В день, когда мертвец нарекся именем, имя его трубой созвало героев на битву. Друг за другом приходили они, поодиночке и вместе: безумная властительница и мертвая богиня, верный слуга и чадо темного аггела, подлый рыцарь, драконица, дитя реки и бог в людском обличье.
Нарекся именем мертвец, и прозвание его сорвало покровы майи. Никто из героев не мог более отрицать своей природы – таково было испытание истин. Они сошлись в бою между мертвецом и богом праха и пепла.
Ибо вскрыта была могила мертвеца. Из кокона смертной плоти взлетела бабочка; из гроба восстал темный ангел с мечом пламенным.
Гадский меч…
Стальное распятие с замотанным в пропотелую замшу основанием…
Вот так же он мерно покачивался в брызгах водопада на Криловой седловине. Туман собирался в капли, стекал по клинку, омывал ее незрячие очи…
Они даже не позволили смыть ее кровь…
Она до сих пор на моих губах.
Я несу в себе противовирус. Должно быть, Паллас растила его в своем кровеносном русле. Черт, так разумно! Вот почему никто в Яме не заразился ВРИЧ.
Это многое меняет. Это меняет все.
Я уже не могу сидеть здесь и ждать, пока нас перережут до последнего.
– Ты! – Я тычу пальцем в Тоа-Сителя, и тот бьется на поводке, словно перепуганная шавка, и стонет сквозь кляп. – Сядь.
Придурок ищет взглядом стул.
– На пол сядь, олух! Динни, возьми поводок.
Ближайший «змей» перехватывает ремень, и Тоа-Ситель садится на каменный пол, медленно и неловко, словно ревматический старик. Хотя кто бы критиковал? Он движется ловчей меня.
– Орбек?
– Братишка?
– Возьми десять парней, разведай наверху. Оружие возьми сам, другим не давай.
Он вопросительно смотрит на меня.
– Вы не драться идете, – объясняю я. – Встретите сопротивление – уносите задницы. Если там пусто, соберите оружия и доспехов сколько унесете. Одного из этих тащите с собой. – Я показываю на шестерых стражников Донжона, которых мы взяли в плен, – они лежат, связанные, у сходен. – Они знают, где хранится неприкосновенный запас.
Огриллой кивает:
– Как скажешь, братишка.
Я отпускаю его.
– Т’Пассе, посмотри, чем можно помочь Райте. Хотя бы останови кровь. – (Она недоуменно моргает – на ее бульдожьей физиономии это равносильно отвешенной челюсти.) – У меня с дикцией плохо? Только не трогай эту черную дрянь у него на ладони – не нравится она мне что-то. Некоторые раны больше похожи на химические ожоги.
Она кивает и опускается на колени рядом с ним; сильные широкие ладони рвут тряпье с моей подстилки на лоскуты.
– Т’Пассе… – (Она оглядывается.) – Сначала свяжи его. Сукин сын очень опасен.
– Он едва дышит…
– Выполняй.
Она пожимает плечами, и первый лоскут холстины уходит на то, чтобы стянуть раненому лодыжки. Потом она останавливается, пытаясь сообразить, как связать руки, не дотронувшись до черного масла на ладони.
А я не отвожу глаз от меча.
Мне мерещится, что рукоять покачивается надо мной в такт дыханию. Что ледяной клинок прибивает меня к арене, замораживая мысли. Что зачарованное лезвие звенит во мне, когда я притягиваю к нему шею Карла…
– Делианн!
Чародей лежит рядом со мной недвижно, закрыв глаза. Дыхание его прерывается, изможденное лицо мертвенно-бледно.
– Крис, давай же! Останься со мной. Ты мне нужен.
Он не то чтобы открывает веки, но глазные яблоки как бы выкатываются оттуда, куда закатились.
– Да, Хари… – бормочет он. – Слышу.
– Ты что-то узнал от Райте? Ты входил в него?
– Да…
– Я должен знать. Он вырубился, Крис. Я должен знать, что за хрень творится в мире.
– Не могу… слишком тяжело, – сипит он. – Слова… я мог бы… в Слиянии, мог бы… слиться…
Черт, опять бредит.
– Давай же, Крис, приди в себя! Ты не можешь слиться с хумансом.
Вот тут глаза его открываются, и по губам пробегает отстраненная улыбка.
– Хари, я сам хуманс.
И правда…
Я расправляю плечи, пытаясь размять узлы, стянувшие мускулы до самой шеи.
– Тогда вперед.
– Тебе не понравится.
– Черт, Крис, поздняк метаться!
– Ты узнаешь… узнаешь о богине…
– Богиня больше не тревожит меня. Шанна мертва.
Взгляд его теряет цепкость.
– Почти.
Мурашки пробегают по спине, и под ложечкой слипается ледяной ком.
– Лучше объясни, что ты имеешь в виду.
– Не могу. – Голос его слабеет, и я понимаю, чего стоит ему каждое слово. – Только показать.
– Ладно, – упрямо заявляю я. – Я готов.
– Нет. Не может такого быть. – Он делает глубокий вдох и еще один, и еще, набираясь сил. – Входи в транс.
Это требует усилия, но через пару минут я уже могу различить плывущие в воздухе бесплотные черные струйки, а еще пять минут спустя из пустых фантазий они сгущаются в натуральные глюки. В Яме разгорается свет: мягкое, всепроникающее сияние, будто взошла осенняя луна. Мерцание стягивается к нам, окутывая чело Делианна огненной короной. Из немыслимого родника льется оно на лик чародея, заполняя лунным светом черты, чтобы протянуться ко мне и ударить в глаза.
Свет взрывается у меня в черепе, вышибая мозги.
И на свободное место льется память Райте.
А…
блин…
твою мать…
…хххррр…
По большей части – не так страшно.
Подбородок Тоа-Сителя под моим кулаком… горючее масло сочится из пор… пожар на пристани… утопая в Шанне… логика боли… звон Косаля, теплая рукоять в руках, щель между ящиками на палубе речной баржи…
Я другого не могу снести.
Этого…
Того, что они де…
Что делают с…
Даже подумать не могу; в первый же миг чужая память вывернула меня наизнанку, швырнув на холодный каменный пол Ямы.
– Кейн? – Рядом со мной т’Пассе. – Кейн, помочь тебе?
Блевотина рвется из меня, полосуя горло, кровью омывая язык. Я мучаюсь долго. Куда дольше, чем полагал возможным. Сухие спазмы сотрясают мои кишки, и это хорошо.
Хорошо, что мне не приходится говорить.
Я с трудом размыкаю веки. Лужа блевотины расползается, накрывая мою ладонь. Я не шевелюсь. По сравнению с моими руками лужа кристально чиста.
Заставляю себя оглядеть черную корку на клинке Косаля. Засохшая кровь. Ее кровь. Распадающееся надвое тело. Вонзенный в лицо меч. Короткий звон, когда жизнь ее утекает сквозь меч…
Утекает в меч.
Я выдержу. Перетерплю. Я лучше буду смотреть на засохшие остатки ее живой крови, чем думать о том, что эти бездушные сраные педофилы творят с Фейт.
Но сердце предательски отвергает мою волю. Я слышу ее крик. Я чувствую вкус ее слез. Фейт…
Господи, Фейт…
Хрусть.
Правую руку пронизывает боль. Я тупо смотрю на сжатый кулак – по костяшкам стекает тонкая струйка крови – и только тогда соображаю, что врезал по каменному полу под собой.
Такую боль я могу выдержать.
Такая боль мне по душе.
Повторим.
Хрусть.
Мозоли на костяшках сошли много лет назад, но кости не потеряли плотности: не ломаются. Только расходится смятая плоть, обнажая пронизанный алыми прожилками сустав, будто белые на красном игральные кости.
– Что с ним? – спрашивает т’Пассе. – Зачем это он?
Хрусть.
– Хари, прекрати, – шепчет с пола Крис.
Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть ему в глаза. Они полыхают состраданием. Столько сострадания, что для милости не остается места. Он не избавит меня от боли. Он будет мучиться за меня и со мной, но избавить не может.
Хрусть.
В лужу блевотины падают костяные ошметки.
– Он повредился умом, – говорит т’Пассе. – Помогите же ему. Остановите его!
Пленники придвигаются ко мне, протягивая руки, – утешить, пособить. Предложить мне жизнь.
– Кто дотронется, – цежу я сквозь зубы, – убью.
Все пялятся на меня. Я поднимаю кулак и пожимаю плечами в знак извинения. Кровь стекает по руке, капает с локтя на пол.
– Моя дочь, – выдавливаю я вместо объяснения, и все как-то понимают, но продолжают пялиться: Делианн, т’Пассе, кейнисты, и Перворожденные, и «змеи», и даже Тоа-Ситель, – и до меня постепенно доходит, чего они ждут.
Они хотят, чтобы я оказался тем, кто знает, как быть дальше.
А я знаю.
Перед глазами стоит разумный образ действий. Ответственный. Проскользнуть через пещеры. Уйти вниз по течению. Охранять меч. Собрать союзников, развязать партизанскую войну. У великих Перворожденных магов отыскать способ очистить от скверны Слепого Бога клинок и реку. Но я не могу высказать все это. Не могу облечь в слова и составить план.
Потому что тогда Фейт останется в руках моего врага.
Хрусть.
Смотрю на разбитые до кости суставы. По окровавленному фарфору бегут черные ниточки трещин. Больно. Очень больно.
Боль – это инструмент. Орудие природы. Ее способ объяснить нам: «Вот так не делай, придурок». Мой враг в другой вселенной, мне не дотянуться до него. Но теперь я знаю, кто он такой. Что он такое. И заставлю его явиться ко мне.
А там пусть природа берет свое.
Орбек со своей командой скатываются по лестнице из здания Суда на галерею, словно в сцене из старинной немой комедии.
– Старшой! – орет Орбек. – Эй, старшой! Клятый Суд полон долбаных монахов!
Я поднимаю голову:
– Знаю.
Безумная мешанина, которую впихнул в мои мозги Делианн, все быстрей и быстрей складывается, осыпаясь калейдоскопом, где каждое стеклышко занимает свое место по отношению к другим: Шанна и Фейт, Тан’элКот и Кольберг, монахи, надвигающиеся сверху, и нелюди – снизу, смыкающееся вокруг города кольцо социальных полицейских. Райте. Делианн.
Я.
Узор сложился.
Наши судьбы захвачены адским смерчем, его жерло втягивает нас, всех и каждого, засасывая в свое чрево, где царит штиль. Я вижу, как он надвигается: образ будущего. И образ этот придает мне сил.
– Ладно, – хриплю я и говорю уже громче: – Ладно. Заткнитесь и слушайте. Хотите знать, что нам делать? Я вам, блин, скажу что.
Смотрю на т’Пассе и окровавленным пальцем тычу в сторону Райте:
– Разбуди его.
– Кейн…
– Разбуди, – повторяю я. – У меня есть то, что нужно ему… – Поднимаю руку, наблюдаю, как набухает алая капля и падает в грязь. – А у него есть то, что нужно мне.
Стискиваю кулак, и кровь течет сильнее, густым багряным ручейком. Пробую на вкус.
– Я предложу ему сделку.
На дне Шахты, под заскорузлой тушей мясорубки, вмурована в камень железная решетка поверх сливного колодца. Над ней работала скальная чародейка из покорителей камней, нанятая имперской стражей. Песня ее размягчила камень до консистенции теплого воска, а когда решетка встала на место и камень сомкнулся над ней мягкими губами, неслышная мелодия чар придала известняку прочность гранита.
Для людских глаз в Шахте царит непроглядная тьма, но не потому, что там нет света; взгляды тех, кому доступны более низкие частоты спектра, найдут смрадный колодец, озаренный тусклым тепловым свечением живых тел и яркими струями выдыхаемого воздуха. Если бы взгляд такого существа упал на решетку сейчас, то узрел бы, как лезут сквозь решетку бледные пальцы, словно трупные черви из могильной земли. Если бы напрягся в этот миг слух острей людского, то уловил бы мрачный гул, трепещущий в тысячелетнем терпении самого известняка. Пальцев становилось все больше, уперлись снизу в решетку огромные ладони, и железные прутья вырвались из плена тающих камней.
Из рук в руки решетку молча передали вниз, до самой подземной реки. Гудение сменило тон, вернув прочность краям колодца, и наружу выползли две скальные чародейки. За ними последовали двое огнеглазых троллей, потом еще покорители камней, несколько Перворожденных, снова тролли, пара неуклюжих, лишенных ночного зрения огров и даже компания древолазов, которые взлетели по сливному колодцу, привязав копьеца за плечами.
Многие были облачены в доспехи, и все до одного – вооружены. У каждого из Перворожденных имелся при себе гриффинстоун из тайных запасов Тауматургического корпуса, и у многих – заклятое оружие, питавшееся силой камней. Один из огров, втянув носом влажный смрад, заметил, что голоден; тролль высказался в том смысле, что обычно к стенам тут прикованы хумансы – кулинарная мечта людоеда.
Но Шахта была пуста.
На всем протяжении длинной, очень длинной винтовой лестницы не осталось ничего живого. Только кандалы – раскрытые, брошенные, свисающие на цепях с вбитых в камень тяжелых скоб.
– Может быть беда – тут, – мрачно проговорила одна из скальных чародеек. – Шевелитесь. – Она ткнула коротким пальцем вверх. – Есть дело у нас – там.
Но когда они выломали дверь, ведущую из Шахты в Яму, то обнаружили, что Донжон пуст.
Древолазы, Перворожденные, огры, тролли, покорители камней и огриллои носились по концентрическим кругам тоннелей, заглядывая в каждую тюремную камеру. Но единственными обитателями Донжона были трупы, сваленные кучей на нижнем краю Ямы.
Двери, ведущие на лестницу из здания Суда, не удалось выбить даже могучим ограм. Кто-то предположил, что дверь укреплена чарами, и некоторое время шел спор, рубить двери топорами, или прожечь колдовским пламенем, или обратиться к скальным чародейкам, чтобы те вынули петли из камня. И когда спор разгорелся уже до того, что бредовые идеи сплетались из воздуха, грозя кровопролитием, явилась Кирендаль.
Дриада принесла ей весть, и хозяйка безумной орды явилась из недр Шахты на руках огра Руго. Тот нервно озирался, облизывая кривые бивни, потому что его мучило нехорошее подозрение, что этот сраный фей, подменыш ихний, пережил и свалку на Общинном пляже, и огру вовсе не хотелось объяснять Кирендаль, почему гаденыш еще жив. Так что, обнаружив, что Яма, как и доложила дриада, пуста, Руго облегченно вздохнул.
Рядом с Руго волочился Джест, словно цепной пес, радостно послушный тычкам и приказам облаченного в броню своего сторожа, огры Тчако. Кровь еще сочилась из прокушенной клыками Кирендаль губы, а когда он глянул с галереи на сваленную у стен Ямы груду трупов, во рту заныло еще сильней. Он решил, что там, среди мертвецов, валяется, словно бревно в поленнице, его приятель Кейн, и подумал: «Лучше он, чем я».
И когда Кирендаль, а с ней Руго, Джест и Тчако вышли на свет, Перворожденные, и покорители камней, и огры, и все прочие заговорили одновременно, пытаясь объяснить, почему двери следует выломать именно таким способом, или другим, или еще как-нибудь; послышались злые окрики, и шум, и лязг стали.
Лихорадка, туманившая рассудок Кирендаль, начала отступать понемногу; за несколько часов, прошедших с момента пленения Джеста, она успела даже усомниться в первородной виновности Кейна. Обнаружив Яму опустевшей, она испытала необъяснимое облегчение, и чувство это тревожило ее больше, чем даже болезнь.
Голос фантазма в мозгах ее подданных прозвучал особенно резко.
– Его здесь нет. Мы опоздали. Выбивать дверь бесполезно – сражаться с армией наверху мы не в силах. Мы его потеряли.
Все смолкли, обдумывая, каковы будут последствия.
И, словно тишина послужила сигналом, двери на лестницу распахнулись сами собой. На пороге стоял рослый, злобный огриллой в кольчужной рубахе на три размера меньше, чем нужно. В перебинтованных лапах он сжимал дубинку стражника. Губы его растянулись в подобии хуманской улыбки. Огриллой призывно повел бивнями:
– Кейна ищете? Там, в Палате правосудия, у нас праздник. Большой. И вас приглашаем.
– Что? – мучительно просипела Кирендаль, от изумления воспользовавшись не мыслью, а голосом. – Что?
– Пошли. – Огриллой махнул рукой. – А то опоздаете. Все собрались?
– Кейн приглашает меня на праздник? – переспросила нагая, дрожащая Кирендаль – полумертвая, уродливая, паукообразная тварь.
– Особенно тебя, Кирендаль, – серьезно ответил огриллой. – Ты у нас почетный гость.
В Палату правосудия можно попасть со второго этажа здания Суда. Это сводчатый зал, где король – позднее Император, а до последнего времени сенешаль Анханана – разбирал дела, требовавшие его личного вмешательства. Архитектура зала восходит к той эпохе, когда некоторые гражданские дела разрешались поединком; круглая площадка, где стоят тяжущиеся, по сию пору обнесена оградой и традиционно посыпана чистым песком. И посейчас зовется ареной. Одно могу сказать об аренах вообще: значительно приятнее взирать на них сверху, чем смотреть вверх с арены.
Уж поверьте мне.
На широком помосте над ареной возвышается Эбеновый трон, брат-близнец Дубового трона в Большом зале дворца Колхари. Впрочем, со дня Успения Ма’элКота патриарх выносил приговоры, сидя в кресле поменьше, не столь роскошном и вызывающем, – на сенешальском троне, возведенном на помост пониже, по правую руку от трона: подобающее место для того, кто суть лишь слуга господа.
Но с Эбенового трона вид гораздо лучше.
И очень удобно.
Я сижу, положив на колени обнаженный Косаль, и обозреваю свое новое королевство.
Ряды сидений поднимаются круто вверх, их нарушает лишь настоящий известняковый утес, что тянется от Эбенового трона до самых сводов. На скале был высечен когда-то образ Проритуна, а ныне его заменило новое воплощение местного правосудия – Ма’элКот. Только Ма’элКоту дозволено заглядывать через плечо тому, кто выносит приговор.
Сукин сын всегда любил выпендриться.
Сейчас ряды за рядами каменных скамей заняты моими людьми. Они молча сидят, ждут, когда начнется представление. Круглым счетом – тысячи две, хумансы, и Перворожденные, и огриллои, из Ямы и из отдельных камер. Несколько – из Шахты. Из двух тысяч сотен пять, пожалуй, считают себя чем-то мне обязанными. Или друг другу. Если припечет, из этих пяти сотен положиться я смогу в лучшем случае человек на пятьдесят.
Два десятка даже станут за меня драться.
Остальные просто хотят унести ноги куда подальше. Они хотят жить. Не могу винить их. И не стану.
Мне они не нужны.
Моими бойцами станут те, кто на арене.
Сто пятьдесят боевых монахов, по меньшей мере четверть из них – эзотерики. Их ряды щетинятся мечами, копьями, короткими составными луками и шут знает какой прорвой жезлов, талисманов и прочей ерунды. Черт, я выставил бы их против Котов и поставил на монашков три к одному.
Наличными.
Мужик, с которым вполголоса беседует Райте, – исполняющий обязанности посла Дамон – дергается, точно нажравшийся стима поденщик, но Райте уверяет, что на него можно положиться. Как и на всех них. Вот вам монастырская тренировка: даже паранойя с манией убийства им не мешает. Я бы сказал, помогает немножко.
Чтобы драться с Социальной полицией, надо быть полным психом.
Райте поднимается по ступеням медленно, слегка пошатываясь. Его трясет и мотает от потери крови и только самогипноз заставляет переступать ногами: давление в сосудах поддерживается аутогенной тренировкой, усилием воли он может заставить эндокринные железы выделять гормоны, придающие сил и подавляющие боль. Так и будет ходить, говорить, даже драться, пока совсем не свалится.
– Они исполнят приказ, – кивнув, говорит он вполголоса, когда подходит совсем близко. – Дамон хороший человек. Приказы исполнять умеет.
Я гляжу на него, прищурясь:
– Это твое определение хорошего человека?
Наталкиваюсь на ледяной взгляд.
– Дай свое.
Не отвечая, я заглядываю в ведерную супницу, которую кто-то позаимствовал в интендантской. Она стоит на столике по правую руку от меня. В теплой, как слюни, воде отмокает моя рука. Я сжимаю кулак. Рваные клочья кожи колышутся, словно медузы, оставляя соломенно-желтые облачка разведенной крови.
– Ладно, – говорю я, вынимая руку. – Бери.
По другую сторону от меня хворым жалким ежиком сидит на полу Тоа-Ситель, все еще в оковах. Порой он шевелится или хнычет тихонько, и тогда по щекам его сползают редкие слезинки. Райте делает сложный жест, сплетая и расплетая пальцы, словно кошачью колыбель из плоти и кости. Патриарх теряет сознание.
Развязав кляп, Райте осторожно вынимает тряпку из полуоткрытого рта Тоа-Сителя и медленно, почтительно полощет ее в кровавой воде из супницы, прежде чем запихнуть обратно меж патриарших зубов.
Я указываю Райте на супницу:
– Отнеси хлёбово своим парням на арену. Пора им браться за дело.
Не меняясь в лице, он подхватывает сосуд и уносит вниз.
– Стройся! – командует он. – По старшинству. Дамон, ты первый.
Исполняющий обязанности посла покорно делает шаг вперед. Неторопливо, с ритуальной торжественностью он зачерпывает ладонью воду и подносит к губам, чтобы уступить затем место следующему монаху. Да, приказы Райте он выполнять станет.
А Райте будет повиноваться мне.
Добровольно.
Верно.
Такую сделку мы заключили: его покорность за мою кровь. А он человек чести. Если я скорее могу доверять врагам, нежели друзьям, что это значит?
Райте усаживается на помост рядом с троном, зажимая ладонью рану в боку.
– Дело сделано, – мрачно и обреченно шепчет он. – Сделано. Теперь я твой.
– Расслабься, мальчик, – советую я. – Ты же не душу мне заложил.
Взгляд его суровей вечной мерзлоты.
– А что такое душа?
Во главе кучки нелюдей в зал вступает Орбек. Клыком указывает на арку двери за спиной и кивает мне.
– Спокойно, – заявляю я громко. – Пусть заходят.
Нелюди текут в палату: волна безумия, увенчанная барашками стекающей из разверстых ртов пены. Многих болезнь пожрала почти полностью; безумие поглотило их, играя на нервах, заставляя ерзать и хромать, ковылять и спазматически дергаться. То, что они не набрасываются друг на друга, – верный признак талантов Кирендаль; каким-то образом она удерживает их под своей властью, направляя вызванную ВРИЧ-инфекцией жажду крови вовне группы, на имперцев. На хумансов.
На меня.
И от них воняет: толпа несет на гребне смрад гнилого мяса и застоялой мочи, прелого пота и гнилых зубов. Вонь обгоняет их, маслянистой волной прокатывается по Палате правосудия, захлестывая нас с головой. Мы тонем в смраде, словно крысы в дождевой бочке.
От них несет – словно от моего отца.
Две недели назад этот запах вогнал бы меня в ступор.
Забавно, как все меняется.
Я наклоняюсь вбок, чтобы видеть сидящего на сенешальском троне Криса – на ступень выше и чуть левее Райте.
– Начинаем.
Он не отвечает. Только неровное колыхание груди свидетельствует о том, что он жив.
– Эй, – бормочу я. – Давай, Крис. Вечеринка начинается. – (Чародей открывает глаза и слабо улыбается мне.) – Как ты?
– Лучше. Намного лучше, Хари. – Голос его звучит пугающе отстраненно – значит, чародей не выходит из транса. – Здесь, – коротким жестом он охватывает мир за стенами Донжона, – я могу стягивать Силу, чтобы бороться с лихорадкой. Спасибо… что вытащил меня оттуда.
– Как нога?
– Болит, – признается он с улыбкой и задумчиво пожимает плечами. – Но только в глубине, в кости, где и раньше. Плоть над очагом… ну…
Я догадываюсь. Мерзко.
– Залечить не можешь?
– Ты видишь, – он указывает на пропитанную гноем повязку над жерлом вскрывшегося абсцесса на бедре, – результаты применения моих целительских способностей.
– Держись только. Ты мне нужен в сознании. Без тебя ничего не выйдет.
– Честно говоря, Хари, – он кашляет и разводит руками, – не представляю, как может что-то выйти со мной. Ты даже не объяснил, чего от меня хочешь…
– Теперь поздно спорить, – отвечаю я, потому что вижу Кирендаль. Она лежит, словно вязанка хвороста, на мостовых кранах великаньих рук – голая, изможденная, голодная, грязная. Ее волосы, ее отличие, эта сложная конструкция из платины, превратились в драные, мятые лохмы мультяшной ведьмы; сальными, мокрыми клочьями липнут они к щекам. Глаза, словно потемневшие монеты, смутно мерцают опаской. Она не ожидала, что я стану встречать ее, а в ее мире счастливых сюрпризов не бывает.
Потом я замечаю, что взгляд ее натыкается на поводок, протянутый от подлокотника Эбенового трона к тюремному ошейнику, и вижу, как она щурится, и моргает, и подносит к глазам дрожащую тонкую руку, точно пробуя на прочность образ Тоа-Сителя, прикованного к моему сиденью, будто пес. Ее начинает трясти.
Это хороший признак: рассудок не до конца покинул ее. Она настолько в себе, что ее колотит от окружающего безумия.
По пятам за огром тащится Джест – со связанными руками. В спину его подталкивает сука-огриллой, чья шея толще моего бедра. На подбородке Джеста запеклась кровь. Глаза его лезут на лоб, он неслышно шепчет: «Кейн… твою мать…»
Я взглядом останавливаю его и почти улыбаюсь Кирендаль.
– Присаживайся, Кир, – говорю я. – Скажи своим, пусть чувствуют себя как дома.
Глаза ее стекленеют, как от удара по голове.
– Кейн… – хрипит она, перекрывая всеобщий гул. – Я не… как ты… почему… Я не понимаю!
– Ничего сложного тут нет, – объясняю я. – У меня в Анхане есть дело, но я не могу им заняться, покуда моя спина вызывает у тебя острое желание всадить нож под ребра. Нам придется договориться.
Я умею читать по губам.
– Ты знал… – выдыхает она. – Ты знал, что я пришла сюда убить тебя?
– Чтобы убить меня, ты явилась в Донжон. Сюда ты пришла, потому что я тебя пригласил.
– Я… я не…
– Все просто, – говорю я. – Все мы здесь собрались. У нас примерно полчаса, чтобы разгрести дерьмо. Прежде чем ты выйдешь из зала, мы должны оказаться на одной стороне. – Я не могу ощущать, как смыкается вокруг города кольцо соцполов, – по крайней мере, так, как Райте, – но я знаю, что они здесь, с каждой минутой все ближе. Полчаса – весьма щедрый запас.
– Ты… ты просишь меня присоединиться к тебе?
– Прошу? Черта с два! Ты нужна нам. Ты и твои бойцы. Я бы умолял тебя на коленях, да ноги, как ты наслышана, плохо работают.
– Ты думаешь, что я соглашусь? Так ли ты наивен? – Хрипотца исчезла из ее голоса, сменившись жутковатым, рассеянным эхом, словно он доносится из моего же черепа. Кирендаль быстро пришла в себя и пренебрежительным взглядом окидывает зал. – Присоединиться к тебе – значит стать пособницей твоих преступлений.
– Только давай не будем насчет моих преступлений.
– Ты ради этого пригласил меня сюда? – ядовито звенит она. – Чтобы объявить себя невинным?
– В жопу невинность! – Я начинаю терять терпение; наверное, его немного и было. – Ты готова выслушать, с чем нам придется сражаться? Да или нет? Это все, что я хочу слышать. «Да», или «нет», или заткнись и в бой.
– Не думай, что сможешь запугать меня, Кейн. Я знаю, кто ты. Убийца. Лжец. Актир.
Лицо мое наливается кровью постепенно, снизу вверх.
– Раз уж мы начали обзываться, примерь на себя слово «изменница», ты, огрызок ушастый!
Нелюди, которых Кир привела с собой, отзываются дружным рычанием.
– О чем ты болтаешь?
– Об измене, – повторяю я. – Твоей измене.
Рокот нарастает, но странный голос эльфийки перекрывает его без труда:
– Ты правда хочешь напомнить мне это слово, Кейн? Когда ты сенешаля Империи держишь на собачьем поводке?
Я пожимаю плечами:
– Для меня он никто. С другой стороны… – Я киваю в сторону Криса на сенешальском троне. Чародей с неприкрытым ужасом пялится на меня, неслышно бормоча: «Хари, не надо!» – Делианн – твой повелитель.
– Да ты шутишь!
– Ага, это в моем духе. Сущий комик. Давай повеселимся. Расскажи всем, как ты пыталась убить Митондионна.
Зловещий рев все усиливается, но навстречу ему накатывается волна яростного, холодного рычания со стороны наших, равно хумансов и нелюдей: Криса все любят. Пронзительный голос Кирендаль рассекает волны гнева:
– Он не Митондионн. Он гнусный, кровожадный Актир – как и ты!
– Ага. Ну и что? Он также младший наследник Сумеречного короля, и ты это знаешь, прах тя возьми. И тогда знала. Понимала, что он последний из Митондионнов, и приказала его убить.
– Он даже не Перворожденный, – рычит она. – Он замаскированный хуманс!
– Ты все перепутала, – говорю я. – Человек – это маска.
Делианн оседает на сенешальском троне, будто изнутри его что-то выело, и закрывает лицо руками.
– Хари, – бормочет он отчаянно и тоскливо, так что слышу только я. – Хари, как ты можешь со мной так?
– Полночь, Крис, – просто отвечаю я. – Вот и все.
Он поднимает голову, глядя на меня с немым вопросом.
– Пора снимать маски, – объясняю я.
Выпученные глаза полны тошнотворной боли.
– Они никогда меня не примут.
– Кто даст за их мнение хоть крысиный хвост? Ты знаешь, кто ты есть. Веди себя соответственно.
Он закатывает глаза. Я поднимаю голову, чтобы наткнуться на высокомерный взгляд Кирендаль.
– Я знаю, что ты не в себе, Кир. Знаю, что ты больна и тебе тяжело разобраться в своих мыслях. Вот твой шанс все исправить. Если хочешь помочь, мы будем признательны.
Глаза ее сверкают, словно рыбья чешуя.
– А что в том для меня?
Я пожимаю плечами:
– Жизнь.
– А больше ты ничего не можешь предложить? – с яростным презрением бросает она.
Райте осторожно косится в мою сторону со дна арены. Я делаю вид, что не замечаю, и оборачиваюсь к Кирендаль:
– Не знаю, какое наказание за попытку цареубийства полагается у твоего племени, но ты сейчас не среди сородичей. Это мой двор. Выбирай, Кир. Сейчас.
– Мои бойцы готовы за меня умереть, Кейн. А многие ли из этих… созданий… готовы умереть за тебя?
Точней не скажешь.
– Есть способ выяснить, – роняю я бесстрастно.
Она складывает руки на груди:
– Я не блефую, Кейн.
– Да, наслышан. – Мне остается сказать одно лишь слово – короткое, холодное, решительное: – Райте!
Он хлопает в ладоши, будто отряхая пыль в сторону эльфийки. На песок оседают черные маслянистые брызги. Кирендаль пытается заговорить, но может только булькать сдавленно и утробно. Какой-то миг она взирает на меня в полнейшем недоумении, потом разражается хриплым, пронзительным кашлем. Грудь ее вздымается, и эльфийку рвет кровью под ноги огру, который держит ее на весу.
– Урродззы! – ревет великан так, будто сердце его рвется на части. – Ублюддки – что вы здделали зз Кирендаль?!
Он падает на колени и баюкает умирающую, словно младенца.
Наши ребята вскакивают со скамей. На арене Райте вполголоса раздает монахам последние распоряжения. Бойцы расходятся под прикрытие ограды, проверяя оружие.
– Ты когда-нибудь, – бросает мне через плечо бывший посол, – что-нибудь делал, что не кончалось бы насильственной смертью?
– А как же! – отвечаю я. – Много всякого. Но уже не помню что.
Мерзкая будет свалка, точно скажу. Наверное, я знал, что этим кончится. Надеялся на это.
Может, я и вправду такое чудовище, как говорят.
Но в здании Суда разгорается новый свет – бледнее и ровнее, чем пламя фонарей на стенах и алые отблески костров за окнами: пронзительный и мягкий лунный свет, изгоняющий всякие тени. Он нарастает, становится сильней, и, когда лучи его касаются каждого из нас, в зале наступает тишина, и все взгляды обращаются к источнику сияния.
Оно исходит от Делианна.
Медлительно, как инвалид, поднимается он с сенешальского трона. Голос его в звонкой тиши так мягок, что сердце мое разрывается.
– Нет. Не надо сражений. Между собою – не надо. Хватит смертей. Больше я не перенесу.
Кажется, будто он стоит у меня за плечом. Подозреваю, каждому в зале Суда кажется, что Делианн стоит у него за плечом. Свет окутывает его мерцающим облаком, холодной эльмовой короной опускается на чело. А потом плещет каждому из нас в лицо и хватает за извилины.
На бесконечный миг свет захлестывает меня тем, что переживают остальные: болью, и страхом, и жаждой крови, и отчаянием, и упоением боя, и всем прочим, и тот же свет отдает им мои переживания. Мы живем чужими жизнями, мы погружены в океан боли, и свет вытягивает понемногу наши муки, плетет из них клубок страданий, и нянчит его, и мнет, поэтому боль не то чтобы уходит – так не бывает, ничто не в силах утолить ее, – но как бы расплывается, потому что мы разделяем ее между собой, понемногу на каждого, и как бы ни было нам одиноко, он-то знает, точно знает, через что мы прошли, как нам больно и страшно, и вроде как говорит…
Ладно, вам больно, вам страшно, но это нормально – страдать, и это правильно – бояться, потому что мир вообще местечко жуткое и прескверное.
– Руго, – тихонько произносит Делианн.
Огр поднимает башку.
– Она не обязана умирать, – говорит чародей. – Но лишь одна надежда осталась у нее. Ее следует удерживать от всякого вмешательства в грядущее сражение. Пусть отнесут ее в Донжон, и поместят в камеру, и держат там, покуда не стихнет буря, налетевшая на нас. Исполнишь ли?
Руго отворачивается:
– Моя ззделадь – она жидь? Ты обежжядь?
– Так я сказал.
Великан гнет шею, и по выпученным зенкам катятся слезинки.
– Наверное… больже, чем щазз, она меня не можед ненавидедь.
Делианн оглядывает зал с таким видом, будто пытается найти кого-то, но не может. Через пару секунд кивает сам себе.
– Паркк, – говорит он усталому покорителю камней, что стоит в дальних рядах, недалеко от Джеста. – Сбереги ее. Останься с ней в Донжоне и ухаживай за ней, когда она придет в себя.
Долгую минуту покоритель камней упрямо не сходит с места, будто ждет подвоха, потом пожимает плечами и начинает пробираться к Кирендаль. Магия покорителей камней должна работать даже под землей.
Делианн склоняет голову, словно под тяжестью моего неодобрения.
– Так ли скверно, – тихонько говорит он, – что я не желаю начинать свое правление с казни друга?
– Разве я что-то сказал?
– Нет, – отвечает Делианн. – Но думал очень громко. Чего теперь ты от меня хочешь?
Спутники Кирендаль смотрят на него, не сходя с мест, выжидая. Мне пригодилась бы их помощь, если только Делианн мне ее обеспечит.
– Мог бы начать с того, – предлагаю я, – чтобы объяснить им, что происходит.
– Объяснить? – слабо бормочет он. – Да как объяснишь такое? Столько всего… слишком много. Как смогу я разобраться, что важно, а что несущественно?
– Тебе и не надо знать, – отвечаю я. – Просто реши.
Пушистые брови сходятся на переносице.
– Я… – Он кривится от боли, и это не мучения плоти. – Кажется, понимаю…
– Давай, Крис. Сцена твоя. Пользуйся.
Лицо его лучится страданием, будто призрачным светом. Мой друг опускает голову, зажмурившись от собственного сияния, и начинает говорить.
Он стоял в центре арены. Огни пожаров, чей свет сочился сквозь фонарь в сводчатом потолке, окрасил всепроникающее сияние его ауры блеклым румянцем. Голос его никогда не отличался силой, а за время болезни и вовсе ослаб, но все слышали его – если не речь, то ее смысл.
Слияние затронуло всех собравшихся в зале.
Паутина черных нитей, сплетавшаяся вокруг Кейна, опутывала комок белого огня в груди его – пламени, которого Делианн мог коснуться, чью силу мог черпать, чтобы настроить свою Оболочку совершенно новым способом. Сияние его резонировало с Оболочками Перворожденных, набираясь сил и красок, оно сливалось с Оболочками покорителей камней и от них перетекало в ауры огров и троллей; мерцание великаньих Оболочек заставляло трепетать ауры огриллоев, а те, в свою очередь, приглушали незримый блеск настолько, чтобы он достиг сознания слепых к Силе хумансов.
Он не витийствовал и не метал громов – просто говорил.
– Вот истина, – произнес он, и в Слиянии не было сомнения его словам. Он держался правды и позволил истории самой рассказать себя. – Иные из вас, – говорил он, – полагают, будто оказались здесь потому, что попали в тюрьму за преступную независимость мыслей. Вы ошибаетесь. Другие полагают, будто оказались здесь из-за ложного обвинения в измене. И вы ошибаетесь. Третьи считают себя жертвами политического террора, или произвола властей, или банальной неудачи. Кто-то полагает, будто пришел сюда отомстить врагам или поддержать друзей.
Все вы ошибаетесь.
Вас привел сюда не кейнизм и не людские предрассудки, не жадность, и не жажда власти, и не слепой случай.
Всех нас свела здесь война.
Эта война бушует каждый день во всякой земле; она началась с зарождения самой жизни. Это война, которую лучшие из нас ведут в своих сердцах: война против «плыть по течению», и против «мы или они», и против «стада», против «нашей цели». Против тяжести самой цивилизации.
В этой войне невозможно победить.
И нельзя побеждать.
Но сражаться необходимо.
Вот истина: нам предложен дар.
То, что мы собрались здесь этой ночью, суть дар Т’нналлдиона – того, что на языках хумансов зовется Домом, или Миром. Вот каков великий дар Дома: раз в эпоху неслышная, потаенная война выходит на свет дня. Ее дар – возможность держать ее щит и видеть лицо врага, нанести удар честно.
Этот дар предложила земля моему деду Панчаселлу более тысячи лет назад. И, приняв его, назвался Панчаселл Бессчастным, ибо знал, что выбирает свою погибель.
Так началось первое сражение на нашем фронте вечной войны: когда Панчаселл Митондионн закрыл диллин, соединявший наш край с Тихой землей. Втайне он вел войну двести лет, а когда Дом озарил ее светом дня, подъяли мечи Панчаселл Бессчастный и дом Митондионн и повели союз племен подавлять восстание диких.
Чуть менее девяти веков назад менее чем в полете стрелы отсюда пал в битве Панчаселл Бессчастный.
И в день, когда погиб мой дед, Дом предложил его дар моему отцу, Т’фарреллу Вороньему Крылу. Но отказался отец и нарекся Сумеречным королем, ибо желал, чтобы лучше ясные дни Перворожденных уступили место долгому закату, нежели наступила враз долгая ночь погибели.
Он увел наш народ с поля битвы, оставив врагу равнины родного края, и отступил в глухие пущи, чтобы наблюдать оттуда, как мы медленно скатываемся в прошлое. Погибель наша явилась быстрей, чем мог он представить в самых страшных снах: мы, немногие, кто собрался здесь, – последние из Народа, кто готов выступить против вечного врага.
И более четырех сотен лет прошло, прежде чем Дом вновь преподнес свой дар – уже одному из врагов наших, которые полюбили его столь же глубоко, как любой из Народа. В тот раз дар его получил смертный по имени Джерет из Тирналла.
Джерет Богоубийца сражался с врагом во всех обличьях его: под масками Рудукириша и Дал’каннита, Проритуна и Каллайе, и под всеми именами, какие хумансы дают общим мечтам, питающим их коллективные желания. Как и мой дед, Джерет пал в бою – но сражение было выиграно: после него заключен был Пакт Пиричанта, что сковал людских богов за стенами времен и защитил Дом от их неразумных капризов.
Пять веков прошло со времен Богоубийцы, и вновь Дом предложил нам свой дар.
Наш враг уже нанес удар. Без предупреждения, словно отравитель, от чьих ядов не спасет броня. Он сразил дом Митондионн, и я последний в этом роду. Каждый из нас пострадал от вражьей руки. Оружие его – безумие, то же безумие, что бьется сейчас и здесь в жилах многих из вас. Но против незримого меча мы поднимем бесшумный щит. Т’Пассе?
Прагматичная, как лопата, т’Пассе вышла на арену. Делианн подал знак Райте, и тот отдал ей супницу. Пожав плечами, т’Пассе склонила голову перед ее содержимым.
– Небольшой глоток, и все, – проронила она тяжело. – Только губы омочить.
Она передала чашу одному из кейнистов, сидевшему на полу в проходе. Хотя в ее крови, как и у всех бывших заключенных Ямы, уже циркулировал противовирус, она набрала в ладонь воды и поднесла к губам. Как и все подданные Монастырей, она испытывала глубокое уважение к ритуалам.
Державший чашу кейнист подозрительно глянул на палевую жидкость в супнице.
– Это что?
Она глянула на Делианна, и тот величаво кивнул.
– Вода, – ответила она. – Вода и немного крови. – Она снова покосилась на Делианна, но лицо чародея не дрогнуло и шея не склонилась. Т’Пассе пожала плечами. – Крови Кейна.
По залу пробежал шепоток.
– Выбирай, – молвил Делианн.
Продолжая хмуриться, кейнист отпил из ладони и протянул чашу, чтобы соседи его могли испить из нее, прежде чем передать дальше.
– Принимая дар Дома, вы клянетесь сражаться в нашей войне, – произнес Делианн. – Знаю, многие из вас безоружны, а еще больше – беззащитны. Многие – скорее всего, большинство из вас – не считают себя воинами.
Но, как говорит Кейн, есть драка, а есть – драка.
Это значит: не от каждого из вас требуется поднять меч и вступить в сечу. Это дело воителей. Другие пусть перевязывают раны и утешают увечных. Это дело лекарей. Иные пусть готовят пропитание или носят воду. Кто-то уйдет отсюда этой ночью и не оглянется.
Пусть каждый сражается согласно своим склонностям и умениям. Повар, что рвется в бой, подвергает опасности товарищей; воин, встав к котлу, испортит пищу, что дает силы сражаться.
Об одном прошу я вас – я, не Дом. Те, кто уйдет сегодня отсюда, – не сдавайтесь врагу! Знайте, что щит Дома хранит вас и вы в силах защитить всех, кого любите. Но он не поднимется сам. Он не станет расти без вашей помощи. Он обретает силу, лишь переходя от сердца к сердцу и от плоти к плоти. Чтобы поднять над кем-то незримый щит, довольно одного поцелуя. Ваш выбор может спасти больше людей, чем можно поверить. И это главный выбор, который вы сделаете в жизни.
Не всем он дан.
Взмах его руки указывал не то на патриарха, связанного и прикованного к Эбеновому трону, не то на монахов посреди зала.
– Мы имеем выбор.
Мы можем выступить против Слепого Бога.
Мы можем заслонить собою Мир.
Мы можем…
Голос его прервался, и на миг он понурил голову, а когда поднял ее, по лицу его блуждала слабая меланхолическая улыбка, полная покоя и мудрости.
– Мне следовало сказать: вы имеете выбор.
Мой выбор уже сделан. Выбор Панчаселла. Выбор Богоубийцы.
Выбор Кейна.
Я Делианн Митондионн. Здесь я стою. Здесь я паду.
Я Делианн, последний Митондионн, клянусь в том своим именем.
Он замолчал, и померк свет, а с ним растаяло и Слияние; и через мгновение он опустил голову.
Все становятся в очередь вперемешку – и кейнисты, и «змеи», и Народ. Спустя минуту какому-то умнику приходит в голову идея получше, и супницу передают по рукам к выходу, где каждый, выбираясь из зала, может получить глоток. Очень скоро к остальным дверям передают перевернутые шлемы, в каждом из которых плещется по паре чашек палевой жидкости, и зал пустеет еще быстрее. Большинство направляется в Яму, откуда они двинутся тем же путем, каким попали сюда: вниз, через Шахту, и по сливному колодцу – наружу, чтобы рассеяться по Империи и за ее пределами. Гномы отправятся в Белую пустыню и в северные отроги Зубов Богов, огриллои – в Бодекен, дриады – на юг, в джунгли нижнего Кора.
Эльфы – в глухие леса, на руины Митондионна.
Вот и все. В неуместной шепчущей тиши я вижу победу Шанны. Она, и я, и Делианн, и Райте – как же без этого ублюдка, – мы только что победили ВРИЧ.
Само собой, чума взяла большую фору, но она распространяется медленно и случайным образом. Противовирус быстрее, и он двинется целенаправленно: несколько сот человек разбредутся во все стороны, распространяя противоядие Шанны с каждым чихом, стоит им отлить в реку или поделиться бокалом вина. Мы нагоним вирус.
Один – ноль в пользу вселенского добра.
Выжать из себя больше энтузиазма мне не удается. Нет чувства победы. Наверное, потому, что ВРИЧ – это лишь начало, проба наших сил, и все же чума едва не вогнала нас в гроб ко всем чертям. Как говаривал Тан’элКот, можно победить в каждом бою и все же проиграть кампанию.
С другой стороны, Крис создал красивую легенду. Иногда хорошая байка – тоже выигрыш. Спартак. Рыцари Круглого стола. Аламо. Своего рода победа.
Черт, очень на это надеюсь! Потому что других у нас не будет.
Пара феев, лечивших в «Чужих играх» девочек из садо-мазо-отдела, обрабатывают мои ноги, снимая осклизшие некротические ткани и вонючий гной и накачивая мышцы заживляющей Силой.
К тому времени, когда они заканчивают, ко мне пробирается с дальнего конца зала Джест. Кто-то разрезал его путы, когда огра убралась вслед за великаном и гномом, которых я отрядил присматривать за Кирендаль. Он весь в грязи и потирает натертые веревкой запястья, но вполне весел: ухмылка его разламывает корку запекшейся крови на подбородке, и он стирает ладонью темные чешуйки.
– Проклятье, Кейн, – бормочет он, запрыгивая на арену, – коза мне невеста, если ты не найдешь способа выплыть из любого дерьма! – Подпрыгнув еще раз, он карабкается на помост, прямо перед Тоа-Сителем, и ухмыляется патриарху. – Приветик, пидор ты сраный, – бормочет он, занося ногу для пинка.
– Не надо.
Величество смотрит на меня и понимает, что спорить не стоит. Пожимает плечами.
– Ну, ты здесь главный, – говорит он.
– Ага.
Феи холодно смотрят на него, собирая манатки. Он не обращает на них внимания.
– Ну что, приятель? Какой ход следующий?
– Моим следующим ходом будет, – тяжело отвечаю я ему, – отправка части монахов в город против наступающих войск. Войск из моего мира.
– Твоего мира? – выдыхает он. – Твою мать, так это правда! Правда. Всегда была правда. Ты Актир.
– Да.
– Твою мать! – повторяет он, потом с улыбкой разводит руками. – Ну, Актир или нет, а своих друзей ты никогда не забывал, верно?
– А твоим следующим ходом, – я киваю в дальний конец зала, в сторону дверей, – будет черный. Или парадный. Уматывай из города.
– А? – В глазах его вспыхивает тревога. – Не понял.
– Народ не питает к тебе любви, твое величество. Зуб даю, ты жив только потому, что тебя мало кто узнает.
– Да ну, Кейн. Ты главный в этом стаде. Хочешь сказать, что не можешь защитить меня?
– Нет, могу, – отвечаю я. – Но не стану.
Улыбка его трескается, точно засохшая на губах кровяная корка.
– Эй… э-э-э… Кейн… ну…
– Из-за тебя Кирендаль пришлось упрятать в камеру. Ты убил половину ее людей. Единственную семью, которая у нее была. Ты и Тоа-Ситель. Ваша долбаная Пещерная война.
– Но… э-э-э… эй, я против Кир ничего не имею! – Он облизывает губы. – Проклятье, Кейн, эта Пещерная война – это все Тоа-Ситель придумал. Политика, вот и все. Дело такое. Ничего личного…
– Для нее – нет. – Я снова киваю в сторону двери. – Лучше уходи сейчас, пока я не забыл, каким ты был хорошим парнем.
Он заговорщически склоняется ко мне. Видно, как стекает по шее пот.
– Да ну, Кейн. Это же я. Разве в Донжоне я не помог тебе выбраться? А? Нет?
Он тянется ко мне, будто прикосновение его может напомнить об ушедшей дружбе.
Я дотрагиваюсь кончиками пальцев до рукояти Косаля, и клинок выбивает гремучую дробь на подлокотниках. Джест замирает и осторожно отступает на шаг.
– Да, – признаю я. – Помог. Поэтому даю тебе шанс уйти с миром.
– Но… э-э-э… эй, а… а куда же мне податься? – жалобно бормочет он. Я бы пожалел его, не будь мы знакомы так близко. Он ведь как сорняк – куда упадет, там и расцветет. – Куда я пойду? Что мне делать?
– Мне все равно, – говорю я, – лишь бы здесь тебя не было. Вон!
Он отступает еще на ступеньку:
– Кейн…
Я тычу Косалем в его сторону. Клинок рычит.
– Пять секунд…
Развернувшись, он проворно ссыпается на песок арены. Расталкивает смешанный поток людей и нелюдей по дороге к дверям и, не оглядываясь, выходит из зала Суда. Я смотрю ему вслед, вспоминая, сколько раз мы знатно веселились вместе, но меня это больше не трогает. Было время, когда я считал его своим лучшим другом.
И не могу вспомнить почему.
Внизу на арене Райте раздает указания – мои указания – монахам. Разбившись на взводы, они должны будут перехватывать и беспокоить огнем приближающиеся отряды Социальной полиции – так, вместо приветствия. Вскоре монахи расходятся, и т’Пассе отправляется руководить «змеями», кейнистами и теми из Народа, кто решил остаться здесь и сражаться. Орбек уводит за поводок Тоа-Сителя, чтобы его патриаршество не нашел приключений на свою задницу, и во всем здании Суда остаются только Райте, Делианн и я.
Райте с арены смотрит вслед Орбеку и Тоа-Сителю стылыми, как зима, глазами. Он едва держит себя в руках; просто шипит от усилий, с которыми молча остается на месте.
– Что ты собрался сделать с патриархом?
– Ничего, о чем тебе следует знать, – отвечаю я. – Крис! – Он стоит посреди арены, затерявшись в бесконечных пространствах.
– Крис! – повторяю я. И уже резче: – Делианн! Взгляд его медленно сосредоточивается на мне.
– Да, Кейн?
– Давай!
– Здесь?
Я показываю на титаническую фигуру Ма’элКота, вырубленную в известняковом уступе над нашими головами.
– Есть на примете местечко получше?
Он размышляет над этим пару секунд; лицо его нечеловечески спокойно. Потом закрывает и открывает глаза – настолько медленно и нарочито, что язык не повернется сказать «моргает», и говорит:
– Пожалуй, что нет.
– Что от меня потребуется?
– По ходу дела объясню, – отвечает он, взбираясь на помост, чтобы встать рядом со мной. – Входи в транс.
Я принимаюсь за дыхательную гимнастику; достаточно пары секунд, чтобы путаная сеть черных струек заплела зал Суда, словно тут поселилась пара пауков размером с лошадь.
– Вижу, – говорю я; у меня получается. Я удерживаю образ во время беседы.
– Знаю.
– Уже легче. Даже легче, чем в те времена, когда я постоянно тренировался. В учебке.
Делианн одаряет меня грустно-понятливой улыбкой.
– Среди Перворожденных нас учат, что путь к власти измеряется познанием себя. Чтобы пользоваться магией, следует понять себя, и мир вокруг себя, и единство их.
Я стою в центре этой черной мятой паутины. Она трепещет вокруг моей поясницы, и к мышцам ног возвращаются чувствительность и сила.
Делианн оборачивается к Райте.
– Встань перед ним на колени, – говорит он, указывая на точку в шаге от моих ступней.
Райте смотрит на меня.
– Исполняй, – командую я, и он подчиняется.
Теперь Делианна окутывает иное свечение – синеватое, как огни святого Эльма. От его ауры отделяется вырост – псевдоподия, конечность – и цепляется за что-то слепяще-белое у меня в животе. По бесплотной синей мгле пробегает молния, превращая ее в слепящий дуговой разряд. Если бы я смотрел на него глазами, то их выжгло бы.
Делианн тянется к Райте, и тот вздыхает, когда многоцветный ореол окружает его.
– Это сродни Слиянию, – поясняет чародей. – Нечто вроде фантазма, но созданного нами совместно, по ходу дела. Не пугайтесь увиденного; мы можем принимать непривычные для самих себя обличья, но друг друга узнаем непременно. Это… метафорический уровень бытия. Как сон.
– И мы не сможем лгать, – бурчу я.
Делианн кивает:
– В таком состоянии сознания обман невозможен. А вот сокрыть истину нетрудно – достаточно не делиться ею. Так же следует поступить, если одна из сил внешних попытается вступить в контакт или овладеть твоим телом. Без твоей помощи им это не удастся… но они могут быть очень убедительны.
– М-да.
– Какие силы? – переспрашивает Райте, жадно вглядываясь в образы, которыми подпитывает его рассудок прикосновение Делианна. – Вы так и не объяснили, что нам предстоит.
Я скалю зубы:
– Маленькая беседа с Ма’элКотом.
Свет, нежный и теплый, как огонь в очаге, явился не далеко и не близко, в неопределенной стороне: рядом, в стороне, впереди, позади, наверху, внизу…
В вечной пустоте нет направлений.
Свет тянул ее с непреодолимым терпением гравитации вперед или ввысь: туда, где пламенел. Лишенная воли к сопротивлению, она плыла к свету.
Постепенно она осознала, что перед ней солнце. Или не солнце? Звезда, что горит в вечной пустоте, даруя свет, и жизнь, и смысл бескрайним пустошам смерти, – но она же была мужчиной с эльфийскими чертами и гривой платиновых волос, огненными вымпелами полоскавшихся на солнечном ветру. В руках человек-солнце сжимал термоядерный лук и фотонные стрелы.
Упорство копилось в душе ее, придавая сил, будто она набиралась его из сияния пламенноликого, и с новообретенной силой она замедлила свой полет, приближаясь все осторожней по мере того, как нарастало осознание себя. Откуда-то она ведала: это чужая земля.
«Я знаю тебя, – молвила она солнцу. – Ты Крис Хансен».
И ответило солнце: «Я Делианн».
Далеко-далеко в вышине – ибо в вечную пустоту прокрались тихой сапой верх и низ – одиноко и горделиво парила хищная птица, поводя сияющими крылами. Сокол, не то орел…
А может, феникс.
Птица рвалась к светилу, влекомая от века светом и теплом – чтобы вечно падать вниз на увечном крыле. Крик птицы рвал сердце богине, ибо она сама нанесла эту рану и чувствовала ее, точно свою собственную – рука горела, будто в печи, – но знала, кто страдает с ней.
«Ты Кейнова Погибель», – промолвила она беззвучно.
И ответила птица: «Я Райте».
На безграничных полях, что раскинулись под солнцем, увидала она прочих тварей: волка-великана с обрубленными когтями, хромого от боли, но все же яростного и страшного; и женщину из базальтовой лавы, прорвавшей покров земли острыми, не сточенными тысячелетней эрозией гранями. Видела она деревья и цветы, кошек и мышек, змей, и жаб, и рыб…
И последним увидала она мужчину.
Он сидел на камне, облокотившись на колени, и смотрел на нее.
Она знала его до последней клеточки.
Поседевшие на висках, блестящие черные волосы и подернутая инеем бородка – пальцы ее знали их на ощупь. Темный блеск в глазах, косой шрам на дважды сломанной переносице – губы ее помнили этот изгиб. Эти грубые, смертоносные руки тискали когда-то ее грудь, гладили жаркие бедра.
На нем была свободная куртка из черной кожи, посеревшая и потертая; белесые пятна впитавшегося пота виднелись под мышками. Черные мягкие штанины были сплошь порваны, порезаны, зашиты наспех. Грубые бурые нитки проступали на коже, словно свернувшаяся кровь.
Сердце богини запело, и она устремилась к нему.
Неспешно и уверенно рука сидящего на камне скользнула под куртку, чтобы извлечь на свет длинный острый нож.
– Довольно, – промолвил он.
Она застыла в недоумении, и там, где у живого человека располагается сердце, заискрилась горькая обида.
Хари…
– Хари мертв. – Острие ножа уставилось ей в глаз. – Как и ты. Так что давай без слюнявых счастливых встреч.
Хари, я не понимаю… почему ты не дашь мне коснуться тебя.
Он указал ножом на парящую в небесах птицу.
– Потому что имею представление, что может случиться при этом.
Я хочу лишь поделиться с тобой. Слиться с тобой.
– Нет.
Здесь мы можем быть едины. Одна плоть. Любить друг друга…
– Нет.
Я хотела, чтобы мы были вместе…
– Не повезло.
Ты обращаешься со мной как с врагом.
Глаза его сверкали, словно осколки обсидиана: черные, острые.
– Да.
Хари… Кейн… Мысленный голос ее становился глубже, грубей; она попыталась прокашляться, но голос Ма’элКота рвался из ее груди вулканическим рокотом: Кейн, я люблю тебя. Мы тебя любим.
– Протяни руку.
Она заколебалась.
– Давай, – подбодрил он. – Мы уже переросли детские игры. Руку!
Хорошо.
Она вытянула руку – подобную ее собственной, но величиной с длань Ма’элКота, – а кожа, похожая на промасленный пергамент, и ревматичные суставы принадлежали Кольбергу. Он покачал головой, указывая на левую руку – раненую, обожженную, совсем человеческую руку:
– Эту.
Она шарахнулась.
– Не доверяешь мне? – Он ухмыльнулся по-волчьи, будто ответ вовсе его не заботил.
Изумившись себе самой, она поняла, что действительно не доверяет этому человеку, – и не могла поначалу даже осознать почему.
Не верила, не могла поверить. Он и прежде обманывал ее, мучил, губил. Он лгал ей, и лгал, и лгал, и ложь его разрушила ее жизнь. Он был источником ее нестерпимых страданий на протяжении семи долгих лет. Он угрожал ей, насмехался над законными кастовыми отношениями. Он бил ее, сломал нос и пнул в пах…
«Какой пах? – мелькнуло у нее в голове. – Что такое?»
Прежде чем остальные двое могли удержать ее, она протянула руку. Быстрее взгляда сверкнул на солнце клинок и вонзился между костями, пробив ладонь насквозь: призрак стали, сочащийся у основания черной кровью.
Обжигающая холодом сталь обернулась раскаленным тавром, когда он повернул нож, заклинивая лезвие между костями, а потом, дернув, вывернул им троим руку, сбивая с ног. Задыхаясь от шока, еще не осознаваемого как боль, они смотрели изумленно, как льется по клинку черная нафта, стекая с острия.
И там, куда падала густая жидкость, трава под ногами чернела, скручиваясь, и начинала дымиться.
Что ты ДЕЛАЕШЬ?!
В черной дали небес солнце натянуло тетиву до самого сердца и выпустило фотонную стрелу.
Пламенным метеором пробила она раненое крыло феникса и пронзила ладонь богини там, куда вошел нож Кейна. Стрела прошла сквозь ее тело, и тело бога за ее спиной, и того, кто стоял за ним, соединяя их троих вместе с фениксом полыхающей струей бело-голубого излучения черена.
Сила хлынула ввысь, наполняя феникса, и тот вскричал, раздирая душу, и брызнула из раненого крыла черная кровь, дождем заливая весь мир.
– Это, как понимаешь, метафора, – пояснил Кейн. – Думаю, если ты сосредоточишься, то поймешь, что происходит на самом деле.
И она ощутила…
Из родника на Криловой седловине сочилось черное масло, вливаясь в поток нечистот из лагеря железнодорожников. В древних северных чащах сохли и чернели иглы елей и пихт, и сочилась из лопнувших стволов черная, как оникс, живица. В пустоши Бодекен нафта поднималась из тухлых болотных глубин, и по живой зелени распространялись омертвелые пятна.
Ужас богини передался тем, кто разделял ее сознание.
Прекрати! Ты должен остановить это!
– Нет, – ответил Кейн, – не должен.
Хари… Кейн, пожалуйста! Остановись!
– Нет.
Она уже чувствовала, как жизнь вытекает из нее, как смерть карабкается вверх по нервам, будто проказа.
Кейн… ты меня убиваешь…
Волчья ухмылка стала шире, потеряв остатки веселья.
– Ты уже мертва. Мы убиваем реку.
Нет! Ты не можешь!..
– Да ну? – Он жестоко хохотнул. – Ты с кем разговариваешь?
Погибнет все и вся! До последнего… всякая тварь…
– Верно. И много ли проку будет от твоей драгоценной связи? Ты останешься с пустыми руками. Черт, ты потеряешь даже то, с чего начал. Подумай, Ма’элКот: много ли Возлюбленных Детей твоих переживет это? Что станется с твоей драгоценной божественностью, когда все твои поклонники будут мертвы?
И вот тогда Паллас Рил поняла. Воображаемые слезы хлынули из мнимых глаз. Взгляд ее говорил «спасибо», но только лишь взгляд.
Волчий оскал чуть смягчился.
– Я же говорил – доверься мне.
Губы ее сковало иное слово:
Блеф.
– А как же!
Ты убьешь себя вместе с рекой. Отрава погубит тебя так же верно, как форель или скопу.
Улыбка Кейна стала еще веселей.
– Тебя никогда на «слабо» не брали?
Гнев нарастал в ее сердце, но то был чужой гнев.
Это не игра! – гремел голос с ее губ. Невозможно ставить на кон все живое в бассейне Большого Чамбайджена!
Улыбка исполнилась страсти.
– Волков бояться – в лес не ходить.
Прошло, казалось, долгое-долгое время. Тишину прерывали лишь отдаленные всхлипы маленькой девочки.
Фейт остается у нас.
– Да? – Голос Кейна был мягок и ровен, но от глаз по лицу расползалась оледенелая корка. – И что вы такого с ней в силах сотворить, что будет страшней уже сделанного?
Ты хуже чем мерзавец… Ты хуже чем преступник. Ты чудовище…
За ледяной маской сгустилась неоспоримо явная тень Кейна: сверкающая тьма, оживший диорит.
– Об этом вам следовало подумать прежде, чем мучить мою дочь.
Остановись! Ты должен прекратить это!
– А ты меня заставь, – бросил он и пропал.
Вместе с ним пропали феникс, и солнце, и луг, и мир, и все звезды.
Но богиня не рухнула в небытие. Стекающих в реку ядовитых струй было довольно, чтобы связь с реальностью поддерживала ее в сознании. Она была сама себе вселенной: одновременно огромной и мизерной, наполненной целиком ползучей погибелью и мукой.
И еще надеждой.
Социальный полицейский у дверей операционного зала стоял неподвижно по стойке смирно так долго, что, когда он пошевелился наконец, Эвери Шанкс вздрогнула: волна трепета ударила из поясницы, болезненно раскатываясь по рукам и ногам. Она судорожно стиснула хрупкие бессильные кулачки и сгорбилась, пытаясь скрыть, как бьется сердце. И все только оттого, что соцпол сделал шаг в сторону, чтобы отворить дверь.
В операционную вступил Тан’элКот. За ним следовали еще двое соцполов.
В груди у Эвери отчего-то мрачно захолонуло: то ли в лице, то ли в осанке великана проскальзывало нечто безликое и страшное.
– Тан’элКот, – промолвила она, все еще надеясь, что могла ошибиться. – Все кончено? Уже кончено?
Он воздвигся над нею, точно утес.
– Собирайся. Мы отбываем через час.
– Отбываем? – тупо повторила она, пытаясь согнуть ноющие суставы, чтобы подняться. – Тан’элКот…
– Ма’элКот, – поправил он бесстрастно.
Эвери передернуло.
– Не понимаю…
Но он уже отвернулся. Стоя у операционного стола, к которому была привязана Фейт, он расстегивал крепления. Соцполы снимали с крючьев на столе емкости капельниц и сосуды для испражнений, подсоединенные к катетерам, чтобы повесить на странную конструкцию, которую приволокли с собой. Устройство это походило отчасти на левитрон, но вместо магнитной подвески у него были колеса: два больших со спицами позади и еще два маленьких – под ногами. Тан’элКот поднял Фейт со стола и принялся пристегивать к инвалидной коляске.
Вот в чем заключалась разница: теперь Эвери поняла. Он уже не оглядывался на полицейских, а они не замечали его, но вместе с ним трудились ради общей цели, координируя движения, словно роботы, без слова или жеста.
– Что ты делаешь?! Тан’элКот… Ма’элКот… Она слишком слаба! Ее нельзя трогать, она же умрет!
Шагнув к ней, великан ухватил Эвери одной рукой и оторвал от земли, не грубо и не мягко, а скорее с отстраненным равнодушием, словно она была для него тварью столь чужеродной, что его не интересовало, какие стимулы доставляют ей удовольствие или боль.
– Ты не позволишь ей умереть, – промолвил он. – Ты предоставишь ей требуемый уход.
– Я… я…
Глаза ее наполнились слезами, голос прервался.
Ее размазало, как масло по хлебу. Слишком долго она сидела в тесной комнатушке под взглядами серебряных масок Социальной полиции. Сердце ее разъела кислота за те долгие часы, пока она беспомощно наблюдала за бесконечным кошмаром, в который погрузилась Фейт.
Бутылочка теравила, лежавшая в сумке, притягивала ее как магнит; химическое утешение оставалось для нее единственно доступным. Но Эвери Шанкс и без того слишком ненавидела себя. Если она подарит себе покой, пока Фейт лежит здесь, пристегнутая к стальному ложу, будучи не в силах вырваться из лихорадочного бреда льющихся в ее вены наркотиков, Эвери никогда не сможет примириться с собой.
Не смогла бы.
Она уже решила: когда тяга к снотворному станет невыносимой, она выпьет всю упаковку разом. А если найдет способ скрыться от нечеловеческих серебряных взглядов соцполов, то поделится им с Фейт.
Потому что не сможет оставить девочку в одиночестве.
– Да, – прошептала она наконец. – Все, что потребуется.
За спиной великана соцполицейские принялись натягивать на Фейт поблескивающую металлом сбрую.
– Но… но куда мы отправляемся?
– Домой, – промолвил он и отвернулся, чтобы поправить ремни.
– Домой? – повторила Эвери в ужасе. – В Надземный мир? Что с тобой случилось? Что на тебя нашло? Ее нельзя двигать как мебель – она не протянет там и дня!
– Одного дня, – сухо пророкотал Ма’элКот, – будет довольно.