Всякое истинное сказание кончается смертью.
Сим завершается повесть о подлом рыцаре.
Делианн восседал на Эбеновом троне, держа на коленях холодный, покрытый засохшей кровью Косаль, а зал правосудия звенел его болью.
Боль холодно искрилась в ослепительных лучах рассветного солнца, огненными копьями пробивших фонарь в потолке; и черное масло, что сочилось из гнойника на бедре, до кости прожигая плоть, шипело от боли. Гранитные черты Ма’элКотова идолища оцепенели в своем страдании, и песок на арене внизу жалил, словно его втирали в открытую рану. Самый воздух огрызался, и впивался, и глодал плоть, и каждый вздох был полон белым огнем.
В зале было безлюдно; ряд за рядом сбегали к арене пустые сиденья. Делианн остался наедине со своей мукой. Но боль пришла к нему не одна: с мукою, пронизывая и наполняя ее, явились ужас и паника, отчаяние и тупое безразличие, разверстая бездна погибели.
Лишь малая доля этих страданий, отчаяния и ужаса принадлежала Делианну; остальное стекалось к нему из-за стен здания Суда. На волнах реки боль плыла к нему сквозь ясное утреннее солнце в стылом воздухе осени. Штурмовые катера закладывали виражи, чтобы открыть огонь.
Жить Делианну оставалось менее девяти минут.
Слезы солнца расцветают идеальными четырехлепестковыми клеверинками, и лазерно-прямые линии трассеров вышивают улицу геометрическими узорами рвущегося камня. Воздух поет от шрапнели, взрывы ползут к нам по Божьей дороге, а я…
Я сижу и наблюдаю.
Штурмкатера пролетают над нами, поливая толпу разрывными пулями и ракетным огнем. Западная оконечность стены Сен-Данналин пожимает плечом, будто устав стоять пять столетий, и лениво оседает кирпичной лавиной, поднимая тучи белой пыли. Снаряды бьются в брусчатку, словно гранаты, начиненные щебнем. Осколки рвут в клочья солдат, Перворожденных, соцполов без разбору – шрапнель друзей не знает.
А я не могу пошевелиться.
Собственный просчет парализует меня.
Тоа-Ситель с кафедры простирает руки к заходящим для второго залпа катерам: то ли в восторге перед мощью своего вернувшегося божества, то ли умоляя о снисхождении, то ли обделавшись с перепугу – никто уже не узнает. Потому что ракета пробивает его насквозь, и патриарх успевает глянуть изумленно на открытые утреннему солнцу кишки – прежде чем боеголовка взрывается, ударившись в стену храма Проритуна за его спиной, и патриарх, бригадир соцполов, дворцовая стража и бо́льшая часть стены исчезают в пламени взрыва, плюнувшего в небо кровью, костьми и каменной крошкой.
Вот так. Именно об этом говорил Райте. Тан’элКот никогда не дозволил бы такого. Он любит этот город больше, чем весь белый свет.
Он никогда не пошел бы на это.
Ошметки патриарха, храма и всего остального сыплются на нас, постукивая и шлепая по мостовой, но я не слышу ничего, кроме всепоглощающего рева в ушах, и понимаю, что катера готовятся к следующему заходу. Несколько броневиков разворачиваются над Шестой башней и устремляются к дальнему концу Божьей дороги. Им придется опуститься наземь, чтобы отдача бортовой тяжелой артиллерии не сбивала прицел.
Броневики открывают огонь; сдвоенные пятидесятки на башнях выбивают осколки из каменной кладки, перекрывая всю улицу барражем – когда крупнокалиберные пули пробивают доспехи, кажется, словно Господь Бог решил встряхнуть жестянку с галькой, – и только тут я выхожу каким-то образом из ступора. Извернувшись, я набрасываю кандалы на край узорной чаши фонтана Проритуна, и переползаю туда, оставляя на изъеденном кислотными дождями известняке клочья собственной шкуры. Вода в неглубокой чаше полна грязи и крови, и…
Ох…
Ох господи боже всевышний, твою мать…
Вот теперь я понимаю.
Он может заставить работать двигатели, заставить действовать что угодно…
Здание Cуда… Делианн… может, если я сумею…
Черт, ноги мои, ноги, я же не успею…
Я могу ошибаться. Я должен ошибиться.
Господи Исусе… Тишалл… кто-нибудь, все, кто меня слышит, – сделайте так, чтобы я ошибся!
Из глубочайшего омута боли и страха, используя всю реку для своих чувств, наблюдал Делианн за бойней. Ему она виделась сплетением, путаницей разнонаправленных сил, ожившей абстрактной картиной. Небо взрывалось кармином и аметистом, сметая золото, лазурь и зелень живых душ. Цвета сталкивались и смешивались, растекались и разделялись, словно в наркотических грезах изумительной красоты: ожившая фигура Мандельброта, уходящая в себя, чтобы распуститься вновь, точно полевые цветы на груде навоза, из кровопролития и безысходности.
Ибо, невзирая на ужас и жестокость, несмотря на крики агонии и стоны отчаяния, истерзанная плоть была лишь тенью: прозрачной и неощутимой, не реальность, но узор, полузримое воплощение энергетических всплесков. Энергия следовала собственным законам, создавая систему организованную, точно галактика, и вероятностную, точно бросок игральных костей, неустановимое равновесие между изяществом и грубой силой.
Впервые в жизни Делианн понял Хари Майклсона. Понял его страсть к насилию. Осознал, как может человек так возлюбить смерть.
Кровопролитие было прекрасно.
«Но это его глазами я вижу красоту, – мелькнуло в голове у чародея. – Не своими».
Потому что посредством реки Делианн ощущал каждую рану, каждый удар пули, каждый осколок, вонзившийся в плоть; глазами раненых он видел руки, бессильно пытающиеся остановить кровь или вернуть на место рассыпавшиеся из порванных животов кишки, поцелуем возвратить жизнь в присыпанные пылью глаза; он чувствовал их ужас и скорбь. Он решил вмешаться.
Это решение его убило.
Жить ему оставалось шесть минут.
Я высовываюсь из-за края фонтана. Камень дрожит под ударами пуль и осколков, воздух полон грохота, и звона, и воя шрапнели, и гиперзвуковых хлопков «пятидесяток»; за краем каменной чаши само пространство обернулось хищным зверем, почуявшим мой запах. Я много раз смотрел смерти в глаза, но сейчас мне угрожает другое: случайная, нечаянная гибель.
Безличная.
Это не моя война.
Ничто на свете до сих пор не требовало от меня таких усилий, как те, что приложил я, чтобы приподнять голову над краем каменной чаши.
Почти все, кто остался на ногах, с площади уже убрались; несколько измазанных красным, бесформенных мешков дюйм за дюймом отползают к ближайшему, пусть даже мнимому, укрытию. В дальнем конце Божьей дороги грохают пушки с броневиков – БДЫМ! – снаряды выбивают огромные куски из фасадов правительственных зданий и храмов, выходящих на дорогу; Восточная башня дворца Колхари взирает на бойню выбитыми окнами, исходя дымом из идиотски ухмыляющегося провала, пока еще один снаряд не врезается ей в скулу, отправляя чертов шпиль в нокаут; с площади девятью этажами ниже поднимается грибовидное облако каменной пыли.
Народ начинает сопротивляться. Героизм нелюдей вселял бы трепет, будь от него хоть на гран толку. Огненные стрелы беспомощно стекают с керамической брони. Кто-то из огриллоев сообразил, как стрелять из силовых винтовок. Воспользуйся они матюками, пользы было бы больше.
Одинокая дриада встает на пути мчащегося штурмкатера, и ее засасывает вместе с копьецом в воздухозаборник. Все, что от нее остается, вылетает алым туманом из дюз, но копьецо-то стальное. С пронзительным скрежетом турбина пережевывает себя на металлолом, катер заваливается набок, цепляет бортом мостовую и подпрыгивает, пламенным метеором пролетая у меня над головой, и отскакивает снова, прежде чем врезаться в фасады двора Менял и взорваться. Здание банка рушится, а чертова жестянка продолжает свой фейерверк по мере того, как рвутся боеприпасы: словно петарды, хлопушки и огненные колеса.
А Райте, сучий потрох, так и сидит там, где я его оставил, у фонтана, методично вскрывая замок на своих кандалах, с мечтательной улыбкой на лице оглядывая кровавую баню вокруг. Турболет в очередном заходе поливает улицу из пушки; линия разрывов вот-вот упрется Райте в нос, так что я хватаю его за шкирку и затаскиваю в фонтан, к себе.
Когда он выныривает – после того, как три, не то четыре пули калибра двадцать пять миллиметров вышибают куски из краев чаши, минуя, по счастью, нашу нежную плоть, – по физиономии его блуждает та же мечтательная улыбочка. Он лежит на спине; вытекающая из разбитой чаши грязная вода клубится вокруг него кровавыми облаками. Рев турбин и грохот взрывов сметают слова, но я читаю по губам:
– Ты спас мне жизнь.
Я встряхиваю его так, что макушка бьется о камень.
– Где Ма’элКот? – ору я в спрессованный грохотом воздух. – Ты чуешь его? Он приближается или остановился?
– Ты сказал, что убьешь меня, если выдастся случай! – кричит он в ответ. – А вместо того спас!
– Я передумал, блин! Довольно? Не заставляй меня пожалеть об этом! Где Ма’элКот?!!
Глаза его стекленеют, взгляд устремляется в тихие дали, где кровь, дым, грохот сражения – даже не сон.
– Остановился, – говорит он, понизив голос. – Остановился. В половине дня пешего пути примерно.
Господи!
Я отпускаю его плечи и утыкаюсь в ладони лицом.
Никогда не думал, что могу потерпеть поражение столь сокрушительное.
По хорошей дороге монах может отмахать за день тридцать миль. Я знаю, почему остановился Ма’элКот и почему в пятнадцати милях от города.
Я знаю, чего он ждет.
Господи!
Я молил об ошибке, и вот что ты мне ответил!
Делианн вздохнул.
Он взял клинок в руки и понял, что боится. Слишком внятно помнилась ему нестерпимая мука растянутого сверх вообразимого рассудка, которую испытал он, заглянув в душу богини; чародей опасался, что, слившись с ней мысленно, он лишь выжжет себе мозг в мгновенье ока.
Прежде чем браться за рукоять Косаля и встретиться с ней лицом к лицу, Делианн мысленно потянулся к силовой цепи, которую сковал, чтобы соединить богов с рекой, а реку – с богами, и, нащупав ее, из цепи превратил в цепочку озер, по которой, минуя шлюз за шлюзом, текла боль. Он направил по этой цепочке к ее истоку мысленный щупик, осторожно, почти нежно нашаривая самые края сознания богини.
Он нашел ее в обширной бездне ужаса и сомнения – облаченной в свет, рыдающей кровавыми слезами.
Подняв голову, воззрилась богиня на гостя, но чародей понятия не имел, что видит она: тела своего он не ощущал и не имел лица, представляясь себе бесплотной искрой сознания.
Я знаю тебя.
Она простирает пробитую ножом руку, словно предлагая поцеловать бескровные края раны. Другой рукой она прикрывает грудь над сердцем.
Ты снова явился мучить меня?
– Надеюсь, нет, – ответил он.
Моя дочь, простонала она, и светоносный плащ потемнел, словно зимний вечер. Дочь моя умирает!
Чародей вспомнил о Деметре и Персефоне, но не мог бы решить, принадлежала эта мысль ему или богине.
– Многие живут. Ты должна спасти тех, кого еще можно спасти.
Некогда назвалась я избавительницей, ответила она. Ныне я лишь тень умершей. Я не в силах никого спасти.
– Я не стану спорить. Действуй.
Как могу я? Без тела… без воли…
– Тело есть у меня. Возьми меня, как пыталась овладеть Райте. Я восполню недостающее в тебе.
По щекам ее потекли кровавые слезы.
Ты не знаешь, что готов предложить…
– Я не предлагаю. Я требую: возьми меня. Спаси их.
Он отворил свой разум перед раненой богиней.
Она беспомощно поплыла к нему.
Ты умрешь, прорыдала она.
И он ответил:
– Знаю.
Он притянул ее к себе, и она окутала его, проникла внутрь, обернулась им. Чародей принял на себя ее боль и одарил своей волей. Сквозь него она потянулась к силе реки, и тихо звеневшая в сердце его Песнь Чамбарайи загремела титанической мощью.
Пять минут.
Бог ощутил, как коснулись внутренней сути его мысленные щупальца, отдававшие запахом речной богини…
И погасли.
Тварь, которая была некогда Артуро Кольбергом, ощутила, как гаснет в ее коллективном сознании эхо страданий богини; миг спустя утихли неслышные рыдания Фейт, и тварь поняла, что ее предали.
Девчонка потеряла сознание, и связь была разорвана.
Ярость взорвалась в его мозгу, стирая своим блеском лужок на берегу Большого Чамбайджена, стирая Ма’элКота, расхаживавшего вдоль кромки воды в своем модном костюме, стирая лимузин, социальных полицейских, Эвери Шанкс – заставив на мгновение забыть даже о божественной мощи.
На долю секунды тварь снова стала Артуро Кольбергом, некогда Администратором, снова преданным…
Его предал Майклсон.
Взревев, он метнулся через салон, ухватив девчонку за воротничок белой ночной рубашки, стиснул в кулак артритные пальцы – и руку его перехватила стальная перчатка безликого социального полицейского. Он попытался вырваться, но с тем же успехом он мог двигать горы иссохшими руками.
Место гнева заняла безысходность. Он обвис, беспомощный, – и это давно привычное бессилие вернуло его к себе. Снова он был богом – и счастлив этим.
Бог понимал, что девчонка отравлена; чародейским оком Ма’элКота бог видел, как рассудок ее неспешно скатывается к порогу смерти. И теперь бог ощущал, что меч находится в зале правосудия столичного Суда.
В тот самый миг, когда знание явилось ему, где-то в невообразимых недрах десяти миллиардов подсознательно связанных разумов родился импульс. Возможно, он пришел от Ма’элКота, или Кольберга, или Марка Вайло, или любого из неведомых членов Совета управляющих; от инженера-химика в СинТеке или от подпольного оперативника Социальной полиции, проникшего на незаконную сходку Рабочих, от домохозяйки в Белграде или дворника в Новом Дели. А может, импульс родился у них одновременно: вот еще один способ разделить вину. Одна десятимиллиардная доля ответственности – бремя достаточно легкое даже для самой чувствительной совести.
Тела, служившие некогда Артуро Кольбергу и Ма’элКоту, одновременно одинаково усмехнулись.
Через пять минут состояние девчонки уже не будет играть роли.
В двадцати километрах над Анханой белл-хауэлловский ТБ-24 «Дэв» вышел из пике, сбросил единственную ВЭО антифугасную УБН-РБЧ и на максимальной скорости устремился в сторону восходящего солнца.
Губы не слушаются меня, язык едва шевелится. Я кричу Райте в ухо, чтобы слова не затерялись в громе пушек:
– Ты можешь говорить с ним?
– Что?
Я хватаю его за плечо:
– Ты можешь говорить с Ма’элКотом? Ты чуешь его – а он тебя? Можешь с ним связаться?
Взгляд монаха теряется в небе.
– Одна машина… ТБ-24 «Дэв», производства «Белл и Хауэлл», экипаж четыре человека, эффективный потолок двадцать пять тысяч метров, максимальная скорость два комма один Маха[6], вооружение…
– Приди в себя, черт! – Я снова встряхиваю его. – Ты должен достучаться до Ма’элКота, сказать ему…
– Пикирует, налетает, словно кречет…
Какой-то миг я могу думать только об одном – как же мне, блин, холодно, потому что стылая вода вытекает из чаши; меня трясет от холода, руки немеют, стынет спина, я не слышу себя, потому что рев в ушах перекрывает даже грохот сражения. Я знаю, зачем летит турболет. Всего один.
Больше и не нужно.
Меня охватывает нелепое желание поднять глаза, отыскать в небесах титановую булавочную головку, хотя я понимаю, что ее не видно. Хочу глянуть – и не могу.
Боюсь.
В мозгу моем дымятся кинематографически яркие воспоминания – документальные кадры из Индонезии. Мысленно я уже вижу, как титановая слезинка роняет крошечное серебряное яйцо, прежде чем устремиться на восход…
– Скажи ему, что мы сдаемся! – рычу я. – Твою мать, Райте, передай ему, что мы сдаемся! Я сдаюсь! Я отдам ему меч, сделаю все, что он хочет, только скажи ему: не надо!!!
Вот же злая шутка: я и навел его на эту мысль.
Черт, они бы город стерли с лица Земли!
Разве один город – высокая цена за жизнь целого мира?
Да? Даже если это твой город?
Я готов рискнуть.
Он выложил карты. Поймал меня на блефе.
Взрыв убьет каждого из бывших пленников Ямы, кто несет в себе противовирус Шанны. Всех нас, до последнего.
Райте.
Делианн.
Т’Пассе.
Орбек.
Динни, Флетчер, Аркен, Гропаз…
Дамон. Джест. Лица. «Змеи». Подданные Короля.
Я.
Короткая вспышка незримого света выжжет наши кости, и Ма’элКот явится сюда, когда ему будет удобно, и подберет меч, и игра, блин, окончена. Это я думал, что я крутой. Безжалостный.
Черта с два!
Я даже не догадывался, что это такое.
– Он тебя слышит? Райте, твою мать, он тебя слышит?!
Взгляд монаха упирается мне в глаза.
– Нет, – отвечает он. – Не может. Я больше не чувствую его. Никого не чувствую.
Под ребра мне вонзается ледяной кинжал.
– Фейт?.. – выдавливаю я.
Райте еле заметно качает головой:
– В лучшем случае без сознания. Возможно, мертва.
Я опускаю голову: сгибаюсь под невыносимым бременем тщеты бытия.
Прежде чем чудовищная боль успевает захлестнуть меня, небо раскалывается от грохота. Я переворачиваюсь на спину, чтобы поглядеть вверх. Над нами расцветает пламенной звездой взрыв, чтобы в следующий миг скрыться в расползшихся медузой клубах черного дыма. Сыплются обломки. На моих глазах взрывается еще один турболет, и еще.
Догадку мою уверенно озвучивает Райте:
– В бой вступил Делианн.
– Ты чувствуешь его? – Я снова хватаю монаха за плечи и бью головой о камень. – Поговори с ним! Скажи ему, пусть уносит отсюда ноги…
По лицу Райте расползается улыбка – первая искренняя, счастливая улыбка, которую я у него вижу.
– Нет.
– Райте, ты должен ему сказать! Пещеры… он еще может успеть забраться под землю! Он выживет, он защитит меч! Скажи ему, чтобы сберег меч!
– Нет, – отвечает он безмятежно, откидываясь назад, словно ледяная грязь для него перина. – Я никому ничего не должен.
В глазах у меня кровавый туман. Я не успеваю подумать, как руки мои вцепляются в его воротник, пытаясь придушить ублюдка куском цепи, соединяющим мои кандалы. Но Райте получил эзотерическое образование. Схватив меня за запястье, он размыкает блок, а сочащееся из его ладони черное масло жжет не хуже кислоты. Я разжимаю руки, и он отталкивает меня.
– Я свободен, – говорит он. – Свободен.
Черт, да он бредит.
– Свободен тут сдохнуть, – отвечаю я. – Ты не знаешь, что случится…
– Мне плевать.
Штурмкатер пикирует мне на голову, пытаясь влететь в череп. Тратить время на Райте я не могу.
Кажется, отвертеться я не сумею.
Я бросаю Райте валяться на мокрых камнях, по-дурацки ухмыляясь небесам, и переваливаюсь через край чаши, надеясь, что фонтан хоть прикроет меня от пуль.
Войти в транс оказывается очень тяжело.
Я понимаю, что мне это удалось, когда соображаю, что мне уже все равно, подстрелят меня, или посекут осколками, или спалят огнем, если только я доберусь при этом до здания Cуда. К Делианну. Крису. Медленно, неуверенно я поднимаюсь на ноги.
Пули и осколки овевают меня ветерком, пролетая мимо.
Я наклоняюсь вперед, и нога сама собою ступает вперед, не давая упасть. Я все клонюсь, а ноги все шагают, и я не падаю.
Я иду.
ВЭО – это «высокоэнергетическое оружие», пережившее века обозначение всякого боевого заряда, использующего ядерный распад, синтез или то и другое в любом сочетании.
Термин «антифугасный» несколько сбивает с толку: его придумали в военной лаборатории, впервые успешно погасившей излучение высокоэнергичных фотонов – гамма-лучей и жесткого рентгена, – уменьшив тем самым тепловой эффект и ударную волну от взрыва до мощности приблизительно в 0,1 килотонны – всего лишь в сто раз сильней, чем от большой бомбы на химической взрывчатке.
УБН-РБЧ – это «разделяющаяся боевая часть с усиленным выделением быстрых нейтронов». Поток быстрых нейтронов благодаря поглощению в атмосфере ослабевает в десять раз на каждые пятьсот метров от эпицентра; разработчики оружия справились с этим эффектом, разделив боевую часть снаряда на множество маленьких боеголовок, автоматически рассеивающихся при активации системы, накрывая всю площадь поражения ядерным зонтиком, в зоне действия которого любая мишень получает свои десять тысяч рад. Быстрые нейтроны отличаются большим пробегом в твердых средах; даже противолучевая защита уменьшит дозу до пяти, в лучшем случае – до двух тысяч. Восемь тысяч рад являются для человека мгновенно смертельной дозой; пять тысяч за пять минут выводят солдата из строя, но убивают только через два дня.
А еще быстрые нейтроны индуцируют мощный поток вторичного излучения, раскалывая атомные ядра в почве, преобразуя их в широкий набор крайне нестабильных изотопов. В течение семи часов поток вторичного излучения уменьшается вдесятеро, но все еще может убить человека. За двое суток он спадает до безопасного уровня, но к тому времени любое живое существо, пережившее первоначальный взрыв, будет убито вторичным излучением.
Именно ради этого создавалось подобное оружие: чтобы выжигать локальные вспышки ВРИЧ. «Антифугасное» действие заряда как раз для того и было придумано, чтобы взрывная волна не вынесла вирусные частицы за пределы зоны излучения.
Боеголовка выпустила управляемые компьютером складные крылья, чтобы высотные ветра не унесли ее в сторону от мишени, и принялась рассеивать самонаводящиеся бомбочки. Каждый заряд нес собственную систему наведения, улавливая радарный луч с центрального блока на фоне видимого в тепловых лучах города внизу. Все города теплей окружающей местности, но этот полыхал, точно маяк.
Радарные альтиметры отсчитывали высоту. Сопротивление плоскостей за девять секунд стабилизировало скорость падения на уровне 97,3 метра в секунду, слегка изменяясь по мере того, как плотней становился воздух.
Оптимальная высота детонации – два километра.
Сто семьдесят шесть секунд до взрыва.
Райте лежал на спине в чаше фонтана, наслаждаясь ощущением мокрого грубого камня под лопатками. Небо над ним было полно стали и свинца, дыма и пламени, воплей умирающих и завываний турбин боинговских штурмкатеров ВТ-17. Неразрывная связь с выжидающим богом дарила ему странное двойное зрение: там, где его привычные к видам Надземного мира глаза видели бронированных великанов, мечущих огненные шары, земная память демонстрировала АБМП – артиллерийские боевые машины пехоты – РВ-101 «Джексон», которые вели огонь главным калибром 122 мм, уперев в мостовую гасители отдачи. Турболеты, полосующие город пулеметным огнем, казались ему пламенными колесницами солнечных божков, хотя при желании он мог бы перечислить спецификации их двигателей, вооружения, дальность действия и скорость. Возникни у него такая нужда, он мог бы назвать поименно каждого пилота. Но не эта власть вызвала улыбку на тонких губах.
Он радовался, что имеет право умереть.
Райте осознал это, когда, сидя рядом с Кейном, увидал в небесах чудовищно прекрасную стаю пикирующих штурмкатеров. Кейн рванулся к укрытию, но Райте не шевельнулся. Не чувствовал себя обязанным. Он ответил перед судьбой за все.
Он был свободен.
Десять лет жизни он потратил на то, чтобы узнать, чего требует от него судьба. И ни разу не спросил себя, чего хочет сам.
«Может, я не стану хозяином своей судьбы, но я не обязан отдаваться ей во власть».
Райте улыбнулся бескрайнему небу.
«И понадобился сам Кейн, чтобы научить меня этому».
Перевернувшись на живот, он подполз к краю чаши, чтобы выглянуть. Сквозь пламя и дым, сквозь веселый посвист пуль и шрапнели ковылял, будто зомби, разлагающийся с каждым шагом, Кейн. Он направлялся к изгибу стены Сен-Данналин, но ясно было, что не дойдет.
– Ну ладно, – промолвил Райте.
И, подобравшись, прыгнул.
Пулеметная очередь бежала за ним по пятам. Он мчался через площадь, раздвигая воздух, загустевший, как отстраненно подсказывало ему сознание, от бронебойных пуль с сердечником из обедненного урана, калибр 12,5 мм, средняя скорость 423 метра в секунду. В реальность этих пуль он до конца поверил, только когда одна из них пробила ему бедро – звонкий шлепок, словно учебным ротанговым мечом, и две дырки в палец шириной. Пуля миновала кость, и монах даже не сбился с шага. Еще одна пуля оцарапала ягодицу, когда Райте поскользнулся в луже крови, миг спустя нога его запуталась в петлях кишок, вылетевших из разорванного пополам трупа. Монах упал, и третья пуля пробила ему лопатку, прежде чем вылететь на два пальца ниже ключицы.
Райте перекатился через голову и вскочил на ноги – от плеча расползались по торсу волны цепенящей боли; когда чувствительность вернется, расколотая кость будет болеть еще сильней – над головой просвистел снаряд, выбив здоровенный кусок из стены Сен-Данналин прямо над макушкой Кейна. Монах прыгнул, ударив раненым плечом в спину Кейна, и оба рухнули наземь в стороне от обрушившейся лавины каменных обломков.
Несколько секунд оба лежали, переводя дух, а вокруг грохотали взрывы.
Наконец Райте встал на четвереньки.
– Лезь, – приказал он, махнув рукой.
Медленно, еще задыхаясь, Кейн взгромоздился ему на спину, набросив цепь кандалов на плечи.
– Какого, – прохрипел он, когда дар речи вернулся к нему, – черта?
Райте изобразил улыбку, теплую, как стекавшая по ногам кровь.
– Я передумал.
Он несет меня по узким петляющим переулкам, покуда артиллерия рушит все вокруг. Кровь хлещет из него ручьем, но вся темная, – должно быть, артерии не задеты. Может, он и переживет этот день.
Если не будет делать глупостей. Например, не станет волочить на спине старого калеку.
Он уже задыхается, его пьяно мотает. Такими темпами мы до здания Суда не доберемся. Даже до общественной уборной не доберемся, чтобы спрятаться в катакомбах, трубы вокруг фонтана забиты обломками, ближайшая – у подножия моста Рыцарей, у самого здания Суда.
– Мы не доползем! – ору я ему в ухо. – Скажи Делианну, пусть тащит свою дурную задницу под землю!
Райте с мрачным упорством ковыляет вперед.
– Я… не могу… думать… и бежать… одновременно. Без Фейт… осталось одно звено… которое создал сам Делианн…
Впереди я вижу выбитую прямым попаданием витрину: зияющая дыра зовет нас во тьму.
– Туда! Пошел! Может, там есть подвал!
Монах качает головой, пытаясь свернуть, но я перехватываю руки, беру его глотку в «сонный захват».
– Давай, или я придушу тебя, и мы оба сдохнем посреди улицы!
Он подчиняется, не пытаясь сопротивляться, и тащит меня в разрушенный дом. Похоже, раньше тут была аптека. В дверях валяется груда рубленого мяса весом с человека, кровавый след на полу ведет по коридору и кончается у трупа старухи. Похоже, она пыталась доползти до распахнутых дверей квартиры.
– Опусти меня.
Райте пялится на окровавленный пол:
– Сюда?
– Да! Малыш, это всего лишь кровь.
Он кивает и опускает меня у стены, чтобы я мог сесть, опершись о нее. Похоже, он собирается что-то сказать, но миг спустя просто приваливается к стене и соскальзывает по ней.
– Давай, – командую я. – Поговори с Делианном. Скажи, пусть кончает трахать долбаные штурмкатера и драпает в катакомбы!
Глаза монаха на миг стекленеют, потом он качает головой:
– Он отказывается.
– Он должен! Скажи ему, что он до…
– Он не станет. Сила богини обуяла его, и он сражается ради всех нас. В пещерах он станет бессилен.
– Скажи ему про бомбу! – рычу я, впиваясь пальцами в плечо монаха. Он пытается вырваться – сейчас, размечтался! Ниже пояса я, может, и вышел из формы, но хватка у меня до сих пор как тиски. – Долбаную нейтронную бомбу! Если он останется, все впустую – мы с тем же успехом могли отдать клятый меч и разойтись по домам! Какого хрена может поделать его богиня с нейтронной бомбой?!
– Он говорит… – хрипло шепчет Райте. – Говорит…
Голос его угасает. Лицо судорожно передергивается, глаза стекленеют. Я встряхиваю его снова и снова, хватаю за подбородок, поворачиваю к себе:
– Скажи ему, Райте! Скажи, блин, передай… – Но я понимаю, что монах не слышит меня. Руки мои беспомощно опускаются, и цепь кандалов звенит далеким металлическим смехом. – Скажи, что хоть один из тех, кого я люблю, должен пережить все это, – тихонько заканчиваю я.
Но Райте лишь пялится невидящим глазами в незримую даль.
В пятнадцати милях от города колдовское чувство, принадлежавшее телу Ма’элКота, передало Слепому Богу ощущение внезапного вихря Силы: струйка энергии превратилась в волну, а та – в водоворот, поглотивший небо.
Слепой Бог бросил тело Ма’элКота к лимузину, заставив забарабанить кулаками в посеребренные окна. Тварь не могла ждать, покуда знание просочится извилистыми путями ее составного мозга.
– Девчонка! Стимулянт!.. Инъекцию!.. Тряхните ее! Бейте! – ревел Слепой Бог устами Ма’элКота. – Разбудите мне девчонку!
Богиня ощущала, как сыплются на землю сотни бомбочек, опустившихся уже так низко, что гордые орлы в ее небесах могли бы достичь их. Времени на тонкости не оставалось; она не могла преобразовать тело Делианна, как это случилось с Райте; могла только воспользоваться способностями, какими уже обладал чародей.
Мощь Чамбарайи хлынула в Оболочку Делианна; аура его раздувалась, поглощая здание Суда, поглощая Анхану, выплескиваясь за пределы золотой изложницы, отсекавшей город от Трансфера Уинстона. Распухшая оболочка его полусферой накрыла землю на мили и мили вокруг, поглотив все бомбочки до последней.
Богиня ощущала каждую из них – как и любой штурмкатер, и любой броневик, сеявший погибель в городе. Она ощущала даже лимузин на прибрежном лугу, где один медик-соцпол, забив в горло Фейт пластиковую трубку, методично откачивал вручную содержимое ее желудка – пищеварительный сок и немного воды вонючей лужей растекались по ковру, пока другой вводил смесь стимуляторов в капельницу.
Богиня чувствовала полог Силы, окружающей каждую бомбочку, каждый турболет: колючую оболочку трансмутативной энергии, поддерживающей внутри себя набор физических законов Земли. Шли драгоценные секунды, покуда она изучала эту Силу, позволяя ей нашептывать свои искушения. Задуманное она могла совершить лишь единожды и очень быстро: стоит промедлить миг – и хаотические граничные эффекты могут вызвать ту самую детонацию, которой она надеялась избежать.
Потом она настроила Оболочку Делианна тем же образом, каким он сделал это много дней назад, в белой комнате в подвале «Чужих игр», когда потянулся к потоку энергии гриффинстоуна в руках Кирендаль. Она протянула руку к этой Силе. И выпила ее.
До последнего джоуля, эрга, электрон-вольта.
Эту энергию Ма’элКот – сверхъестественное существо, созданное, чтобы пропускать сквозь себя мощь, способную испепелить любого смертного, накапливал и преобразовывал в течение многих часов; поторопись он – и безграничная мощь уничтожила бы даже его. Эту невообразимую энергию богиня выпила за долю мгновения. Вся она должна была куда-то деться.
А чтобы достичь цели, ей пришлось бы пройти сквозь Делианна.
Делианн оставался в сознании. Более чем в сознании. Более чем в сверхсознании. Он превзошел человеческий разум в себе. Не отступил в бездну, но позволил богине течь сквозь себя. И чувствовал все.
Ощущал, как закипает его мозг.
Температура повышалась, потому что в эпифизе чародея зародился поток гамма-излучения и жесткого рентгена, перегревший ликвор, и приблизительно через одну десятитысячную долю секунды после этого тело Делианна должно было превратиться в облако плазмы, когда высокоэнергетические фотоны оставят от тканей ионизированный газ.
Осознать все это он мог, поскольку мыслил приблизительно со скоростью света.
В предпоследнюю десятитысячную долю секунды жизни он воспользовался властью реки, чтобы найти Райте, привалившегося к стене в темных развалинах, где пахло кровью. Малой толики бившей сквозь него энергии хватило чародею, чтобы на долю мгновения смять пространство и время, протянуть руку в мрачный, мертвый дом.
И бросить туда меч.
А в последнюю десятитысячную долю секунды он подумал об отце, оставшемся в Мальмё, о матери, умершей много лет назад, о кровных братьях и сестре, о Т’фаррелле Вороньем Крыле и Живом чертоге, о Кирендаль и Тап.
О Торронелле и Кейне.
Он сказал им «прощайте» и предсмертным усилием воли преобразовал бьющую сквозь него радиацию.
Он обратил себя в свет.
У социального полицейского за штурвалом головного турболета было не больше мгновения, чтобы осознать, что управляемые компьютером закрылки не подчиняются больше его командам, прежде чем все молекулярные цепи на борту претерпели спонтанный квантовый распад и машина, будто комок жеваной бумаги, врезалась в стену Старого города чуть ниже Первой башни. Стена выдержала. Штурмкатер – нет.
На берегу Большого Чамбайджена бесновался Ма’элКот, слыша, как затихает вой стоявших на холостом ходу турбин лимузина.
У экипажа ТБ-24 «Дэв» осталось несколько минут, чтобы поглядеть на стремительно приближающуюся землю.
Штурмкатера рушились на Анхану с небес один за другим, разбиваясь о крыши, о мостовые, о речные воды. Броневики просто оседали на шасси, когда отключалась электроника: гасли экраны, и застывали башни.
И все уцелевшие солдаты в Старом городе, социальные полицейские и пехотинцы Империи, Перворожденные и древолазы, повелители камней и огриллои, тролли и огры – всякая живая тварь – застыли в священном трепете.
Крыша здания Суда растворилась, будто роза, распускающаяся под солнцем.
Из сердца ее воздвигся отвесно луч белого света высотой с дворец Колхари. Громче грома ударил он в небеса, расширяясь по мере того, как газы на его пути раскалялись до белого свечения; и оболочка горящего воздуха скрывала убийственный блеск луча, спасая невольных зрителей от ожогов и слепоты.
Здание Суда растаяло, как снежный за́мок в печи.
А секунды спустя несколько сотен украшенных застывшими плавниками кассет с обедненным ураном рухнули – сохраняя по большей части геометрически правильный строй – на площади в добрую сотню квадратных километров, грянулись оземь и раскатились в стороны.
Господи, как тут воняет!
Одной ногой я влез в лужу чего-то с консистенцией кофейной гущи – надо полагать, свернувшейся крови. Я бы попросил Райте подвинуться, но какого черта? Я оборачиваюсь, чтобы поглядеть на него. Монах сидит, поджав колени к груди, и смотрит в стену.
Между нами валяется на холодном грязном полу Косаль.
Райте не тот парень, с которым я хотел бы провести последние секунды, но выбора мне никто и не обещал. Так что я останусь здесь, в безымянном доме, рядом с безымянными трупами. Неплохое место. Рядом с мечом. Потому что, если уж мне суждено отбросить копыта, я хочу умереть в обществе жены.
Или не только.
Что за штука этот меч! Я до сих пор чувствую, как он вонзается мне в живот. Как ноют мои зубы от звонкой дрожи, когда меч перебивает мне позвоночник. Меч Берна. Меч Ламорака.
Интересно, где его добыл Ламорак много лет назад? Чувствовал ли он в своих руках тяжесть рока? Этот меч разрушил мою карьеру. Этот меч отнял жизнь Шанны. Косаль – все, что от нее осталось.
Все, что осталось от нас всех.
Он переходил от Ламорака к Берну, к Райте, к Делианну…
Ко мне.
И для каждого из нас он значил нечто иное, но все же сродственное. Вроде того, что бормотал Крис в бреду про Клинок Тишалла: всерассекающий меч. Он лежит на занозистых досках между мною и Райте, и вот тут ему самое место. Или нам: по разные стороны всерассекающего клинка ждать конца света.
Столько боли…
Столько ненависти…
Все, что между нами, режет, как этот меч, и все же мы сейчас вместе. У нас не осталось, в сущности, никого, кроме друг друга. Не с кем мне больше разделить эту минуту. Ни с кем другим я не мог бы просто сидеть и ждать, пропади оно все пропадом.
– Так тихо, – бормочу я. – Думаешь, все кончено?
Райте пожимает плечами и отворачивается.
Ага.
Я гляжу на меч. Боюсь коснуться его. Должно быть, я понял, для чего он здесь, когда клинок уже выпал из воздуха, чтобы упасть точно между нами.
Это прощается с нами Крис.
Когда я впервые увидел его в тренировочном зале, на нем была эта дурацкая маска безумного ученого, и я понял, что этот парень – живая беда. И как же мне было странно и горько, когда я вернулся на Землю после своего фримода и мне сказали, что Крис пропал…
Должно быть, тогда я истратил всю скорбь, потому что сейчас испытываю лишь благодарность. Только счастье оттого, что знал такого человека. Один Крис Хансен стоит херовой тучи Кольбергов и Марков Вайло, горы Ламораков и Королей и прочей сраной мрази, обитающей в нашем болоте. Хотел бы я, чтобы Шанна с ним встретилась – по-настоящему, когда оба они еще были людьми. Думаю, он бы ей понравился.
Больше того: думаю, она бы восхищалась им.
Посижу тут еще немного. Буду рассказывать себе все истории о нем, что помню. Расскажу себе про его холодную отвагу, о том, как он мог встать стеной и делать что должно.
Вот так прощаюсь с ним я.
Самому себе расскажу? Вот еще!
– Райте! – говорю я вполголоса. – Давай я поведаю тебе одно сказание…
Тело Ма’элКота покоилось на берегу реки, обхватив колени руками, словно древний валун на лугу, обнаженный вековой эрозией. Социальный полицейский подступил к нему опасливо, не уверенный в своем положении на чужой земле.
– Стимулятор введен. Скоро она очнется, – проговорил он. – Но ненадолго.
– Знаю, – ответил Слепой Бог голосом великана.
– Она очень слаба, – предупредил офицер. – Нагрузка на сердце… не думаю, что она доживет до вечера.
Тело продолжало глядеть на воду.
– В лимузин.
Полицейский отошел. Слепой Бог направил тело Ма’элКота за ним. На минуту оно остановилось, не сводя взгляда с невидимой Анханы. Та часть Слепого Бога, которой был Ма’элКот, могла видеть происходящее там глазами своих поклонников: лишь Возлюбленным Детям дозволялось служить в имперской армии.
– Задраить двери, – приказал он наконец.
Силовой привод не работал; полицейскому пришлось вручную опускать крыло и запираться изнутри.
Часть Слепого Бога, которой был Ма’элКот, потянулась к силе своего божественного «я» – бестелесному образу, которому молились его поклонники. Вливая эту мощь в телесную оболочку, он телекинетически прикрепил себя к подстилающей осадочную равнину скале и наполнил мышцы силой.
– Ждите меня в машине, – промолвил он. Потом ухватил лимузин и швырнул в реку.
Лимузин – водонепроницаемый и сработанный из современных титановых сплавов – закачался на воде, точно пробка, и медленно поплыл вниз по течению. Великан мог столкнуть машину с берега одним усилием воли, но некоторые вещи, как правильно заметил когда-то Кейн, просто требуют, чтобы их делали вручную.
Мыслью устремившись к глине на речном берегу, Ма’элКот выдернул кусок весом в сотню килограммов и резцом воображения придал ему облик: невысокий мужчина, сложенный точно боксер, худощавый, хотя и оплывший немного за последние годы – жирок на талии, намек на брыли, – со взглядом пронзительным и холодным. Дважды переломанный нос наискось пересечен шрамом.
Собрав в кулак волю, бог заговорил:
– Кейн!
«Некоторые вещи, – мелькнуло у него в голове, – просто требуют, чтобы их делали вручную».
Посреди рассказа о Боллинджере в голове у меня вспыхивает белая молния, и на миг я цепенею от мысли о том, что бомба все же взорвалась. Но мука все длится и длится, рев и грохот разламывают мне череп изнутри, складываясь в голос. Нет – Голос. И я его знаю.
Он зовет меня по имени.
– Кейн… в чем дело?
Райте тянется ко мне, но я отстраняю его одной рукой, другую прижимая к виску, чтобы голова не раскололась.
– Слышу, – отвечаю я.
– Я ГРЯДУ ЗА МЕЧОМ. Я ГРЯДУ ЗА ТОБОЮ, КЕЙН.
– Я так и знал.
– И Я ЗНАЛ, ЧТО ТЫ ВСТРЕТИШЬСЯ СО МНОЮ.
– Ага, ты же у нас, блин, гений.
Райте смотрит на меня, словно я окончательно на фиг съехал с катушек.
– Я МОГУ ПРИСЛАТЬ ЕЩЕ СОЛДАТ. МОГУ ПРИСЛАТЬ ЕЩЕ ТУРБОЛЕТОВ. МОГУ ПРИСЛАТЬ ЕЩЕ БОМБ.
– Не утруждайся. Я сдаюсь. – (Тишина в голове.) – Ты слышишь, урод? Я сдаюсь. Поднимаю руки. Присылай кого хочешь. Я уже сдался. Меч твой.
Лицо Райте озаряется пониманием, смешанным с благоговением, потом темнеет от ужаса.
– А В ОБМЕН?
– Фейт, – отвечаю я. – Мне нужна моя дочь. Живая.
Молчание.
– И раз уж мы начали торговаться – на острове, да и во всем городе еще остается толпа ни в чем не повинного народа. Отпусти их, а?
– ЗАЧЕМ?
– Потому что я так сказал, урод! На твое слово: я получаю Фейт, и ты отпускаешь горожан. Ты получаешь меч и меня в придачу. Иначе я уношу ноги. Ловить меня тебе придется очень долго. – (Молчание.) – Чем дольше ты тянешь, тем выше окажется цена.
– ХОРОШО. Я ПРИНИМАЮ ТВОИ УСЛОВИЯ.
– На твое слово.
– КЛЯНУСЬ.
Его присутствие покидает меня, и я приваливаюсь к сырой стене.
– Ма’элКот!
Райте зря слов не тратит.
– Слепой Бог. Одно и то же.
Он с сомнением хмурится:
– Думаешь, он сдержит слово?
Я поднимаю меч, и в моей руке он с рокотом пробуждается к жизни. Стискиваю рукоять, покуда клинок не запоет в унисон с моей памятью: от звона болят зубы.
– Какая разница? – Я поворачиваю Косаль, пока солнечные зайчики не побегут по лезвию. – Я-то не собираюсь.