что он вот-вот сиганет через перила, чтобы приземлиться на песок.
Но он остается на месте.
Кейн тяжело вздыхает, и лицо его каменеет понемногу. Оглянувшись, он проходит вдоль рядов сидений, покуда не устраивается в одной из герцогских лож – той, что принадлежала покойному Тоа-Сителю. Садится, облокотившись на колени, и глядит на арену.
Очень долго.
И снова запись не содержит актерского монолога, не дает и намека на то, какие мысли блуждали в голове Кейна. Только сердце переходило временами на адреналиновый галоп, да обжигала глаза непролитая слеза.
– Проблема со счастливыми концовками, – бормочет он наконец, – в том, что ничто по-настоящему не кончается.
Аминь.
Снова долгая-долгая пауза, покуда Кейн смотрит в небо, будто пытается разглядеть в нем образы сошедшихся в бою богини и бога; потом устремляет взгляд на арену – почти в самый ее центр. К алтарю.
– А Ламорак? – произносит он затем. – Этот сучий потрох теперь тоже бог?
Разумеется.
– Исусе!
Нет. Скорее Иуда. Ламорак станет покровителем предателей, ревнивцев, всех, кто таит в сердцах грех и замышляет тайное злодейство. Отравителей.
Наемных убийц.
– Класс! – бурчит Кейн, горько скривившись. – Это типа для меня особый подарок?
Нет ответа.
– А как насчет Берна?
Увы, нет. Берна я не храню в душе своей. Какая жалость, из него вышел бы отменный бог войны, не находишь? Во многих отношениях он так подобен Аресу…
Тут уже Кейн не находится с ответом.
– А что с Ханто Серпом? – бормочет он задумчиво. – Он… ты… начинал карьеру некромантом, ведь так? Бог смерти?
Красоты.
Кейн фыркает.
Забавно, да? Человечек столь уродливый, что мне нестерпимо было им оставаться, однако красота была единственной его страстью. Даже сейчас ничто другое не трогает его.
Кейн качает головой:
– Хреновая какая-то работенка. Ты же начинался с него, верно?
Вот поэтому он главный в моем пантеоне, Кейн.
– Главный? Бог красоты?
С твоего разрешения, я отвечу словами Китса:
Истина прекрасна,
Как верна красота; вот все, что знаешь ты,
И все, что должен знать.
Кейн откидывается на спинку сиденья, глядя в небо и размышляя; думаю, задремывает ненадолго, потому что глаза его закрываются на какое-то время, и после этого тень стены всползает по восточным трибунам.
Когда он заговаривает снова, голос его звучит почти – только почти – спокойно.
– Что это за хрень с «владыкой Кейном»? – лениво интересуется он.
Сухой голос отвечает без запинки, словно и не было долгой паузы:
Всего лишь ничтожный символ моей признательности. Дети мои станут обращаться к тебе подобным образом до скончания дней твоих в знак великой чести.
– Сворачивай балаган. Я не хочу быть ничьим владыкой. Я Кейн. Этого довольно.
Пауза. Затем:
Возможно. Но как же мне выразить, насколько я тебя ценю, и показать, что ты сделал для меня? Какой награды будет довольно?
– Можешь оставить меня, на фиг, в покое.
Ох, Кейн, разве это удавалось хоть одному из нас?
Кейн молчит.
Предложить тебе работу?
– Какую работу?
Не хочешь стать Императором?
– Господи Исусе, нет! – вскрикивает Кейн и разражается хохотом. – Это у тебя называется наградой?
Но Империи нужен правитель, и многие посчитали бы почти неограниченную власть…
– Мне довольно собственной, – отвечает Кейн. – Не забыл?
Запнувшись:
О да.
– Навесить на меня невыполнимую работу? Очень весело. Блин. И знаешь, всякий раз, как я к тебе нанимаюсь, это плохо кончается для нас обоих.
И снова: о да! А как насчет вечной юности?
Кейн моргает, изумленный:
– А тебе это под силу?
Вполне. В тот миг, когда вы с Паллас Рил связали меня с рекой, я познал тебя в совершенстве. Я знаю тебя до последней молекулы, Кейн, до атома. Я могу сотворить для тебя новое тело, как Паллас Рил начала формировать тело под себя. Я могу вернуть тебе твои двадцать пять – вечные двадцать пять лет. Подумай: не болят бедра и плечи, мышцы гибки и послушны… Я могу сделать больше: могу одарить тебя сверхчеловеческой силой и быстротой, заставить раны заживляться…
– Хватит, я уже понял. Спасибо – не надо.
Я предлагаю тебе не голема, Кейн: ты останешься собой. Нервная система нового тела примет твое сознание столь же охотно, как та, в которой оно циркулирует ныне, – возможно, даже лучше.
– В этом и дело. Ты сам сказал: лучше.
Почему ты готов отвергнуть телесное совершенство?
– Потому, – скрипит он сквозь зубы, – что не могу тебе доверять.
Кейн, я даю слово…
– Ага. Мы оба знаем, чего оно стоит, – отвечает он. – И мы оба знаем, что покуда ты лепишь мне новое тело – а ты уже начал в нем ковыряться, – у тебя непременно зазудит в заднице мозги мне подправить. Затереть пару дурных привычек, которые никому не нравятся, – ругаюсь вот много, почесываюсь на людях, не важно, – начнется вот с такой мелкой хрени, а дальше пойдут остальные дурные привычки. Вроде привычки время от времени надирать тебе задницу.
В молчании проходят минуты.
По крайней мере, позволь мне исцелить твои ноги.
– Они теперь неплохо работают.
Действие шунта нестабильно, Кейн. Ты можешь пожалеть, что отказался от этого предложения.
– Я уже много о чем успел пожалеть, – отвечает он, глубоко вздохнув.
Вот тут я льщу себе: мне верится, что он вправду считает себя суммой своих шрамов.
Как же выразить мне тогда свою благодарность? Как продемонстрировать миру, как ценю я тебя, мой друг?
Кейн делает глубокий медленный вдох и произносит с нарочитым бесстрастием, будто пытаясь даже отзвук всякого чувства изгнать из голоса, – так судья обращается к присяжным перед вынесением приговора:
– Мы не друзья.
Кейн…
– Нет, – безжалостно отрезает Кейн. – Я сдружился в некотором роде с человеком по имени Тан’элКот. Теперь он мертв. Ты – я даже не знаю, кто ты такой, но ты мне не друг.
Ты знаешь, кто я, – я тот, кем ты сотворил меня, Кейн.
Я сам Надземный мир.
И я друг тебе.
– А я тебе – нет. Ты убил мою жену, тварь. Ты пытал мою дочь.
И благодаря этим преступлениям мы с тобой спасли мир.
– В жопу такой мир! Ты можешь спасти десять миров. Ты можешь спасти всю Вселенную, пропади она пропадом, но я про тебя не забуду. Мне плевать, что ты господь бог. Когда-нибудь как-нибудь, но я до тебя доберусь.
Была война, Кейн. Мы оба сражались за то, что любим.
– И что с того?
Чтобы победить общего врага, пришлось чем-то пожертвовать.
– Да? И чем же пожертвовал ты?
Очевидно, твоей дружбой.
Кейн долго-долго смотрит на свои руки, то сжимая кулаки, то вновь разжимая, глядя, как они преображаются из орудий в оружие и обратно в орудия.
– Я видел статую, – произносит он наконец. – В ночь пожара. «Царь Давид». Очень было похоже. Хорошая статуя. Твоя лучшая работа. Но не про меня.
Не соглашусь.
– Я не твой «Давид».
Ах, в этом смысле – безусловно, ты прав, как бы мне ни хотелось, чтобы ты ошибался. Я не согласен в другом: «Царь Давид» – не лучшая моя работа. Лучшая – ты.
– Блин!
Я вижу перед собой человека, сокрушенного судьбою сильней, чем та глыба мрамора, и собравшего из осколков нечто большее, чем сумма частей. Художник во мне до скончания веков будет гордиться моим участием в этой работе. Если нам с тобою суждено оставаться врагами – пусть так.
Говорят, что истинная мера величия – личности твоих врагов. Если это правда, я горд твоею враждою, Кейн.
Кейн?
– Хм? – бурчит тот. – Ты что-то сказал?
А ты не слушал.
Он пожимает плечами:
– Когда ты начинаешь нудеть, у меня глаза стекленеют. Я вот думал: этот фокус с новым телом – ты можешь сделать такое любому, кто душою касался реки?
Могу.
На лице Кейна вспыхивает волчья ухмылка.
– Тогда я нашел для тебя Императора.
Вот тут на сцену снова выхожу я.
Признаюсь, что наблюдал за своим воскрешением много раз. Оно завораживает меня, и не только потому, что церемония вышла впечатляющая. Ее провели в Успенском соборе пару недель спустя. В церемонии участвовали здоровенный бронзовый идол Ма’элКота, священные статуи всех божеств Анханана, большой хор элКотанских жрецов, все высшее дворянство и бо́льшая часть поземельного дворянства Империи, неописуемое количество ладана, гимнов, псалмов, петард и бессчетные символические щепотки того-сего и пятого-десятого: песок из Теранской дельты, бокал тиннаранского бренди, яблоко из садов Каарна – et cetera ad infinitum[7]. Моим воскрешением завершалось недельное общеимперское празднество. Получился, по выражению Кейна, «самый большой бродячий цирк во всей истории человечества».
Особенно меня завораживает, как из груды символического барахла проступает тело; и когда процесс завершается, это оказываюсь я.
Я – такой, каким всегда представляю себя, когда тело позволяет мне забыть о возрасте: молодое лицо без единой морщинки, аура платиновых кудрей и золотые глаза ночного охотника.
Перворожденный чародей.
Уверен, для особо упертых фанатиков из дворянского сословия это оказалось неприятным сюрпризом. Но даже эти не могли позволить себе бурчать слишком громко: весь столичный гарнизон имперской армии слышал, как Тоа-Ситель объявил Народ гражданами Империи с полным набором прав и обязанностей. А до тех пор даже самые злобные изуверы несли в душе убежденность самого господа в том, что этот хрупкий, лишенный возраста фей – их новый Император.
Еще раз повторяю: это про меня.
Может, если я буду твердить это достаточно часто, то когда-нибудь эти слова перестанут звучать так нелепо и жутко.
Вот и наблюдаю я раз за разом: смотрю, как господь бог лично, при посредстве своих верных жрецов, лепит меня из груды мертвого барахла и вдыхает жизнь, и зрелище это остается несказанно удивительным и неописуемо ужасным.
Это не единственный момент записи в Кейновом зерцале, который я просматриваю снова и снова; должен сознаться, что бо́льшую часть свободного времени я провожу, переживая заново мои беседы с Кейном, и нашу первую встречу в Яме, и все минуты, что мы провели вместе.
Что за дар принес он мне…
Ибо это единственное, чего не может мой собственный дар – заглядывать в души, показать мне меня же, но чужими глазами. Дар в равной мере восхитительный и способствующий смирению.
Мало чем отличается в этом отношении от императорского венца.
Я лежал на кровати, в которой умер один правитель Анханана и очнулся от смерти другой, и немо смотрел на того, кто в ответе за то и другое.
– Не понимаю, – проговорил я. – Почему я? Бессмыслица какая-то.
– У тебя просто не было времени все обдумать, – ответил он с полуулыбкой.
Отступив от окна, он оттащил от туалетного столика лакированный стул с высокой спинкой, развернул и уселся на него верхом, на миг напомнив Томми с такой остротой, что слезы обожгли мне глаза.
– Новая Империя не может принадлежать одним хумансам, – сказал он. – Сотрудничать придется всем. Ты уже Митондионн – Народ последует за тобой. Но родился ты человеком, так что дворянство примет тебя – с неохотой, конечно, но не забывай, бог на твоей стороне. Их бог. Он тебе еще пригодится: Слепой Бог не погиб и не отступится – мы оба это знаем.
Он наклоняется ко мне, будто собираясь поделиться секретом.
– Задача Империи – защитить Надземный мир. Ты родился на Земле. Ты знаешь, что` нам противостоит. Чтобы стать великим правителем, нужен дар выбирать ответственных, толковых и честных людей, чтобы препоручать им дела страны. Кто наделен этим даром сильней тебя? Кто лучше тебя сможет посредничать в сварах между провинциальными барончиками? Кто лучше тебя договорится о союзе? Кто станет трудиться усердней? Кто будет заботиться лучше? Черт, Крис, кто вообще может оказаться лучше тебя?
– Но, Хари… – Я закрываю глаза руками, чтобы сдержать слезы. – Все, чего я касаюсь, оборачивается ко злу.
Он пожимает плечами, будто это не важно, – наверное, так и есть.
– Само собой, ничего не получилось так, как ты ожидал или надеялся, – но чтобы ко злу? – Он ухмыляется. – С этим – к т’Пассе.
– Т’Пассе… – повторяю я. – Как она?
– Жива. Поймала на Божьей дороге пулю и полную жопу осколков, но выкарабкалась. Крепкая, доложу тебе, баба. Вот только крыша у нее малость поехала от волнений, – кажется, она уверилась, будто я какой-то божок, а она – моя пророчица. Носится по городу, пытаясь организовать Церковь имени меня. И всякий раз, когда я прошу ее не дурить, она пожимает плечами и говорит, что желания мои уважает, но, – сардонически добавил он, – исполнять их не обязана.
– Т’Пассе любила говорить, что люди делятся на две категории – волков и овец, – тоскливо промолвил я, глядя на проплывающее за окном облако. – А кто я, Хари?
– Ну ты знаешь, как люблю говорить я… Люди делятся на две категории: тех, кто делит людей на две категории, и тех, кто знает, что первые несут фигню.
Он выжидает, покуда я доберусь до смысла, и я улыбаюсь ему, показывая, что шутка нашла цель.
– Это не просто слова, – произносит он. – Двухполюсные системы при столкновении с реальностью ломаются. Истинно – ложно, верно – неверно, хорошо – плохо: это все для математиков или для философов. Для теологов. А в реальности? Конечно, есть овцы и есть волки – но есть и пастыри.
– Пастыри, – эхом откликнулся я.
Хари кивнул.
– Ага. Может, ты создан для того, чтобы защищать таких, как они, – он мотнул головой, охватывая этим жестом весь мир за пределами спальни, – от таких, как я.
Я долго размышлял над его словами и чем дольше думал, тем больше они мне нравились.
Всегда удивляюсь немного, когда слышу такое от Хари: очень легко забыть, что рос он в семье бывшего университетского профессора – автора «Преданий Перворожденных», не кого-нибудь. И в этом нахожу напоминание о том, насколько мелочным и ограниченным кастовыми предрассудками я остаюсь после стольких лет: моя потребность – объяснять его дарования наследственностью. Возможно, будучи бессмертным, я когда-нибудь перерасту себя; во всяком случае, очень на это надеюсь.
– А наоборот? – спросил я. – Кто защитит таких, как ты?
– Волков лелеять не надо, – ответил он. – Нам подавай свободу – поменьше заборов и бетона, а там уж мы сами о себе позаботимся.
– Агнцы, и волки, и пастыри, – пробормотал я.
Я сел на кровати, и Кейн подал мне халат из такого нежного и тонкого шелка, что я едва его заметил. Накинув халат на плечи, я подошел к окну, на каждом шагу изумляясь тому, как сильны и крепки мои ноги. И совсем не болят.
Я глянул на город, наблюдая, как жители терпеливо восстанавливают его из развалин.
– А еще должны быть муравьи и орлы, деревья, цветы и рыбы. Каждому по природе его – и чем больше обличий, тем больше в мире красоты.
– Король, королевич, сапожник, портной… – Кейн фыркнул. – Это же метафора, блин, не затопчи ее до смерти.
Я кивнул:
– И еще Император. Ты правда считаешь, что я справлюсь, Хари? – Я обернулся к нему. – Правда?
Он прищурился – заходящее солнце било в лицо.
– В жизни я безоговорочно доверял лишь троим, – промолвил он. – Один из них – мой отец. Остальные двое – ты.
Всякий раз, как я вижу эту сцену в Кейновом зерцале, меня обжигает боль: жалость, которой я никогда не смогу поделиться. Я никогда не скажу, как мне горько, что он не смог включить жену в этот краткий список. Слишком хорошо я понимаю, как это мучает его.
Его глазами я вижу, как отвечаю:
– Ладно. Попробую. Просто… мне нужно время привыкнуть к этой мысли.
– Времени у тебя немного, – предупреждает он. – Твоя коронация через час. Пошли, будем тебя одевать.
– Ладно, – отвечаю я. – Пошли.
Коронация моя тоже была вполне величественной – в бредовой, слегка жутковатой манере. Геральдика недостаточно интересует меня, чтобы я тратил чернила на подробные описания. Достаточно сказать, что в огромной гулкой скорлупе Большого зала дворца Колхари я принял клятвы верности от сотен дворян и владык Народа. Я восседал на оскверненном отравою Дубовом троне и наблюдал за тем, как принимаю венец. Все виделось как бы во сне, когда я – это вроде и не я, все казалось одновременно ужасающе реальным и столь же знакомым и уютным, как в сотый раз услышанная перед сном любимая сказка.
Я все еще не мог поверить, что это происходит взаправду.
Поверил, только когда из рядов собравшихся выступил Кверрисинне Массалл и поднялся по ступеням к трону, чтобы преклонить предо мною колени и вручить митондионн Сумеречного короля. Я принял черен из его рук, и обнял, и не вскричал от боли, и не рухнул перед престолом.
Массалл – отец Финналл, отважной, прекрасной Финналл, моей спутницы, которую я зарубил на утесе над рудниками Трансдеи. Отец Квеллиара – убитого в Терновом ущелье главы Посольства. То, что Массалл прибыл в Анхану, ясней, чем мог я вынести, говорило о судьбе моей семьи и моего народа.
И все же я принял герб своего Дома из его рук, испытывая лишь глубочайшее почтение к принесенному дару и к тому, что означал он. Вот тогда я и осознал до конца: понял разницу между тем, каким я стал, и тем, каким хотел быть.
Кейн пытался объяснить мне в тот день, помогая одежку за одежкой натянуть церемониальное облачение.
– Настоящая проблема монархии как общественной системы, – говорил он, – заключается в том, что добродетель не наследуется. Так что наш босс решил, что у него есть идея получше.
Получше – это я.
Я бессмертен.
Неподвластен болезни, и старости, и всякой немощи, поражающей смертных. Убить меня, вероятней всего, можно, хотя Кейн уверяет, что, если тело мое окажется по случайности уничтожено, Сила, которую я называю Т’нналлдион – Мир, – воссоздаст меня в том же обличье.
Не думаю, чтобы она сильно меня изменила: переломить мое естество значило бы обессмыслить саму идею живого правителя. С тем же успехом можно было бы передать власть своду законов или назначить судьей робота, выносящего приговоры в согласии с программой, не способного на снисхождение и отклонение от закона, – а такой суд не может быть правым.
Правосудие возможно лишь для конкретного случая.
Похоже, что я остаюсь собой, если не считать потаенной связи с живым пульсом мира – неиссякаемого источника сил. Сил, без которых мне не обойтись. Лишь касание живущего во мне мира позволяет мне терпеть муку предстающих передо мной. Без него чужие страдания переполнили бы меня; и я, без сомнения, обезумел бы, изгнав от себя всех опечаленных, и кончил бы дни королем-шутом с придворными из счастливых идиотов. Если бы возможно было набрать полный двор таких идиотов.
Счастливых людей на свете так мало.
Многие предстали передо мной на следующий день во время аудиенции. Я упомяну лишь о тех, кто появлялся в этом рассказе, и не стану пытаться сохранить порядок, в котором приходили они, ибо не могу восстановить в памяти его даже приблизительно.
Явилась Кирендаль, чтобы от своего имени ходатайствовать о милосердии в отношении бывшего Герцога Тоа-М’Джеста; самого Герцога не видели с того дня, как он покинул здание Суда в ночь перед битвой. Я подтвердил решение покойного патриарха лишить его титула, хотя аннулировал ордер на арест и казнь, приговорив Джеста лишь к изгнанию. Как заметил когда-то Томми, убивать людей надо только за то, чего они еще не сделали. Угроза, которую бывший Герцог представляет для Империи, скорее символическая: оскорбленные чувства нелюдей, которых тот преследовал во имя Церкви, и месть со стороны родственников его жертв. Нельзя допустить, чтобы Империя смотрела на его действия сквозь пальцы.
– Но он не знал другого дома, – умоляла Кирендаль, стоя на коленях перед Дубовым троном. На ней было белое траурное платье, лицо измазано золой. – Изгнание станет для него смертным приговором. Он не дурной человек…
– Дурной или хороший – не важно, – увещевающе ответил я. – Приговор его мягче, чем он того заслуживает.
– Но амнистия…
– На него не распространяется. – Я объявил всеобщую амнистию за преступления, совершенные в период эпидемии: невозможно было бы определить, кто за что в ответе в то время, когда мало кто вообще мог отвечать за свои действия. – Преступления, за которые изгнан Джест, были совершены прежде, чем чума распространилась.
– Он друг Кейна… он помог Кейну, освободил его из камеры… – Голос ее иссяк.
– И Кейн избавляет его от казни. Кейн сделал то, от чего отказался Джест: вымолил жизнь друга. Поэтому я приговариваю преступника к изгнанию, но не к смерти.
Кирендаль опустила голову, и я захлебнулся ее болью. Слишком хорошо я ее понимал. Она молила за Джеста не потому, что он заслуживал ее поддержки, а потому, что он был ей знаком. Бывший Король оставался последним осколком прежней жизни, который она могла надеяться спасти. Кирендаль искала надежную скалу, чтобы бросить якорь в бескрайнем океане судьбы, не замечая, что скала разбила ее корабль в щепки.
Я никогда не мог решить, что добрее – позволить подобным ложным надеждам сохраняться или убить их в зародыше.
– Каково же будет мое наказание? – спросила она.
Если бы я не в силах был заглянуть в ее душу, вопрос поставил бы меня в тупик, ибо – и не думая карать – я объявил ее другом короны. Она – одна из немногих истинных героев в этой истории, чистая сердцем и сильная, неистовая защитница своего Народа. Я знал, чего она хочет и в чем нуждается, и видел, как мало схожи между собой ее потребности и желания.
– Кирендаль, вот какую кару назначаю я тебе: жить без тех, кого ты не смогла спасти. Сверх того я приговариваю тебя нести свое наказание с достоинством и не опозорить памяти погибших, взваливая на себя чужую вину. Да будет так.
Когда распорядитель уводил ее, она плакала.
Предстал передо мною исполняющий обязанности посла Дамон, чтобы согласно традиции отказаться от чести, которую я ему по той же традиции предложил, – от титула и земель на границах Империи. Дамон желал лишь остаться в Монастырях. От поста своего он уже отказался, хотя отставку его еще не принял Совет Братьев. Невзирая на амнистию, несмотря на все аргументы, он считал себя ответственным за разрушение Посольства. Сам он высказался об этом так: «Это случилось в мою стражу. Смягчающих обстоятельств быть не может».
Полагаю, это функция совести: требовать свою долю вины.
Т’Пассе тоже явилась предо мной. Ей я предложил единственную награду, которую она могла принять: прокламацию, отменяющую указ Тоа-Сителя, объявивший последователей Кейна вне закона.
– Ученики Кейна как группа не окажутся от этого у тебя в долгу, – чопорно напомнила она.
– Я полагал, что ученики Кейна как группа не верят в существование групп.
Она слегка улыбнулась.
– Я лично, с другой стороны, – призналась она, – в долгу перед тобой.
– Если захочешь оплатить долг, навести меня при случае, – ответил я. – Я ценю твои советы и рад был бы побеседовать с тобой.
Этим я ее изрядно удивил и порадовал, и она обещала заглядывать порой.
Еще я помню Фейт Майклсон, которую привела Бизнесмен Шанкс. Помню, какой она была серьезной и бледной, как запали глазенки, как дрожала рука, когда она приподняла подол в реверансе. Тонкий голос дрожал, словно у крольчонка.
– Ваше императорское величество… – пробормотала она.
– Я очень рад встретиться с тобой, Фейт, – сказал я. – Надеюсь, мы с тобой еще подружимся.
– Мм, – тихонько прожужжала она.
Эвери Шанкс стиснула ей руку и пробормотала:
– Да, сир.
– Да, сир, – повторила девочка.
– И надеюсь, – шепнул я, – что когда-нибудь ты сможешь назвать меня дядей Крисом.
Личико ее не дрогнуло.
– Да, сир.
Чудовищные пытки, которым подвергалось несчастное дитя, ранили ее так глубоко…
И хуже того: ее с корнями вырвали из привычного мира.
Единственное, что я мог предложить ей, – немного устойчивости и надежду на утешение. За службу Империи и миру я одарил ее титулом маркизы Харракха и назначил в удел имперские земли вокруг железной дороги, спускавшейся с Зубов Богов, и поречный город неподалеку.
Эвери Шанкс пронзила меня орлиным взором.
– Мне сказали, что ты младший сын Гуннара Хансена, – проговорила она по-английски – другого языка она не знала.
– Был, – признался я.
– Я знала твоего отца. – Взгляд ее оценивающе скользнул по моим одеяниям и венцу, отметив и митондионн в руке, и вертикальные зрачки. – Могу представить, – холодно заметила она, – что он подумал бы, если б увидел тебя сейчас.
– В таком случае ваше воображение превосходит мое, – ответил я.
– Я не предполагаю, что человек вроде тебя способен оценить значение семьи…
– И вы, быть может, правы.
– …Но я – единственная родня, которая осталась у девочки. Ты не должен отбирать меня у нее.
– Я и не собирался.
Вот тут она удивилась:
– Но Майклсон…
– Такого человека я не знаю.
Она заткнулась так быстро, что клацнули зубы.
Впечатляющая старуха: здесь даже сильней, чем на Земле. Новый мир преобразил и ее. В тот миг, когда дрогнула вселенная и схватившие ее соцполы бежали в ужасе, Эвери Шанкс осталась наедине с тварью, которая прежде звалась Артуро Кольбергом. Обезумев от гнева и отчаяния, тварь набросилась на нее с когтями и кулаками, швырнув на пол, и вселенная, в которой обитала полумертвая старуха, встала с головы на ноги.
Внезапно, мгновенно всем сердцем она осознала, что, хотя противник на пятнадцать лет ее моложе и мужчина, да вдобавок ипостась некоей непредставимой, практически всемогущей сущности, физически это был не рослый, тощий, изможденный человечек…
Пытавший ее внучку.
Полагаю, что для твари, в которую превратился Артуро Кольберг, новый мир открыл не меньше чудес. Думаю, тварь поразилась, когда Эвери Шанкс ответила ей – кулаками и когтями, пинками и бросками. Где было твари догадаться, что в избитой, сломленной старухе могла пробудиться такая ярость? Как могла тварь знать, сколько сил сохранилось в мускулах семидесятилетней Эвери, пять дней в неделю игравшей в теннис? Твари не могло прийти в голову, что эта женщина тысячи часов потратила, просматривая раз за разом все записанные Приключения не только своего сына, но и Кейна, своего дражайшего врага. Лишенная натренированных рефлексов опытного воина, Эвери, однако, прочно усвоила теоретические основы рукопашного боя и давным-давно перешла ту грань щепетильности, которая удерживает большинство людей от кровопролития.
Тварь не могла догадаться, что Эвери Шанкс жаждет крови.
Так что, когда острые зубы старухи сомкнулись на шее чудовища, прокусывая кожу и яремную вену, она не остановилась, а залитая кровью так же, как ее противник, продолжала грызть, покуда не разодрала вместе с дряблыми мышцами сонную артерию.
Тварь, полагаю, не успела оправиться от изумления, прежде чем сдохла.
Все это я увидал, заглянув ей в душу лишь на миг, и посмотрел на Эвери Шанкс с тем же опасливым уважением, что и на Кейна, – как на прирожденного убийцу.
– Все, кто знаком с вашей внучкой, желают ей лишь добра, – сказал я ей. – Мы сошлись на том, что для нее лучше будет остаться на вашем попечении; и с этой целью я дарую вам титул Графини Лириссан с тем, что земли ваши вы получите в лен от госпожи Фейт, а также передаю под вашу опеку все земли и владения Маркизы до ее совершеннолетия.
– Графини? – переспросила она.
Чувствовалось, как она примеряет на себя новый титул и осознает, что он ей к лицу.
Оно и к лучшему. Вернуть ее на Землю невозможно, а Эвери Шанкс – аристократка до мозга костей. Признаюсь, что не забыл об интересах Империи: передать на ближайшие пятнадцать лет наш в будущем главный наземный торговый путь под управление безжалостному и пугающе толковому Бизнесмену, полагаю, в государственных интересах.
Я подумывал о том, чтобы поставить ее титул в зависимость от определенного условия – попросту заставить ее клятвенно отказаться от мести Кейну, – но Хари сам меня отговорил.
– Пусть остается какая есть, – сказал он. – Если ты наденешь на нее намордник, она только и будет думать, как бы от него избавиться. А пока не избавится, будет в обиде на тебя. Эвери Шанкс не стоит числить во врагах. Оставь ее на мою долю. В конце концов она сообразит, что, причиняя боль мне, она мучает Фейт; а старуха скорее руку себе отгрызет.
Это был мой первый урок науки управления: иногда, чтобы добиться большего, надо делать меньше.
И наконец, ко мне не мог не явиться Райте.
Я часто думаю о нем и, вспоминая, вижу его таким, каким предстал он в тот раз: коленопреклоненным на ступенях перед Дубовым троном. Он не поднимал головы, опасаясь посмотреть мне в глаза. Левую руку, замотанную льняными бинтами до такой степени, что повязка напоминала белую боксерскую перчатку, он держал на груди. Ядовитое масло постепенно просачивалось сквозь ткань, пока не начало черными слезами капать на ступени перед ним.
Он явился искать судьбы. Он мечтал, чтобы сказание о нем завершилось карой за все преступления.
А я не хотел судить его. Я видел, сколько он перестрадал, как много пережил и что претерпел. Очень одинокий, очень несчастный молодой человек.
Мы с Кейном обсуждали и его судьбу, ибо я предчувствовал эту встречу.
– Лучше держи его при себе, – советовал Кейн. – Пацан опасен. И со временем станет еще опасней. Тебе стоит за ним приглядывать в оба.
– Что ты задумал?
– Да мне пришло в голову, – проговорил он с нехорошей усмешкой, – что из него получится отличный посол Монастырей при Дворе Бесконечности.
Я поразмыслил над его словами.
– Выбьешь для Райте это место, – продолжал Кейн, покуда я раздумывал, – и на двоих вы, я почти уверен, протолкнете Дамона в Совет Братьев. Ему там самое место – задавать курс.
– Может, ты и прав, – признался я.
– Райте тебе больше подойдет. Тебе нужен парень, который не боится порой нарушить правила.
– Вроде тебя.
– Я? – Он усмехнулся. – Я не нарушаю правил. Я их не замечаю.
Вспомнилось, как я размышлял о сходстве Райте и Хари. Я упомянул об этом, заметив:
– В чем-то вы как отец и сын.
– Ага, – буркнул Кейн. – В чем-то нехорошем.
– Ты никогда не думал, что мог вправду оказаться его отцом? Ты вроде говорил, что он незаконнорожденный – его мать была проституткой в Анхане, – и возраст подходит. В те годы ты вел бурный образ жизни…
– Нет, он не мой сын, – беззаботно отозвался Кейн. – Скорее уж твой.
Я уставился на него, отвесив челюсть:
– Ты шутишь.
– Ничуть. Оттого и забавно. Его мать была корской шлюхой в «Экзотических любовницах»; я в те дни в «Экзотику» не заглядывал – у меня денег не хватало, чтобы в дверь заглянуть, не то что заплатить за девку. Я захаживал к Фейдер, в Лабиринте.
– Фейдер, – глухо повторил я, захваченный воспоминаниями четвертьвековой давности. – Помню ее.
– Ну да. Она уже давно в могиле. Ты ведь работал в «Экзотике»?
Я тупо кивнул.
– Помнишь девку по имени Марта? Смугленькая, маленькая.
– Марта… кажется, припоминаю.
– Кувыркался с ней?
– Кейн…
– Да ну, мне-то можешь признаться. Да?
– Я… Не помню. Может быть. Я тогда много с кем любился, Хари, и не всегда на трезвую голову.
– Ну, сложение у него твое. Не знаю, какого цвета у тебя были до операции глаза…
– Голубые.
Он пожал плечами:
– У него телепатический дар, а ты – классный тауматург. Так? Признайся, может быть…
– Да, – пробормотал я медленно. – Может.
Все это промелькнуло у меня в голове, когда я смотрел на Райте. Я пытался убедить его отказаться от прошения; в конце концов, он не мой подданный. Кару за грехи ему должен был назначить Совет Братьев, поскольку звание посла, а с ним и дипломатическая неприкосновенность сохранялись за ним.
– Не говори мне о законе, – ответил монах. – Мне не нужен закон. Я требую правосудия.
Мольба его тронула меня, и я с неохотой согласился.
– Тогда, Райте из Анханы, узри свой рок. – Я указал на лужу нафты, скопившуюся на ступенях. – Ныне ты – преграда стремлению Слепого Бога поглотить наш мир; сквозь тебя Сила его стремится отравить нас. Я обрекаю тебя каждым вздохом противостоять Слепому Богу и каждый день бороться, чтобы исправить зло, причиненное при твоем посредстве.
– Как могу я… – начал он.
– Ты не можешь. Ты будешь сражаться без отдыха до последнего дня, зная, что в конце тебя ожидает поражение. Зная, что в тот миг, когда ты опустишь руки, все, что ты любишь, начнет умирать.
Долгий миг Райте стоял передо мною, склонив голову; потом, не говоря ни слова, неторопливо и вдумчиво вытер натекшую с руки масляную лужу краем своей сутаны. Потом коснулся пятна лбом, встал и покинул зал.
Я молча смотрел, как он уходит.
– Жестоко ты с ним.
За Дубовым троном кроется небольшая ниша. В ней стоит кресло, и сидящий в нем может выглядывать через незаметный среди резных панелей стены глазок. Оттуда и доносился сухой, угрюмый голос.
– Думаешь? Это было не наказание. Это дар, – тихонько ответил я. – Я вернул его жизни смысл. Цель.
– Ничего себе подарок! На Рождество давай ограничимся открытками, а?
Я позволил себе усмехнуться:
– Я бы все же предпочел даровать титул и тебе.
– Забудь. У меня другие планы. – Вчера Хари несколько раз невнятно намекал, что они с богом некоторым образом примирились. – Есть области, – сознался он, – где наши интересы совпадают.
– Хари…
– Брось, Крис. Как я уже говорил тебе в первый раз… – Это, когда он отказывался от всех моих предложений по нисходящей, начиная с поста ответственного за Общественный порядок до, как он выразился, титула «баронета тьмутаражопского». – Если я приму от тебя титул, найдется не один дурак, который сочтет, что Империя в ответе за мои действия. Поверь на слово, Крис, оно тебе вовсе не нужно. Ты мне поверь.
Я обнаружил, что верю безоговорочно.
– И чем ты намерен заняться?
Голос его потеплел. Я как наяву увидел знакомую ухмылку.
– Буду гнать волну.
Часы складывались в дни, а дни – в недели. Я с головой ушел в работу – в основном выяснял, кому из дворян могу доверить административные посты в Империи. Еще я помогал Графине Эвери и Маркизе Фейт обустраивать хозяйство; Франсис Росси, злосчастный Актер, которого мы с Кир некогда похитили, стал помощником госпожи Фейт. Кейн ему доверяет, и юной Маркизе нужен кто-то, кто может не только защищать и охранять ее лично, но и переводить с английского на вестерлинг и обратно. Госпожа Эвери уже собрала внушительную команду из бывших Актеров. Кейна я в те дни видел редко и старался не сталкиваться с ним вовсе.
Не мог смотреть ему в глаза.
Я совершил одну ужасающую ошибку, и она преследовала меня, отравляя каждый миг, покуда единственным избавлением от кошмара не стали для меня нескончаемые труды.
Я заглянул в бездну.
Вот как это вышло.
– Хари, я хочу знать, – заявил я как-то. – Я хочу понять, как ты узнал, что твой план сработает. Когда ты убил Ма’элКота – откуда ты знал? Как догадался, что Слепой Бог пожрал его не до конца? Откуда знал, что, слившись с тобою в реке, он обратится против своего прежнего повелителя? Почему был уверен, что не отдаешь в руки врага победу, которой он так жаждал?
Наконец я добрался до главного вопроса и едва осмелился его задать:
– Как ты знал, что спасаешь мир, а не губишь?
– Ма’элКот задал мне тот же самый вопрос.
– И?
Он пожал плечами:
– Я и не знал.
Онемев, я уставился на него.
– Я думал, что мне хана, Крис, – объяснил он. – Кольберг и Социальная полиция никогда не позволили бы мне уйти живым. Я мог только попытаться спасти Фейт.
У меня отвалилась челюсть. Под ложечкой свернулась холодная змея.
– Ты… все, что ты…
– Я даже не знал, что, убив Ма’элКота заклятым мечом, я свяжу его с рекой. Понятия не имел. Откуда? Я знал только, что он удерживает Фейт в плену. Она связана с рекой, а он связан с ней. Поэтому я его убил. Он мертв – она свободна. Потом соцполы отстрелят мне задницу, и я тоже сдохну. Слепой Бог получает свой меч, и девочка ему больше не нужна. Райте оставил бы ее с эльфами. Они приглядели бы за ней, вылечили бы, насколько могут. Она жила бы с ними. – Он пожал плечами. – Ничего лучше мне в голову не пришло.
– Так… – выдавил я, еще не до конца придя в себя, – так твой план… ты не… все это?..
– Это и был мой план. Единственный.
– С самого начала… – пробормотал я.
– Ага. С того момента, как я понял, что происходит.
– Всё это… заключенные, Лица, монахи. Разорение города. Райте. Я. Ты использовал всех.
– Да.
– Ты сотворил все это ради того, чтобы спасти одну девочку.
Он кивнул:
– И оттяпать кусок от Ма’элКота. Оставить по себе память.
Под моим полным ужаса взглядом он развел руками, будто хотел обнять.
– А, ну что тут говорить? Меня не переделаешь.
– Ага, – согласился я ошеломленно. – Точно.
– Никогда не знаешь, как все обернется. Правда. Вселенная страховки не дает. – Он ухмыльнулся. – Так что – выше нос!
– Нет, я… нет, то есть… – Я тряхнул головой, пытаясь вернуть на место перевернутый мир. – Ты очнулся в темноте на краю обрыва. И прыгнул.
– Каждый день так, Крис. Каждый божий день.
Кажется, он был счастлив.
А я не могу радоваться этому. Думать об этом не могу. Внутри у меня пусто: хрупкая, высушенная, ломкая скорлупа.
Как все бессмысленно…
Каждый вынесенный мною приговор относился ко мне. Как т’Пассе, я представляю Народ, одаренный полными правами граждан Империи, хотим мы того или нет. Как Кирендаль, я обречен жить без тех, кого не смог спасти. Как Фейт, я вынужден искать утешения в титуле и власти, которыми был одарен – проклят – против желания и без моей воли. Как Райте, я получил терновый дар цели.
Мир требует от меня лишь оставаться самим собою, как и от Кейна.
Что я натворил, чтобы заслужить такую кару?
Хари любит цитировать Ницше: «Когда смотришь в бездну, помни, что бездна вглядывается в тебя».
Мой единственный ответ – мантра конрадовского Курца.
Я вполне осознаю, что это слабина характера, что другие, более сильные, смотрят в бездну, не испытывая тошноты. Я знаю также, что преисподняя уже разверзлась передо мною. История обоих миров полна чудовищ, называвшихся королями, и монстров, титулованных императорами.
И каждый из них стал чудовищем только потому, что во вселенной, лишенной смысла, не было причины поступить иначе.
Вот еще один дар, который я получил, но заслужить не смогу, даже отдав себя без остатка: когда ужас превозмогает меня, всегда есть к кому обратиться, кто непременно спасет мне жизнь.
Кейн отпил еще глоток тиннаранского бренди столетней выдержки и скорчил рожу.
– Знаешь, что самое паршивое? – проговорил он. – На всей долбаной планете никто не умеет делать виски.
Мы сидели вдвоем в дворцовой библиотеке за бочонком лучшего бренди из дворцовых подвалов. Было далеко за полночь. Я сидел за этим самым столом, поближе к теплу трепещущего огонька лампы. Кейн устроился в пышном кресле, обтянутом поблескивающим тисненым бархатом цвета спелых вишен.
– Есть проблемы и посерьезней, – заметил я.
– У тебя – может быть. А как я встречу старость без любимого шотландского?
– Хари…
Он помахал рюмкой:
– Плесни мне еще этой дряни, а? Трудно быть серьезным, пока я трезв; когда я полупьян, это вовсе невозможно.
Я нацедил ему еще глоток бренди, и он поболтал рюмкой, ожидая, пока напиток нагреется в теплых ладонях. Потом я плеснул себе, выпил и налил снова, прежде чем ответить:
– Помнишь, когда мы в последний раз вот так сидели и пили вдвоем? – (Он поднял рюмку, глядя на свет сквозь жидкий, жаркий янтарь бренди.) – В тот раз это была рецина. Помнишь?
– До мелочей.
– Двадцать пять – нет, двадцать семь или двадцать восемь лет прошло. Да, я тоже вспоминал. Ты в ту ночь тоже хандрил по-черному.
– Тоже? – Он многозначительно глянул на меня, словно говоря: «Да ну тебя!» – Черт, Крис, будь мы на Земле, я бы уже тащил тебя к врачу регулировать серотониновый баланс.
Я внезапно обнаружил что-то очень интересное в своей рюмке.
– Эй, – пробормотал он, – хочешь поговорить – поговорим. Не хочешь – молча выпьем. Я не против.
Некоторое время мы так и делали: пили молча. Кейн, казалось, наслаждается тишиной; в моих ушах она звенела пустотой, и я сидел словно на иголках.
В конце концов я рискнул.
– Просто… – выдавил я из себя. – Помню, как за пару дней до того, как отправиться во фримод, я записал рассказ обо всем, что случилось с нами в Консерватории и что мы натворили. Помню, как я размышлял тогда, какими мы будем лет через двадцать или тридцать. Что будет, если мы встретимся.
– Ничего похожего, да?
– Точно.
– И это тебя тревожит?
– Да. Отчасти.
– Как так?
– Я не могу заставить себя понять, Хари, – беспомощно пробормотал я. – Разобраться, где я поступил правильно, а где ошибся. Вот он я: Император Анханана. Власть. Беспредельное богатство. Вечная молодость. А я даже не могу решить для себя, награда это или наказание.
– Тут, верно, не со мной надо советоваться, – хмыкнул Кейн. – Для меня дышать – и то награда.
– Как ты можешь смеяться?
– А что же мне – плакать? Какой в этом смысл?
– Не знаю, Хари. – Я отставил рюмку и отвернулся. – Я даже не знаю больше, если ли смысл хоть в чем-то.
Вдруг оказалось, что я тычусь лицом в собственные ладони.
– Эй… ну брось, Крис. – Оставив подтрунивание, он положил мне на плечо теплую руку.
– Может, смех – это единственный ответ, – проговорил я, растирая зудящие веки. – Все так… нелепо, понимаешь? Как могло все это случиться со мною? Как мог я стать тем, кем стал? Я не понимаю. А я должен понять, но не могу. Все так… случайно вышло. Я не нахожу цели.
– Ну да, блин. А чего ты ожидал?
Я снова поднял голову.
– Не знаю. Может… я ожидал, что научусь чему-то. И пойму, для чего все это случилось.
– Смысл жизни ищешь? Черт, Крис, тут и я могу тебе помочь.
– Да?
– Само собой. Нет в жизни смысла.
Вот тут рассмеялся и я – горько, безнадежно.
– Помог, называется.
– Жизнь просто длится, Крис. Сегодня ты жив. Завтра мертв. Сегодня ты неудачник. Завтра – царь вселенной. Смысла нет. Судьба никуда не ведет. Она просто есть.
– Я не соглашусь на это. Не могу согласиться.
Он пожал плечами:
– Все мы делаем вид, будто хаоса не существует. Мы прослеживаем связи между событиями и наделяем эти связи смыслом. Вот почему мы так любим рассказывать о себе байки. Каждая история – это попытка наделить смыслом судьбу.
– Я все вспоминаю отца – Воронье Крыло. Моего брата, Торронелла. Чем они заслужили страшную смерть? Как вышло, что я правлю во славе, а они погибли в муках?
– Откуда мне знать? Это же не моя история.
– Тогда – моя?
– Может, тебе не стоит слишком волноваться об их судьбе? Лучше сосредоточься на их роли в твоей истории. А о том, что они заслужили и что получили, пусть волнуются сами.
– Оставь мертвецам самим хоронить своих мертвых, – промолвил я.
– Именно. Вот что ты будешь делать по случаю их смерти – это уже часть твоей истории. Тогда, может, в ней и смысл появится.
– Какая же история может оправдать весь кошмар прошлых недель? Что в ней будет сказано о невинных жителях Анханы, что убивали друг друга в чумном бреду? О тех, кто сгорел в пожарах? О тех трусах, кто бежал из города, прятался, оставляя умирать других, а теперь выбрался на свет?
Кейн задумчиво отхлебнул бренди и пополоскал во рту, прежде чем, проглотив, ответить.
– Я не так давно тоже маялся сходными мыслями, – промолвил он неспешно и поднял руку так, что свет лампады упал на оставшиеся после кандалов Шахты шрамы. – И вот что надумал. По мне, так жизнь с большой буквы «Ж» лишена смысла в нашем понимании – как скала, или солнце, или все такое. Она есть, и точка. Но это не значит, что наши жизни лишены значения, понимаешь? Может, судьба и бестолкова, но истории, которые мы рассказываем о себе, – они всегда с моралью. Ты говорил, что вселенная – это система совпадений. Значение им ты придаешь сам. Иначе говоря: смысл твоей жизни – в том, как ты расскажешь свою историю.
– Этого мало, – выговорил я. Как и все мудрые слова, сказать их было легче, нежели переварить. – Какое значение я могу придать своей истории?
– А мне откуда знать? Может, если ты просто расскажешь ее, как можешь, она сама подберет себе мораль по вкусу.
Вот за эту мысль я и держусь теперь. Так Хари снова спас мне жизнь.
Она моя.
Ее значение зависит от того, как я расскажу свою историю.
Мы прощались с Кейном на пристани в предрассветной мгле. Струи зимнего дождя хлестали нас. Графиня Эвери уже забилась в свою каюту; матросы готовились отчалить. Ждали только Кейна.
Когда мы обнялись, за его плечом я заметил госпожу Фейт. Она не уходила с палубы, глядя на нас широко распахнутыми серьезными глазенками – следила, чтобы отец не бросил ее снова. За ней часовым застыл Орбек, бережно держа могучими ручищами автомат.
На пристань я пришел инкогнито, надев простую рубаху и штаны и закутавшись в шерстяную накидку, теперь от влаги тяжело липнувшую к плечам. Я не опасался бродить среди своих Подданных без охраны; мне еще под силу защитить себя при необходимости и в рукопашной, и в чародейском поединке, а Т’нналлдион обещал мне, что гибель моя не осиротит Империи.
На Кейне плаща не было – только куртка и штаны из черной кожи, увешанные бесчисленными ножами. Обнимать его было крайне неудобно…
…И не только поэтому, должен заметить.
– Чем займешься теперь?
Он ухмыльнулся мне из-под склеенной замерзающим на лету дождем челки.
– После того, как доставлю Фейт и Шанкс на место? Тебе, пожалуй, лучше не знать. А то волноваться будешь.
– Я тебе не нянька. – Я ткнул его кулаком под ребра, пытаясь изобразить дружескую перебранку. – Я твой Император.
– Ну тогда строго между нами. – Он пожал плечами и усмехнулся. – Мне тут пришло в голову, что, раз уж мне придется растить дочку в этом мире, я хочу, чтобы это был приличный мир. Так что я направлюсь на юго-запад – в теплые края. Хочу завернуть в одно местечко на севере Кора. Чаназта’аци.
– Чаназта’аци? – Название показалось мне знакомым, и миг спустя я понял отчего. – Там есть диллин.
Он ухмыльнулся еще шире:
– Знаю.
Прежде чем он успел продолжить, взгляд его уловил что-то за моим плечом, и улыбка померкла. Лицо обратилось в камень.
Я обернулся. Сквозь струи ливня к нам брел мужчина, одетый на мой манер, только капюшон плаща он надвинул так низко на лоб, что лица не было видно. В правой руке он держал черный сундучок, и только когда я увидал белую повязку на левой, я понял, кого вижу перед собой.
Короткое движение на краю поля зрения: Орбек поудобнее перехватывает автомат для стрельбы от бедра.
Кейн отошел от меня, преграждая Райте дорогу, и остановился на полпути. Рука его скользнула под куртку, чтобы извлечь засунутый сзади за пояс массивный угольно-черный пистолет-автомат. Прижимая оружие к бедру сзади, чтобы монах не мог его увидеть, Кейн застыл в ожидании. Он бросил что-то неразборчивое, и Райте, подняв сундучок, протянул его Кейну.
– Это единственный мой подарок, который может представлять для тебя ценность, – донеслось до меня. – Ты же в силах отдарить меня стократ, приняв его.
Они говорили о чем-то вполголоса, а я смотрел на них. И Орбек тоже.
И Фейт.
О чем шла их беседа – моей истории не касается, но вскоре Кейн пожал плечами, показал Райте пистолет, который до того не выпускал из рук, а потом убрал оружие.
Монах удалился, едва кивнув мне. Кейн же возвратился к сходням и передал сундучок мне.
– Может пригодиться, – заявил он и объяснил, для чего служит прибор и как им пользоваться, а потом оставил меня на пристани под дождем с Кейновым зерцалом в руках.
– Увидимся, – бросил он, когда были отданы концы и шестовые начали отталкивать баржу от причала.
Я лишь помахал ему рукой.
Он кивнул в ответ. Стылый дождь переходил в тающий снег, от баржи и ее пассажиров остались только серые силуэты. Я увидел, как смутный призрак Кейна кладет руку на еле видимые во мгле плечики дочери, а потом они вместе скрылись в каюте, где плескался огонь в жаровне.
Орбек постоял на палубе еще миг. Кивнул мне торжественно и тоже ушел.
А я стоял под дождем, покуда баржа вовсе не скрылась из виду.
Потом вернулся сюда, за письменный стол в библиотеке, и налил себе еще рюмку превосходного тиннаранского и – несколько часов, а может, дней спустя – набрался смелости воспользоваться Кейновым даром.
Через несколько месяцев после битвы война была наконец объявлена. Меня не было при том – детали мне неизвестны, – но мое цепкое к деталям, могучее воображение в прошлом оказывалось вполне точным.
Мне это видится так.
Члены Совета управляющих срочно созваны на внеочередное пленарное заседание; их личные имплантаты – сходные с мыслепередатчиками – передают тревожный сигнал в мозг каждого из них, заставляя спешно искать уединения, где они могут активировать имплантат, не опасаясь любопытных глаз.
Праздножителя Марка Вайло вызов застает в уборной при главной спальне обширного поместья в горах Сангре-де-Кристо. Поскольку более укромное место придумать трудно, он произносит требуемый пароль и вздыхает, когда реальность клозета рассеивается до полупрозрачности; последняя собственная мысль, посещающая его перед тем, как сознание сливается с электронным коллективным разумом Совета, заключается в том, что членство в Совете не возвышение к вершинам власти, как казалось ему до того, как он занял свое место, а сплошной геморрой. Особенно теперь, когда вся система студий уже более месяца остановлена. Но то, что открывается ему, гальванизирует его интерес.
Во всех студиях Земли все до последнего экраны включились сами собой, и все они показывают одно.
Лицо Кейна.
Он сидит на корточках посреди какой-то пустыни: за спиной его скалы, под ногами ломкая трава вроде полыни. На нем привычный костюм из черной кожи. Лицо сияет знакомой волчьей ухмылкой. В волосах его чуть больше седины, чем помнится некоторым в Совете, и талия не так узка, но ничего мягкого или старческого в его облике нет.
Он ничем не напоминает бывшего Председателя Студии Сан-Франциско.
Вскоре телеметрия подтверждает личность Актера, чей имплантат ведет передачу: Франсис Росси, он же Дж’Тан. Некоторые в Совете отмечают иронию судьбы – разве не Дж’Таном пользовались в качестве живой камеры несколько месяцев назад, когда кризис только начинался? Мимолетная онлайн-консультация с файловыми архивами Студии подтверждает – им самым.
Тем временем Кейн осознает неведомым способом, что публика уже собралась.
– Всем привет, – бросает он с мрачным весельем. – Меня вы, суки, знаете, представляться не стану. Перейдем к делу.
Он встает.
– Знаю, есть люди, которые думают: «Тоже мне проблема – мы еще отвоюем колонии. Мы найдем способ обойти Трансферный щит и тогда пошлем туда Актеров, и танки, и автоматы, и прочую хрень». Точно знаю, есть такие люди. Кое с кем из них я сейчас разговариваю.
Я знаю, что вы думаете: что превосходство в численности и технике позволит вам творить что вздумается. А мы ни хрена не сможем с этим поделать. Так знаете что?
Я пришел объяснить, насколько вы ошибаетесь.
Мы можем отразить удар.
Он отступает за обточенную ветрами груду валунов из песчаника, и Дж’Тан следует за ним. Кейн смотрит вниз со склона пологого холма. В мутной дали виднеются какие-то дома. Солнце садится, и в окнах зажигаются огни.
– Конечно, вы можете найти способ вернуться в Надземный мир. А я хотел показать вам, что мы в силах попасть на Землю.
Он указывает вниз.
– Видите эти дома? Узнаете?
Марк Вайло – единственный из Совета управляющих – узнает.
«Твою мать! – мелькает у него в голове. – Это же мой дом!»
Кто-то хватает Дж’Тана со спины – возможно, сам Кейн – и несет по воздуху: внизу расстилается пустыня, и поместье приближается с ужасающей быстротой.
В уборной Марк Вайло нашаривает полупрозрачную клавишу на панели рядом с унитазом, и по всей усадьбе начинают выть сирены.
Дж’Тан опускается на краю бассейна, у искусственного водопада. Вопли сигнализации, кажется, пробуждают в сердце Кейна жестокое веселье.
– А теперь подумайте, – говорит он. – Все. Вы можете достать нас. А теперь и мы в силах до вас дотянуться. Мы знаем, что могут сделать ваши танки с нашими городами. А теперь представьте, что натворит в Нью-Йорке один дракон. Представьте, что вы застряли в чикагском небоскребе, когда скальные чародеи превратят его фундамент в кисель.
Только представьте.
Общее мнение Совета сводится к тому, что Кейн блефует. Гномы? Драконы? Магия в таких масштабах не может применяться на Земле…
Словно в ответ, Кейн отворачивается от Дж’Тана.
– Ма’элКот!
С его вытянутых рук срывается струя алого пламени, и здание перед ним разлетается на куски.
Кейн с ухмылкой взирает на пожар.
Потом снова наклоняется к Дж’Тану. Озаренное пламенем лицо кажется бесовской маской.
– Марк, старина, ты дома? Тук-тук, блин!
Охранники «Вайло интерконтинентал», обороняющие поместье, едва успевают выхватить оружие, прежде чем Кейн сметает их огненным цунами. Он идет по поместью, и сам взгляд его воспламеняет даже кирпичные стены.
Достигнув центрального корпуса, он голыми руками разрывает усиленную углеволокном керамическую броню парадных дверей. Кулаки его крушат кирпич и бетон. Кейн скрывается в доме, и Актер беспомощно смотрит ему вслед.
Из поля зрения Совета он исчезает. Но Марк Вайло видит его, когда Кейн срывает с петель дверь клозета. Наполовину погруженному в коллективное сознание Совета Вайло Кейн видится полупрозрачным, как бы не вполне реальным, но от этого еще страшнее.
– Не думал, что сдохнешь на толчке, а?
– Хари, – бормочет он. – Хари, господи боже мой…
– И кто твой бог?
– Хари, я тебя умоляю, пожалуйста… малыш, вспомни, сколько я для тебя сделал… я сотворил тебя. Ты же не можешь…
Кейн качает головой:
– На всем белом свете, Марк, на том и этом свете… – губы его растягиваются в хищном, холодном оскале, – именно тебе следовало бы знать, что не стоит трогать мою семью.
Это последнее, что видит Вайло: в первой же волне пламени глазные яблоки его лопаются, вскипев. Но он успевает еще услышать собственный предсмертный вопль.
Совету управляющих, взирающему на усадьбу глазами Дж’Тана, кажется, что в доме взрывается объемная бомба. Актера сбивает с ног, взрывной волной проносит над роскошной лужайкой перед парадными дверьми поместья и швыряет, задыхающегося и оглушенного, наземь. На несколько мгновений Совет позволяет себе поверить, что Кейн погиб при взрыве, но затем тот выходит из бушующего пламени. Невредимый.
Неопаленный.
– Хотели воевать? – бросает он с тем же мрачным, жестоким весельем. – Вперед.
Он склоняется над Дж’Таном так низко, что зубы его заполняют весь мир.
– С этого дня студии остаются без работы. Компания «Надземный мир» – тоже.
Надземный мир закрыт.
Он прикрывает лицо Дж’Тана руками.
– Всем спасибо, все свободны.
Свет в глазах последнего Актера стягивается в точку и гаснет.
Итак.
Вот он – я.
Сижу за столом. Голова полна историй.
В них так много героев: Хари и Кейн; Райте и Кейнова Погибель, Эвери Шанкс и Кирендаль, и Дамон из Джантоген-Блаффа…
Разумеется, Тан’элКот.
И наверное, – как водится, на свой манер – даже я сам.
Помню, читал где-то, что мифы – это наш способ втискивать реальность в рамки; мифы дарят нам иллюзию порядка в хаосе бытия.
Не уверен, что когда-нибудь пойму смысл жизни вполне, но, кажется, я нашел способ выжить, и не понимая. Я поведу свой рассказ, как сумею, и пусть он сам ищет себе мораль. А если не найдется под рукой мифов, чтобы придать смысл нелепостям моей судьбы, я их придумаю по ходу дела.
Мой рассказ начинается.
Есть сказание о близнецах, рожденных от разных матерей.
Один по натуре своей – мрак, другой – свет. Один богат, второй нищ. Один жесток, второй мягок. Один вечно моложав, другой постарел до срока.
Один из них смертен.
Они не родня по крови или духу. И все же – близнецы.
Оба живут, не зная, что они – братья.
Оба гибнут в бою со Слепым Богом.