Драконица происходила из рода людского, но сути это не меняло.

О натуре драконьего рода написано много. По большей части – вранье. Драконы, если рассматривать их как вид, не являются злобными тварями, убивающими без разбора; неверно воспринимать их как больших крылатых ящериц, дрыхнущих над горами сокровищ. Они не являются также воплощениями природных сил или вместилищами сверхъестественной мудрости.

По большей части драконы – редкие индивидуалисты, и то, что является неотъемлемой частью характера одного из них, может вовсе не относиться к другому.

Есть, однако, некоторые утверждения, верные в применении ко всему роду драконов. Они, как правило, жадны, мстительны, ревнивы и с непревзойденной яростью обороняют свои земли и владения. Гнев их пробуждается медленно, но обозленный дракон может быть очень опасен, а в особенности драконица, защищающая свою молодь. В этом драконы очень похожи на людей.

Вот поэтому драконица могла быть человеком – это не меняло сути.

Эта драконица прожила жизнь по обычаям своего рода: терпеливо надзирала за своими владениями, на протяжении многих лет неторопливо и постепенно приумножая их, заботилась о своих стадах и пополняла сокровищницу после налетов на потерявших осторожность соседей.

Общества она не искала; события в мире мало тревожили ее, и едва ли драконица попала бы в наш рассказ, если бы в одном налете – совершенном из мстительной злобы на владения самого ненавистного из ее врагов – она не захватила дитя реки.

К дочери реки протянул свою длань бог пепла и праха.

Вот так драконица вошла в эту историю.

1

Эвери Шанкс утерла кровь с рассеченной нижней губы и, глядя на внучку, задумалась о фундаментальной непредсказуемости бытия.

Занятие это было для нее непривычным, и она находила его равно неприятным и затруднительным. Она всегда считала себя человеком действия, а не размышления: тем, кто делает, кто решает. Оператором. Глаголом.

Но теперь реальность набросилась на нее исподтишка и сбила с ног; прижатый к земле, стиснутый неодолимой силой глагол превращался в существительное. Эта сила походя разрушала созданный Эвери образ безжалостной решительности, дозволяя свободу решений лишь в узко заданной области, ограниченной несокрушимыми крепостными стенами сердца. Она, всю свою жизнь пользовавшаяся лишь повелительными предложениями, вынуждена была против своей воли признать утверждение в условной модальности.

Возможно, она любит этого ребенка.

Немногие из лично знакомых с Эвери Шанкс поверили бы, что она вообще способна на подобное чувство. Она сама первая стала бы это отрицать. Для нее любовь была не столько чувством, сколько давлением: физической потребностью, стискивавшей сердце, легкие, все тело, мучающей нещадно. Злоупотребляя снотворными и алкоголем, в галлюцинаторном бреду она представляла эту любовь стоящей за плечом тварью, запустившей свои щупальца в грудную клетку жертвы прямо сквозь кожу. Жуткая хватка твари заставляла ее метаться то в одну сторону, то в другую, принуждая к дурацким решениям и нелепым действиям – порой лишь ради того, чтобы причинять бессмысленные, зверские страдания. Такой виделась любовь Эвери Шанкс.

Карла она любила.

Семь лет жестокого самоотречения отняли у чудовища, пытавшего Эвери со дня смерти Карла, силу, ослабили его власть до такой степени, что тварь могла лишь подергивать время от времени за душу. Но сейчас при взгляде на внучку в груди у Эвери Шанкс копился страх. Чудовище возвращалось.

Только теперь оно носило маску девочки, которую Эвери впервые увидала неделю назад.

– Фейт, – строго проговорила она, хотя рука ее с робкой нежностью потянулась к льняным волосам – совсем как у Карла в этом возрасте. – Фейт, лежи смирно. Лежи, как велит гран-маман.

И в ответ девочка постепенно успокаивалась, напряжение покидало ее тело с дрожью, словно подали слабину на стальной канат подвесного моста. Уже два дня она едва открывала рот, и глаза ее оставались прозрачны, как летнее небо.

Стены, потолок и пол этой комнаты были покрыты мягким, упругим, однородно-белым пластиком. Через «ПетроКэл», фирму, перешедшую во владение Шанксов через брачный контракт Эвери с отцом ее детей, покойным Карлтоном Норвудом, СинТек заполучил контракт на оснащение тюремных камер Социальной полиции, так что заново обставить эту комнату в бостонском доме Эвери удалось быстро и относительно недорого. Одну стену занимал экран шире раскинутых ручонок Фейт, но сейчас настройка его была намеренно сбита, и по нему ползли дрожащие электронные хлопья, и в скрытых динамиках шуршал океан белого шума.

С утра воскресенья эта комната оставалась единственным местом, где Фейт могла открыть глаза без крика.

Техник благодарно кивнул Эвери и поднял стальной венец, ощетинившийся изнутри тончайшими, едва видимыми нитями нейронных щупов.

– Отлично, Бизнесмен. Попробуем снова?

Эвери вздохнула:

– Да. Но это в последний раз. – Она погладила девочку по плечу и крепко сжала ее запястья. – Фейт, лежи смирно. Больно не будет, я тебе обещаю.

С воскресенья на ребенке опробовали десятки нейрологических тестов – сняли все показатели, какие можно было снять под наркозом. И не нашли ни единого отклонения. Профессионал Либерман, штатный врач Эвери, самодовольно заключил: «Хроническая идиопатическая кататония». Когда Эвери залезла в толковый словарь и обнаружила, что на общепонятный язык это переводится как «лежит, молчит, а отчего – хрен знает», она тут же уволила придурка.

Следующий врач, которого вызвали к Фейт, тоже не нашел органических повреждений и предположил, что у ребенка нервное расстройство неизвестной причины. Эвери в ответ прорычала сквозь стиснутые зубы, что ей не нужен нейрохирург с окладом сто марок в час, чтобы сообразить: если у ребенка периоды кататонии сменяются судорогами, значит нервы у него уж точно не в порядке.

В конце концов Эвери с отчаяния решила подсоединить к мозгу девочки решетку нейрозондов, действующих как не вживленный вариант мыслепередатчика. Ей казалось, что если бы она только могла увидеть то, что видит Фейт, ощутить то, что чувствует она, то сумела бы и понять, что именно причиняет малышке такие страдания.

И боялась, что уже знает ответ. Нейрозонд был ее последней, отчаянной попыткой убедить себя в ошибке.

Несмотря на введенный мощный транквилизатор, наладка зонда довела Фейт до судорожного припадка. Первоначально настройку пытались осуществить под наркозом, но, когда девочка приходила в себя, судороги возобновлялись с удвоенной силой. Все попытки удержать ее любыми средствами, кроме прикосновения Эвери, оказывали тот же результат.

Так что последнюю попытку они проведут, успокаивая ребенка лишь касанием и голосом Эвери Шанкс, – та держала девочку за руки и нашептывала ей на ухо слова на неведомом языке, с трудом слетавшие с сухих губ:

– Тсс, Фейт… никто тебя не тронет… гран-маман с тобой, все будет хорошо…

Если не сработает, придется все же обратиться за помощью к Тан’элКоту.

Ежик серебряных волос пошел волнами, когда Эвери нахмурилась, скривив тонкие, жесткие губы. Она уже дала себе слово, что прежде этого опробует все прочие варианты. Слишком часто она переживала Приключение «Из любви к Паллас Рил»; слишком хорошо знала, что Тан’элКоту нельзя доверять.

Ни на грош.

Техник в очередной раз попытался опустить венец на макушку девочки, и Эвери покрепче ухватила Фейт за руки. Последний судорожный приступ оказался настолько силен, что девочка начала размахивать и левой рукой, прежде остававшейся неподвижной, как и ноги, с момента первого приступа. Это неожиданное движение обернулось для Эвери рассаженной до крови нижней губой.

Вернувшись в Бостон в субботу после обеда, остаток дня Эвери посвятила делам домашним: интернат, гувернантка, судебный ордер, дающий ей права владения тряпками, игрушками и прочим имуществом, которым Фейт пользовалась в доме Майклсона, и поток коммивояжеров, слетевшихся в особняк Шанксов с грузом платьев и вещей, подобающих юной Бизнес-леди, едва поступившей в школу. С Фейт она провела в тот день, пожалуй, больше времени, нежели было необходимо; Эвери обнаружила, что общество девочки доставляет ей неожиданное удовольствие. Послушание, не переходящее в покорность, ясный и спокойный взгляд, бестрепетная вера в каждое слово Эвери, сочетающаяся с уверенностью в себе и бесстрашной отвагой, – до последней мелочи, думала Эвери с тоской, это был именно такой ребенок, о котором всегда мечтала она.

Вместо того судьба подарила ей троих озлобленных слабаков – сыновей, терзавших друг друга и мать мелочной подлостью, лизоблюдством, попытками вырвать расположение к себе. Даже Карл, ее драгоценный золотой мальчик, самый юный и талантливый из ее сыновей, и тот не заслуживал гордого имени Шанксов. Без сомнения, он подошел к этому идеалу несколько ближе своих братьев: нарушив ясно выраженную волю матери и поступив в Консерваторию Студии, чтобы стать Актером, он тем самым – единственный из сыновей Эвери – проявил характер.

Но здесь она могла винить лишь себя: мужа следовало выбирать получше. Компания ее супруга – «ПетроКэл» – скрывала свою финансовую слабость до тех пор, пока брачная церемония не подвела ее под эгиду империи Шанксов. Если бы она знала, в каком состоянии находится фирма, то никогда не вышла бы замуж за Карлтона. Стойкость марки отражает стойкость духа.

Но, глядя на Фейт, она спрашивала себя: не слишком ли много она требовала от Карла? Возможно, стальной характер настоящих Шанксов передается через поколение. Возможно, мир ждал другого потомка семьи – этой златовласой девочки.

То была вопиюще романтическая фантазия, этакие розовые сопли, за какие любой из ее сыновей отделался бы в лучшем случае суровой выволочкой, но в ней не было ничего невероятного, и сама вероятность опьяняла лучше вина. Невзирая на прошедший в мрачных тонах разговор с Тан’элКотом, на один субботний вечер Эвери Шанкс оказалась пугающе близка к блаженству.

Но утром в субботу…

Хари… Хари, мне больно, помоги мне… Хари, Хари, пожалуйста…

И невинная романтическая мечта, в которую Эвери Шанкс имела глупость на миг поверить, выжгла ее сердце дотла в единый миг. А под тлеющими углями, в черной золе, таилось знание: эту новую рану будущему Шанксов тоже каким-то образом нанес Майклсон.

Остаток дня девочка провела в наркотическом забытьи; стоило ей прийти в себя, как вновь начинались крики и метания. Профессионал Либерман предположил, что судороги порождаются внезапными стимулами: любым шумом, или движением, или прикосновением. Оставленная в темной тихой комнате, девочка вела себя почти спокойно, но этого Эвери не могла допустить. В детстве она сама терпела подобное заключение: отец ее имел обыкновение за всяческие проступки запирать детей в чулан. Эвери полагала себя добросердечной матерью и в воспитании собственного потомства заменила чулан ремнем.

Вечером того же дня, готовясь отойти ко сну, Эвери обнаружила, что не перестает думать о девочке. Мысли ее неотступно тревожил образ всхлипывающей во тьме Фейт. Ни два коктейля, ни двойная доза теравила, ни даже длительный сеанс атлетического секса с Лекси, ее нынешним жиголо, пока Эвери выжидала, когда теравил начнет химически разминать сведенные судорогой нервы, не смогли заглушить воображаемые тихонькие всхлипы.

Даже если девчонка на самом деле плакала, у Эвери не было никаких причин беспокоиться, и она не раз напоминала себе об этом на протяжении долгого мучительного дня. Хотя девочка и приходилась Карлу дочерью, полезней она была как оружие против Майклсона. Рассудок ее, скорее всего, необратимо поврежден воспитанием в извращенном подобии пристойного семейного очага. Если под наркозом дитя покинет мир до срока, большой беды не случится.

Она отказывалась привязываться к ребенку. Давным-давно она усвоила, что жертвование своими чувствами – это лишь часть платы за принадлежность к высокой касте. Но эхо детских всхлипов во тьме не давало ей уснуть.

В конце концов, вздохнув и мысленно отметив для себя: перейти на другой сорт снотворных, она выпуталась из мускулистых объятий Лекси, завязала пояс на халате из натурального шелка ручной вышивки и спустилась по лестнице, чтобы позаимствовать очки ночного видения с поста охраны на первом этаже. Выключив свет в коридоре, она приоткрыла дверь в затемненную комнату Фейт и обнаружила, что девочка мирно дремлет. Как и медсестра: подняв очки на лоб, та обмякла в кресле. Пахло мочой.

Девочка описалась в постели.

В три шага одолев всю комнату, Эвери изо всех сил отвесила спящей медсестре звонкую оплеуху, едва не вывихнув той челюсть. За оплеухой последовала пулеметная очередь рубленых, четких эпитетов, широкими мазками обрисовавших портрет медсестры как специалиста и человека и завершившихся душеспасительным советом молиться коленопреклоненно, чтобы к утру у нее осталась хоть какая-нибудь работа.

И разумеется, вся эта непристойная суета разбудила девочку, та вновь начала визжать, а уж когда ошалевшая медсестра приказала лампам загореться и попыталась извлечь Фейт из вороха мокрых простыней, девочка завыла, отбиваясь и царапаясь, словно перепуганная кошка, и, вырвавшись все-таки из рук медсестры, метнулась в другой конец комнаты…

Где крепко вцепилась в ноги Эвери Шанкс и больше не отпускала.

Эвери так изумилась, что смогла лишь схватиться в свою очередь за плечо внучки, стараясь не упасть. Зажмурившись, зарывшись носом в бедро Эвери, девочка уже не верещала, а только всхлипывала тихонько, и тоненькие жилки на ручонках и ножках слегка расслабились. Впервые с того ужасного утра девочка заговорила.

– Прости, гран-маман, – прошептала она чуть слышно. – Прости…

– Тсс, Фейт, тсс, – неловко и сбивчиво пробормотала Эвери онемевшими непослушными губами, – возможно, не следовало мешать выпивку со снотворным. Нежданные, непривычные рыдания едва не вырвались из груди. – Все хорошо, девочка, все в порядке…

– Только тут так пусто…

Слезы девочки просачивались сквозь шелковый халат Эвери, словно теплые поцелуи касались сухой от возраста кожи. Халат, конечно, испорчен безнадежно, но Эвери не могла заставить себя оттолкнуть девчонку – только стояла, и обнимала Фейт, и кусала губу, чтобы болью отогнать непрошеные слезы.

К тому времени, когда простыни были сменены, а Фейт вымыта и переодета в чистое, стало ясно, что малышка успокаивается только в присутствии Эвери. На протяжении нескольких следующих дней, пока Эвери кормила Фейт, и купала, и меняла ей одноразовые подгузники, словно младенцу, девочка подчас начинала бормотать невнятно, открывая смутные, неясные намеки на образ той бредовой реальности, куда отступил ее рассудок, а порой даже роняла улыбку – более редкостную и более ценную в этом доме, нежели алмаз.

Постоянный этот уход был для Эвери тягчайшим бременем, он полностью нарушил управление делами СинТек, поскольку работать она могла теперь лишь урывками, по Сети, и бесил ее несказанно. Однако на девочке она никогда не срывала зла: Фейт нуждалась в ней, зависела от нее, как никто прежде. Сыновей Эвери сдавала на воспитание гувернанткам и воспитателям в интернатах, но Фейт так просто отшвырнуть от себя не удавалось. Никто больше не в силах был ей помочь.

Занятие это было утомительное, изматывающее как физически, так и душевно. Оно даже стоило ей приятнейшей сексуальной гимнастики в обществе Лекси: прошлым вечером, когда Эвери рухнула в постель, исходя вонью антисептического мыла, которым обмывала Фейт после очередного приступа недержания, тот отпустил какую-то мальчишескую реплику в адрес потерявшей интерес к любовным играм Эвери.

– Все твоя девчонка, – капризно заметил он. – Это низшее существо превратило тебя в старуху.

Она посмотрела на свои руки, потом на потолок, наконец перевела взгляд на покрытую искусственным загаром, хирургически мужественную физиономию любовника.

– Лекси, ты меня утомил, – проговорила она. – Иди домой.

Лицо его приобрело то чопорное, суровое выражение, которым Лекси привык выражать недовольство.

– Хорошо, – промолвил он. – Я буду в своей комнате.

– Пока не соберешь чемоданы. – Она прикрыла глаза ладонью, чтобы не пялиться на его великолепное тело. – Ты уволен. Неустойку переведут на твой счет.

– Ты не мо…

– Могу.

Он остановился в дверях, явно позируя, и Эвери не удержалась – бросила-таки прощальный взгляд. Великолепное действительно животное.

– Ты будешь скучать, – предупредил он. – Ты еще вспомнишь все, чем мы занимались вдвоем, и пожалеешь.

Эвери вздохнула:

– Я никогда ни о чем не жалею. Собирай чемоданы.

– Но ты меня любишь…

– Если я проснусь и застану тебя в доме – пристрелю.

Вот и все на этом: так у нее останется больше времени для Фейт.

У нее хватало интеллектуальной честности, чтобы признаться себе: ни для одного из сыновей она не выкладывалась так; но усилия свои она оправдывала, убеждая себя, что все это временно, что радикальная смена обстановки подействовала на Фейт потрясающим образом, что или врачи найдут лекарство, или состояние это пройдет само собою через пару дней.

Она зря тревожилась.

Когда техник примостил стальной венец на макушке Фейт и девочка вновь начала биться, постанывая сдавленно и гортанно, свет в комнате странным образом переменился. Голые белые стены обрели легкий персиковый оттенок: чуть больше золотого тепла, будто в комнату заглянуло солнце. Вовсе не похоже на леденящий душу голубоватый свет флуоресцентных ламп.

Белый шум прибоя из динамиков выжидающе стих. Эвери едва не дернулась, но заставила себя обернуться к экрану без спешки: ей отчего-то вновь стало десять лет от роду, и отец занес над ней гневную длань.

– Бизнесмен Шанкс. Как приятно вас видеть.

Голос был механически равнодушен, словно у древнего вокодера. На экране отобразилось иссохшее лицо, похожее на обтянутый желтоватым пергаментом череп. На острых скулах кожа собралась складками; губы раздвинулись, как разрез в куске сырой печенки, обнажив буроватые зубы.

Эвери повернулась к экрану лицом.

– Кто вы такой, черт побери? – грозно спросила она. – Где добыли этот номер?

– На столе за вашей спиной, надо полагать, Фейт? Превосходно.

Эвери шагнула к клавиатуре настенного экрана и с силой нажала «отмена».

Череп улыбнулся ей с экрана.

Она нажала клавишу еще раз, и еще, потом треснула по ней кулаком. Стоны девочки становились все громче, все настойчивей.

– Где вы добыли номер?! – прорычала Эвери.

Как вообще можно было его узнать? Экран был подключен меньше суток назад – Эвери сама не знала кода доступа к нему! Как мог этот человек отменить команду «отмена»? Она стиснула кулак, будто хотела врезать по самому экрану.

– Я оскорблен тем, что вы меня не узнаете, Бизнесмен. Оскорблен и разочарован. Я Артуро Кольберг.

Кулак Эвери бессильно разжался. Челюсть отвисла.

– Как?..

– Спасибо, что приглядели за Фейт вместо нас. Но ей пора.

– Пора?.. Вы не можете…

– Напротив, – отрезал Кольберг, и по экрану вновь посыпался электронный снег.

Стоны девочки перешли в рыдания. Техник стоял у нее в изголовье, сжимая в руках бесполезную тиару. Скрипя зубами, Эвери сверлила взглядом пустой экран.

Осторожный стук в дверь, и робкий голос старшего дворецкого:

– Бизнесмен?..

– Пошли вон!

– Бизнесмен, к вам Социальная полиция. Говорят, приехали за молодой госпожой.

Эвери понурила голову.

Фейт завизжала.

2

Ирония ситуации не прошла мимо Эвери Шанкс незамеченной: социальные полицейские явились с ордером суда, передающим Фейт на их попечение. Ей оставалось стоять, беспомощно глотая слезы, и смотреть, как соцполы затаскивают Фейт в броневик.

За несколько последовавших дней она не раз помянула про себя Майклсона с неожиданной завистью. Тот, по крайней мере, бесновался, боролся, угрожал. Из любви к этой девочке он бросил к ногам противника перчатку своей жизни.

А Эвери не сделала ничего. Стояла на взлетной площадке и терпела, как полагается Бизнесмену.

Во сне и наяву преследовал ее один и тот же образ: распятая на носилках Фейт, под наркозом, в смирительной рубашке. Ей следовало бы давно потерять сознание, но она все же дергалась под стеганым покрывалом, прижимавшим ее к носилкам, медленно, судорожно и стонала протяжно и глухо. Даже сквозь многослойный полог наркотиков, туманивший ее разум, Фейт понимала, что ее увозят из дома.

«Как вы не видите, что делаете с ней? – кричало сердце Эвери Шанкс снова и снова, но слова не могли прорвать замкнувшего ей рот горького молчания. – Как вы не видите, что я нужна ей?!»

Словно блевотина, из-под сердца вздымалась тошнотворная убежденность, что в обществе, где может случиться подобное, что-то изначально неисправимо прогнило. Была одна старая-старая поговорка – Эвери услышала ее так давно, что и вспомнить не могла где, – но только теперь она поняла, как близки к истине эти слова.

«Либерал, – гласила старая поговорка, – это свежеарестованный консерватор».

Первый день прошел, а известий все не было. Юридический отдел СинТек ничем не мог ей помочь; Доннер Мортон, глава клана праздножителей, с которым были связаны Шанксы, обещал разобраться, но даже он мог выяснить только одно – где именно держат Фейт.

Эвери даже в общих чертах не понимала, что именно творится вокруг, но убеждена была, что все сходится к Тан’элКоту. Он позвонил ей, подарив Фейт. Он был в Кунсткамере в ночь пожара, и Паллас Рил погибла – в точности как он предсказывал.

Она знала, где сейчас Фейт.

Прошел второй день, и третий. Эвери забросила обязанности исполнительного директора СинТек, она срывала зло на подчиненных, огрызалась на слуг, отказывалась принимать звонки от отца и оставшихся сыновей, отказывалась даже одеваться к обеду, требуя подавать еду в ее комнаты. Она терзала «Бизнес-трибун», надоедала агенту своего Патрона-праздножителя, засыпала исками гражданский суд и рассылала свою печальную историю по новостным сайтам в надежде, что у нее возьмет интервью какой-нибудь влиятельный репортер. За этот недолгий срок она превратилась в помеху для Конгресса праздножителей, позор касты Бизнесменов и унизительный груз на шее химической империи Шанксов.

Три дня спустя она лично отправилась в Сан-Франциско, решив не мытьем, так катаньем пробиться в Кунсткамеру и самое малое – лично встретиться с проклятым предателем, но обнаружила, что улицы вокруг Студии перегорожены баррикадами и патрулируются совместно охранниками Студии и Социальной полицией; даже воздушное пространство над этим районом было закрыто для гражданских полетов.

Без колебаний Эвери вернулась к своему крестовому походу.

Она знала, что творит, но чудовище за плечом глубоко запустило склизкие когти в ее душу; она не в силах была сопротивляться и себя подгоняла еще более сурово, чем всех остальных. Так что когда в конце концов ее задержала Социальная полиция, это принесло облегчение всем.

Включая Эвери Шанкс.

Она никогда прежде не сталкивалась с полицейскими и не знала, чего ожидать: исков, быть может, обвинений, реальных или вымышленных, или задержания без суда, допросов, может быть, даже пыток, – жуткие слухи о подобных вещах Эвери всегда отметала как недостойные высоких каст глупости: но когда сидишь в кузове броневика и руки у тебя стянуты за спиной пластиковыми наручниками, слухи становятся куда убедительней и куда страшней.

Пока не было ни обвинений, ни ордера – официально ее даже не арестовали. Прибывшие за ней офицеры позволили Эвери собрать чемодан в дорогу, прежде чем увести. Ее мучили ужасные фантазии о том, что она просто исчезнет, растворится без следа в недрах системы правосудия.

Но в самых диких своих фантазиях не предвидела она, что ее доставят прямо в Кунсткамеру Студии.

3

Социальные полицейские торопливо, но без грубости проволокли ее через всю Кунсткамеру. Лампы при их приближении зажигались и гасли за спиной. Прошли через фонтан непривычных форм, ароматов, красок – оранжерею: билась в сетях лиловая лиана-давилка, свистели пронзительно певучие деревья, покачивая розовыми и изумрудными ветвями, болотные маки рассеивали на пути пришельцев сонную пыльцу. В стороне остался зверинец – рычание, и вой, и болтовня мартышек. Наконец Эвери Шанкс втолкнули в просторную прямоугольную комнату. Мебели не было, а единственным источником света было окно в противоположном ее конце. На его фоне явственно виднелся силуэт великана. Сгорбившись и заложив руки за спину, он глядел на что-то сквозь широкое зеркальное окно. «Я так и знала», – мелькнуло в голове у Эвери. Судя по росту, это мог быть только Тан’элКот.

– Не могу даже представить, чего вы надеетесь этим добиться, – бросила она ему в затылок.

Призрачное отражение в стекле повернуло голову.

– Бизнесмен Шанкс, – басовито прошептал великан – словно заработала вдалеке самолетная турбина. – Спасибо, что явились.

– Не надо зря тратить любезности, Профессионал…

– Любезность никогда не бывает излишней. Отпустите ее, господа, прошу, и оставьте нас. Нам с Бизнесменом Шанкс необходимо посоветоваться наедине.

– Посоветоваться?! – изумленно начала Эвери. – Да это нелепость! Что вы сделали с Фейт?!

– Господа, будьте любезны.

– Не уверен, что это хорошая идея, – прогудел один из соцполов, – оставлять вас наедине.

– И чего конкретно вы опасаетесь? – Голос Тан’элКота звучал до предела рассудительно, хотя хрипловато и сдавленно, словно у него болело горло. – Единственный выход из этих комнат – дверь, через которую вы вошли. Или вы полагаете, что мы с Бизнесменом Шанкс в ваше отсутствие измыслим некий нечестивый комплот?

– Боюсь, – прозвучал бесстрастный ответ, – что ему это не понравится.

– Вот идите к нему и спросите. – Тан’элКот обернулся к вошедшим. В очертаниях его тела было что-то пугающе неправильное, комковатое. – А покуда будьте любезны уважить мое желание. Их вам, сколь мне ведомо, приказано исполнять, покуда они не противоречат вашему… – Эвери показалось, что бывший Император подбирал следующее слово с особенным тщанием, – долгу.

Один из полицейских снял с пояса кусачки и перерезал ленту наручников. Эвери встряхнула кистями, разгоняя кровь, потом оправила рукава и, сложив руки на груди, застыла в выжидающей позе. Четверо соцполов будто бы посовещались между собою неслышно, потом разом повернулись кругом и вышли, затворив за собою дверь.

– Зачем вы приволокли меня сюда? – рявкнула Эвери, стоило им исчезнуть.

– Не я привез вас, Бизнесмен, а Социальная полиция. Она, как вы могли обратить внимание, действует не по моей указке. Подойдите сюда, к окну. Нам надо поговорить.

– Мне нечего вам сказать.

– Не будьте дурой. Вы уже сказали слишком много. Подойдите.

Эвери неохотно шагнула к нему. Тан’элКот возвышался над ней, точно чудом избежавший вымирания дикий зверь. Подходить вплотную Эвери опасалась; она понятия не имела, что он может натворить, но была совершенно уверена, что остановить его не сможет. В тот миг, когда соцполы затянули ленту наручников на ее запястьях, она выпала из знакомой реальности. Здесь ее богатство, власть, положение не значили ничего; важней было, что она стройна, хрупка, немолода уже и стоит рядом со здоровым и, похоже, хищным зверем.

И все же она оставалась Эвери Шанкс. Общество могло подвести ее, но гордость – никогда.

Подойдя к окну, она намеренно остановилась в пределах досягаемости великанской длани и так же упрямо отказывалась поднять на него глаза, всматриваясь в комнату за стеклом…

…где среди белых стен покоилась на стальном ложе маленькая златовласая девочка.

– Фейт! – Задохнувшись, Эвери попыталась продавить стекло ладонями. – Господи, Фейт! – Вставшее перед глазами видение: Фейт бьется в конвульсиях, разбивая темя и спину в кровь о голые стальные прутья этого пыточного инструмента, – едва не парализовало ее. Она едва могла говорить. – Что ты с ней сделал?! ЧТО?!

– Я пытался защитить ее, как мог, – мрачно отозвался великан.

– Защитить? – Эвери глаз не могла отвести от ужасов стерильной комнатушки. – Это так ты ее защищаешь?

– Лучше не могу, – ответил Тан’элКот. – Посмотрите на меня, Бизнесмен.

Отмахнувшись, она продолжала глядеть сквозь стекло, цепляясь за самое главное: Фейт дышала, продолжала дышать.

– Вытащи ее оттуда немедля!

Могучая рука опустилась ей на плечо, развернув легко, словно ребенка, с такой силой, что о сопротивлении не возникало и мысли.

– Смотрите, – повторил он, и его хриплый шепот обернулся ржавым лязгом. – Мое положение написано на лице.

Эвери глядела на него разинув рот. Семидесятилетние, подобающие Бизнесмену сдержанность и приличие слетели с нее вмиг.

Ей помнилось, что когда-то он был красив.

Лицо его походило на смятый и подгнивший гамбургер; вздутые лиловые, зеленые, гнилостно-желтые наросты сливались и перетекали друг в друга. Одна бровь была сбрита, и вертикальный разрез на ней стянут черными стежками, веко под ней зажмурено и раздуто, как рот, в который засунули теннисный мячик. Такой же шов полз по лбу на выбритый череп; повисла опухшая щека, и два шва тянулись по ней от уголка рта, один криво вверх, второй так же криво вниз, рисуя на лице одновременно улыбку и гримасу.

Придерживая левой рукой плечо, правую он протянул Эвери, демонстрируя повязку на месте отсутствующего мизинца.

– Если бы вы знали, – промолвил он, – что я перенес, чтобы защитить это дитя.

– Защитить от чего? – спросила Эвери таким же сиплым голосом. – Тан’элКот, немедля объясните мне, что происходит!

– Вы знаете, где мы? Это зверинец при Кунсткамере, Бизнесмен. Ветеринарная клиника. Если быть точным – операционный зал. Если вы не сможете или не захотите помочь мне выручить Фейт, именно здесь тварь, которая держит нас в плену, изнасилует ее, убьет и расчленит тело. – Лицо Тан’элКота свела мучительная гримаса. – А куски, надо полагать, сожрет.

– Ты же не думаешь, что я… Да это невозможно! Ты же не всерьез!..

– Нет? – Тан’элКот снова протянул ей изувеченную кисть.

Эвери уставилась на нее, не в силах выговорить ни слова, и машинально прикрыла рот рукой.

– Что… что за тварь? Кто за этим стоит? Это все имеет отношение к Кольбергу?

– Лучше вам не знать. Вы и так видели слишком много. Порой незнание – благо, Бизнесмен. В данном случае некоторая доля незнания может спасти вам жизнь.

– Значит, не скажешь.

– Вы мне все равно не поверите.

Медленно и чопорно – вот теперь годы давали о себе знать – Эвери выпрямилась, отняв руку от лица. Она глянула в единственный здоровый глаз бывшего Императора, и губы ее сами собой привычно поджались.

– И почему? – спросила она ровным тоном. – С какой стати я должна помогать тебе?

– Я не прошу помочь мне. Я прошу помочь Фейт.

– С чего я должна верить тебе? Признаюсь, твои… увечья… потрясли меня, но откуда мне знать, где ты их заработал? Может, попал в автомобильную аварию. Или тебя избили в подворотне.

В лицо ей бросилась кровь. Гнев заполнил каждый уголок души, опустошенной ужасом и трепетом. Она в бешенстве стиснула кулаки.

– Ты же убийца. Лжец. Ты привязал моего сына к кресту. Ты думаешь, я прощу тебя? Думаешь, я могу простить? Думаешь, я не знаю, кто звонил мне той ночью? Думаешь, не знаю, кто прикинулся…

Слова не шли на язык; скорбь, раздиравшая ей душу, не позволяла выразить себя словами. «Карл… ох, Карл…» – повторяла она про себя, и слезы горячими иглами ткнулись в глаза.

– Ты мразь, – прошептала она. – Ты подлый, двуличный, безродный…

– Бизнесмен, – тихо прервал ее Тан’элКот, и голос его был как объятие. – То не был обман. Я на самом деле являюсь вашим сыном – в смысле куда более буквальном, чем вы, боюсь, в силах осознать.

– Я видела… – процедила она сквозь стиснутые зубы, – видела, как ты… прикидывался… на суде над Кольбергом. Ты не Карл.

– Не целиком, верно; однако вполне. Карл здесь, внутри меня. Он напуган, печален и очень по вам тоскует.

Опустив голову, она попыталась сдержать слезы и уткнулась лицом в ладони, будто зажимая открытую рану.

– Как ты смеешь… – Шепот ее был едва слышен. – Да как ты смеешь произносить его имя?

– Мама… – тихонько ответил ей голос сына. – Мама, закрой глаза, и я с тобой. Пускай чуть-чуть, ненадолго – но я здесь. Ты нужна мне, мама…

У нее подкосились ноги, и она упала на грудь великану.

– Ох, Карл… Как ты можешь? Как можешь ты так поступать со мной?!

Нечеловечески могучие руки обняли ее, и, отдаваясь их невообразимой силе, Эвери испытала странное удовлетворение. На какой-то миг она вновь стала трудной, норовистой девчонкой, наконец-то заслужившей объятия отца куда добрей того, которым наградила ее судьба. Увечная ладонь поглаживала короткие серо-стальные волосы.

– Мама, пожалуйста, помоги ей. Ты не представляешь, что они хотят с ней сотворить. Мы – ты и все мы, – мы единственная ее надежда. Мама, она же моя дочь. Ты обещала, когда я улетал в Консерваторию, помнишь? Ты обещала, что всегда будешь меня ждать. Пожалуйста… ты же знаешь, я не стал бы просить, если бы мы так не нуждались в тебе…

Судорожно вздохнув, Эвери собрала остатки сил и вырвалась из великанских объятий. Гордо выпрямившись, она несколько секунд взирала на собственные сжатые кулаки, прежде чем набралась духа и вновь взглянула на пристегнутую к стальному операционному столу Фейт.

– Поклянись… поклянись, что ты… – прохрипела она и запнулась, едва не потеряв самообладания. Жилы на ее шее трепетали. – Поклянись, что никогда больше так не сделаешь, – выдавила она, глядя на свое расплывчатое отражение в стекле, – поклянись, и я исполню все, о чем ты попросишь.

4

Фейт бывала почти довольна, когда она вообще была никем.

Уходили глаза, и какая-то другая девочка видела ими холодный свет, и блескучие, сверкающие железки, и большое зеркало на одной стене; уходили уши, и еще одна другая девочка слышала шелест вентиляции, и как хлопают двери, и как кто-то бормочет вполголоса, как папа всегда при бабушке; третья девочка ощущала холодный металл под пятками и затылком и тонкий пластик больничной пижамы; четвертая нюхала всякие лекарства.

И память свою Фейт отдала другой девочке, только эта, пятая, была из всех самая несчастная, потому что пятой маленькой девочке приходилось помнить страшное, от которого она все кричала, и кричала, и кричала.

Но сама Фейт не была ни одной из пяти маленьких девочек. Ее вообще почти не было. Она была здесь, в большом тихом, темном месте, и старалась сделать его все темнее и тише, потому что была совсем-совсем уверена, что, если тут будет достаточно тихо и темно и другие девочки перестанут ее тревожить время от времени, она сможет наконец вновь услышать реку.

Других забот у нее не осталось; вот почему ее только почти не было.

Если бы ее не было совсем, ей бы не было так одиноко.

Но вот опять возвращался великан. Он топотал в тишине и кричал на нее – так громко. Но он не мог ее увидеть, пока она не шевелилась и не отвечала ему. Она знала, что он вовсе не хочет так шуметь; это чувствовалось в его сдавленном, задыхающемся голосе, в том, как он пытался назвать ее «милой» и просил взять за руку.

Великан ей не нравился – она помнила его с тех пор, когда была кем-то, с того единственного раза, когда папа водил ее в Кунсткамеру. Он и тогда ее напугал немножко – руки загребущие, глаза завидущие, как у тролля из-под моста, – но совсем немножко, потому что мама его не боялась и река – тоже.

А сейчас она была совсем одна в тихом, темном месте, а великан подходил все ближе. Она пыталась оттолкнуть его, удержать на границе тьмы и тьмы, и какое-то время ей казалось, что получится. Она могла удерживать его темнотой; чем темней становилось вокруг, тем дальше оставалось до великана. Она и раньше так делала, но он всегда возвращался, а она так устала…

Устала отталкивать его, убегать от пяти маленьких девочек, устала прятаться в темноте и тишине, а великан словно никогда не уставал…

– Фейт? Фейт, детка, ты меня слышишь?

На самом деле она не слышала – это она поручила второй маленькой девочке, и та слышала голос гран-маман; третья девочка ощущала прикосновение руки, первая другая девочка видела лицо гран-маман в резком и ярком свете ламп, четвертая ощущала исходящий от нее затхлый запашок.

– Фейт, слушай меня внимательно. Это очень важно.

Когда-то давным-давно мама ей сказала, что она должна слушаться гран-маман, пока папа за ней не придет. Притворяться бесполезно; обмануть маму ей никогда не удавалось. Фейт могла притворяться так старательно, что сама себе верила, но мама всегда знала лучше – и мама велела ей слушаться гран-маман.

Поэтому, вздохнув знобко, Фейт вышла из своего тихого убежища и перестала притворяться, что ее уши принадлежат другой маленькой девочке; вышла из темноты и перестала притворяться, что ее глаза у другой маленькой девочки, и нос, и руки, и язык, и вообще все остальное.

Гран-маман стояла у ее кровати в белой комнате, и волосы ее сверкали в ярких лучах ламп. Где находится белая комната и чем она отличается от другой белой комнаты, Фейт не могла бы сказать, потому что не помнила, как попала сюда, и не знала, почему гран-маман так взволнована, потому что сберегла в себе пятую маленькую девочку, которая хранила память Фейт. Пока жива была пятая девочка, можно было обойтись без остальных четырех.

То была та самая девочка, что кричала не переставая в темном тихом месте.

Склонившись, гран-маман поцеловала Фейт в лоб.

– Фейт, ты должна… должна… – Она обернулась к великану.

Тот стоял в дверях, скрестив на могучей тролличьей груди здоровенные тролличьи руки.

– Скажите ей, чтобы перестала прятаться, – пророкотал великан своим великанским голосом. – Пусть выйдет на свет.

– Фейт, перестань прятаться. Выйди на свет.

Раз она слышала и гран-маман, и великана, значит она, получается, уже вышла на свет, туда, где одиноко, шумно, и ярко, и холодно, и вообще-то страшновато. Сморгнув, Фейт попыталась не распускать нюни и быть храброй, но слезинка все равно выкатилась и сбежала на ухо.

– Тут так пусто, – шепнула она гран-маман тихонько и слабо. – Одиноко.

– Скажите ей, – пророкотал великан, – что, если она мысленно возьмет меня за руку, ей никогда больше не будет одиноко.

«Никогда не будет одиноко…» Эти слова эхом отдавались в голове, и даже не слабели. «Никогда никогда никогда никогда…» Фейт позволила себе соскользнуть обратно в темноту и стала шарить в поисках великанской руки.

– Фейт, ты слышала? Я хочу, чтобы ты его слушалась, понимаешь? Возьми его за руку, Фейт… Фейт? Тан’элКот, это просто нелепо! Что это должно значить – мысленно взять за руку? Пустая трата времени.

Великана она не могла разглядеть, но чувствовала его присутствие разом со всех сторон, будто он был сделан из густого тумана, а она бродила у него внутри, только туман – он такой холодный, сырой и противный, а великан был теплый внутри, сухой и даже уютный немножко. Словно она ему нравилась. Словно он ее даже любил немножко.

– Вы слишком легко сдаетесь. Она не только слышит, но и пытается исполнить вашу просьбу. Я это вижу.

Конечно, он не любил ее, как мама, а скорее так, как сама Фейт любила лимонную с зеленым блузку, которую папа ей купил в Чикаго: так можно любить что-то такое, от чего не ждешь любви в ответ.

Тут она была согласна на все сто. Она и не хотела его любить. Когда любишь кого-то, из тебя получается пятая маленькая девочка.

– Видишь? Что тут можно увидеть?

– Вы переживали Приключения от лица тауматурга; Карл был чародеем не из худших. Вспомните, какой представляется колдовскому зрению Оболочка живого существа, – даже сейчас это дитя неуклюже и грубо пытается настроить свою Оболочку в резонанс с моей собственной.

Нащупать руки великана Фейт не могла, но добрела туда, где этой руке полагалось быть, и попыталась эту руку представить. Вроде как видишь сон и блуждаешь по чужому темному, огромному дому, а потом решишь: да это же твой дом! – и все становится знакомым, даже то, что в первый раз видишь. Она потянулась к сгустку тумана, темноты, сухого жара и решила, что это рука.

– Ты смотришь на нее колдовским зрением? Разве для этого не надо входить в транс?

– Я уже в трансе.

– Тогда как ты можешь разговаривать?

– Я же Тан’элКот.

И пока Фейт продолжала фантазировать – решать, туман сгущался и обретал очертания руки, становился все плотней, и теплей, и суше, пока не принял устойчивое обличье.

– Она настраивает свою Оболочку? Как чародей?

– Не как чародей. Как дитя. Все дети наделены от природы некоторыми способностями к волшебству. Основная функция педагогики в вашем обществе – подавить эти способности.

Что это должно значить, Фейт не понимала, но это было не важно, потому что рука занимала ее куда больше. Пока она больше походила на мультяшку – ну ладонь, пять пальцев, но она получалась как бы ничейная и очень большая.

Но девочка упрямо продолжала решать – у настоящей руки на костяшках были бы морщинки, и на ладони линии, и в основании каждого пальца такие холмики, и, конечно, раз великан – он же взрослый, значит на тыльной стороне должны быть волосы…

И по мере того как рука обретала реальность, вокруг становилось все более светло и шумно: кто-то бормотал рядом, повторял тихонько и пискляво: «Осторожней, только, пожалуйста, осторожней», – и очень скоро Фейт смогла его увидеть, а чем внимательней слушала, тем ясней слышала. Человека этого она не знала: сморщенный, горбатый старикашка, на вид весь из себя вонючий.

А за ним толпилась еще уйма народу, все смешно одетые – не как настоящие Администраторы, или Ремесленники, или еще кто, – а будто на бал-маскарад собрались или, может, на конвент вроде Фанкона. Все толпились вокруг нее и говорили разом, так что она даже испугалась немножко, но вроде бы ничего плохого не хотели. Один был очень похож на великана, только еще выше, и у него волосы были длинные, волнистые и лохматая бородища. И еще там был другой мужчина, очень рослый, с золотыми кудрями и чудесными синими глазами, он подошел прямо к Фейт, встал перед ней на колени и, кажется, чуть не расплакался.

Фейт? Ты меня узнаешь, Фейт? Ты знаешь, кто я?

Она страшно не любила, когда взрослые задают дурацкие вопросы, потому что обычно ты их не узнаешь, а они почему-то расстраиваются и обижаются ужасно. Так что она вовсе не хотела отвечать, хотя у него были такие чудные кудри и глаза добрые и было ему очень грустно. Он протянул руку, коснулся ее плеча и пробормотал: «Фейт, Фейт, милая…»

И тогда голос великана загремел у нее в голове: ПОШЛИ ПРОЧЬ! ФУ, ШАВКИ! МАРШ ЗА ВОРОТА! ОНА МОЯ!

Должно быть, он сделал что-то нехорошее с этими людьми, напугал и даже, наверное, побил, потому что исчезли они куда быстрей, чем появились, а голос великана звучал так громко, так сердито и злобно, что Фейт расплакалась, а стоило ей заплакать, как захотелось, чтобы рядом была мама, и тогда она совсем забыла притвориться, что отдала свою память пятой маленькой девочке.

Память вернулась к ней, и Фейт поняла, что пятая девочка – это она сама.

Она кричала, и кричала, и кричала – а великан стискивал ее руку, и было больно; Фейт хотела, чтобы пришла мама, или папа, или кто-нибудь, и прогнал великана, а он схватил ее за другую руку и сжал обе, сжал вместе, сжал ее руки ВМЕСТЕ…

У нее даже рук не осталось – великан сжал их так крепко, что они срослись у запястий, будто у нее не руки, а одна заветная косточка, как у цыпленка, и единственное запястье вросло в руки великану, так что его кровь вливалась в жилы девочки, а ее собственная вытекала в сосуды великана.

Великан оскалил большие острые зубы:

– Ну же, дитя, где твоя река?

Фейт только помотала головой, недоверчиво глядя, как ее хрупкие запястья врастают в его толстую волосатую руку. Что-то забилось у нее в глотке, словно проглоченный крысенок, и пыталось выбраться из живота, цепляясь за стенки острыми коготочками, и во рту стоял привкус крови, как в тот раз, когда она упала и прикусила губу…

– Река, дитя, – уже громче повторил великан – Тан’элКот, теперь она знала его имя, оно текло по ее жилам вместе с чужой кровью. – Я зашел так далеко не затем, чтобы потерпеть поражение.

Вот теперь он разозлился, по-настоящему разозлился, и его гнев обжигал ее, огнем тек по рукам, по локтям, опалял грудь, так что крысеныш в груди бился все сильней и сильней, карабкаясь к горлу.

– ГДЕ ЭТА ПРОКЛЯТАЯ РЕКА?! ПОЧЕМУ Я НЕ ЧУЮ РЕКИ?

Он так ярился, что Фейт испугалась еще сильней, и вот тогда крысеныш выбрался наконец из глотки. Он протолкнулся сквозь стиснутые зубы, и это была вовсе не крыса.

Это был крик.

Она кричала, и кричала, и кричала, и кричала…

Потому что она больше никогда, никогда не будет одна.

5

Вопли Фейт отражались от стен операционного зала, накладываясь друг на друга, покуда не перешли в единый слитный визг петли обратной связи. Эвери хотелось зажать уши и спрятаться в уголке, но вместо этого она дернула Тан’элКота за руку – все равно что пытаться выворотить бетонный столб.

– Прекратить! – рявкнула она и едва услышала себя. – Хватит! Ей больно!

Великан прорычал что-то невнятное и нетерпеливо повел плечами, стряхнув Эвери одним неимоверно могучим движением. Она отлетела к стене, едва не расшибившись, и, полуоглушенная, набросилась на него вновь, с рычанием протянув когти к глазницам. Рассеянно – внимание его было приковано к бьющейся Фейт – Тан’элКот поймал ее за руку и удержал в стороне.

– Хватит! – заорала Эвери. – Еще раз дотронешься до нее – и я добьюсь твоей смерти! Слышишь? Я с тобой разделаюсь!

Тан’элКот без особых усилий удерживал ее на расстоянии вытянутой руки, не обращая внимания на крики. Фейт визжала, а великан склонялся над ней все ниже, оскалившись, будто собрался вгрызться в ее личико. Эвери сопротивлялась отчаянно и бесплодно, пока не сообразила, что великан держит ее увечной рукой. Стиснув кулак, она со всей силы треснула его по стянутой бинтами культяпке на месте мизинца.

Тан’элКот задохнулся от боли, пальцы его разжались, и Эвери врезала ему снова, с размаху, точно подавала теннисный мячик, прямо по распухшим синякам вокруг глазного яблока.

– Оставь ее в покое!

Он даже не моргнул. Эвери не успела сообразить, что происходит, как великан взял ее за горло и на вытянутой руке приподнял над землей. Она беспомощно царапала железные пальцы.

Тан’элКот сжал в кулак увечную руку.

– Я могу вас убить, – промолвил он. – Это вам понятно?

Пальцы его пережали горло; Эвери не могла не то что ответить, но даже кивнуть.

– Как сможете вы помочь этой девочке, если погибнете? – рассудительно и внятно проговорил он и замер, ожидая ответа.

Эвери зажмурилась и опустила руки.

Если Тан’элКот убьет ее на месте, закончится хотя бы захлестнувшее ее жизнь безумие. Но вместо этого он осторожно опустил ее и разжал пальцы.

– Успокойте девочку, Бизнесмен. Она может пораниться.

Из последних сил держась на ногах, Эвери заставила себя поднять веки и доковылять до операционного стола, где билась под резиновыми ремнями Фейт.

– Тсс, девочка, – пробормотала она, поглаживая лоб ребенка. – Тсс, маленькая. Гран-маман с тобой. Я здесь, все будет хорошо.

По острой скуле прокатилась слеза и упала Фейт на волосы.

Вскоре судороги утихли, и девочка опять впала в бессознательное состояние. Только тогда силы оставили Эвери окончательно; она оперлась о стальное ложе операционного стола, но даже при этом не смогла удержаться на ногах. Она опустилась на колени, спрятала лицо в ладонях и зарыдала.

– Бизнесмен… – проговорил Тан’элКот мягко, – прошу… Эвери, не плачьте.

Широкие теплые ладони легли ей на плечи, легко оторвали от стола. Он провел ее к единственному в операционном зале стулу и, усадив, опустился рядом на пол.

– Эвери, пожалуйста, – пробормотал он, обнимая ее, – во мне столько от… от Карла, что я не могу вынести ваших слез…

– Что со мной творится? – сбивчиво прошептала Эвери сквозь крепко сомкнутые пальцы. – Это не я. Я не такая. Не понимаю, что со мной случилось…

– Когда наступает любовь, разум вынужден бывает отойти, – промолвил великан ласково, – но на этом поле боя слишком часто остаются гнить тела наших иллюзий.

– Я не позволю тебе причинить ей вред. – Эвери опустила руки и глянула великану в лицо. – Можешь убить меня. Но пока жива, я сделаю все, чтобы остановить тебя.

– Я понимаю. Но и вы поймите меня. – Поднявшись, Тан’элКот подошел к операционному столу. Рука его повисла в дюйме над макушкой Фейт, словно он боялся прикоснуться к девочке.

– То чувство, что испытываете вы к этому ребенку, – промолвил он, – я питаю к каждому из Детей своих. А их миллионы, Бизнесмен. Каждый из них дорог мне несказанно. Мои сны полны отзвуков их будущих судеб. И каждый звук – это вопль.

Он обернулся к ней, умоляюще разводя руками:

– На что не пошли бы вы, чтобы защитить свою внучку? На что не пошел бы я ради своих Детей?

– Я не позволю тебе причинить ей вред, – повторила Эвери.

Взгляд великана дрогнул на миг, словно внимание его привлекло движение за стеклом. По лицу пробежала почти неприметная гримаса омерзения, ненависти – и, что поразило Эвери еще более, страха.

Дрожь пробрала ее до костей. Она знать не желала, что может вселить ужас в самого Тан’элКота.

– Не я, – медленно вымолвил он, – желаю ей зла, Бизнесмен.

Она проследила за его взглядом – робко, страшась того, что увидит.

К окну операционного зала прижимался обмякшим от жадного вожделения лицом, словно оголодавший поденщик к витрине мясной лавки, Артуро Кольберг.

6

– Долго он там будет стоять? – тихо спросила Эвери.

Кольберг уже несколько часов стоял молча, прижавшись лицом к стеклу; сколько именно – Эвери не могла бы сказать. Она расхаживала взад-вперед, обняв себя за плечи, чтобы унять дрожь, хотя в операционной было совсем не холодно.

Тан’элКот сидел на стуле, отвернувшись от окна, и сосредоточенно разглядывал Фейт.

– Предсказать невозможно, – ответил он отстраненно и равнодушно. – Иногда не больше пары минут. Однажды он стоял так почти сутки. Рабочий Кольберг приходит и уходит, когда ему вздумается; о чем он думает – узнать невозможно, а размышлять – отвратительно.

– Есть успехи?

Он покачал головой:

– Нет. Я рассчитывал обнаружить связь, как только установил мысленный контакт с девочкой, но не сумел. Предполагаю, что травма, вызванная смертью матери, заставила ее отгородиться от этой части собственного «я». Подобная дисассоциативная реакция порой вызывает расщепление личности.

– Ты знал, – вымолвила она. – Ты заранее знал об убийстве.

– Если припомните, я пытался вас предупредить.

– А ее предупредить ты пытался? Паллас? Что ты наговорил ей?

– Они с Кейном понимали, на что идут, – ответил он и огорченно добавил вполголоса: – Пожалуй, лучше меня…

– Что случится, если ты не нащупаешь связь?

– Как я и объяснял: единственный способ защитить это дитя – сделать его полезным для твари, которая прежде была Кольбергом. Если мы не преуспеем в этом, то и сами окажемся излишними. Такое состояние обычно заканчивается летально.

– Есть вещи похуже смерти, – заметила Эвери.

– Воистину так, – согласился великан. – С некоторыми из них вы, скорее всего, познакомитесь лично. Я уже упоминал, какими способами Кольберг убивает время.

Эвери глянула сквозь стекло в голодные пустые зенки, и ее снова затрясло.

– Мы можем предпринять еще что-то?

Тан’элКот уныло пожал плечами:

– Я могу лишь перебирать резонансы, способные теоретически поддерживать ее связь с рекой. Можете считать, что я разыскиваю связь, но поймите, что рассудок – даже рассудок ребенка – это, метафорически выражаясь, весьма просторное место.

Эвери кивнула в сторону Кольберга:

– А он это понимает?

– Я не могу сказать, что он понимает, а чего – нет.

– В нем и человеческого-то ничего не осталось, – прошептала она.

– В нем все, до последней капли, человеческое, – возразил Тан’элКот. – Он продукт перегонки и очистки людской натуры, воплощенная суть человечества. Вы, полагаю, хотели сказать, что он более не является человеком.

– Намекаете, что он больше, нежели человек?

– Напротив. Значительно меньше.

Эвери долго размышляла над этими словами и в конце концов спросила:

– А что будет, когда ты найдешь связь?

Тан’элКот отвел взгляд от лица спящей девочки и вздохнул:

– Это, по крайней мере, не тайна. Жизнь – самое существование – есть организованная Сила; все сущее, живое или нет, можно воспринимать как принятое изначальной вселенской энергией обличье. Мы воспринимаем предметы по раздельности только потому, что этому научены. Но всё на свете по природе своей – лишь узелки в том гобелене, что являет собою вселенная.

Голос Тан’элКота оставался педантично сухим, но лицо помрачнело еще сильнее.

– Можно сказать, что Чамбарайя – это лишь мелкий узелок в сплетении Мировой души, которую эльфы называют Т’налларанн. При помощи Фейт Совет управляющих намеревается запустить свои корпоративные щупальца в этот узел, расплести его и перевязать снова – по собственному образу и подобию.

Эвери непонимающе покачала головой. Лицо Тан’элКота было не веселее раскопанной могилы.

– Они превратят Надземный мир в подобие вашего мира.

– И всё? – Эвери нахмурилась. – Ты так говоришь, будто это катастрофа.

– Это будет Армагеддон немыслимых масштабов. Геноцид, о котором Сталин не смел бы помыслить.

– Уничтожить волшебство не так уж и страшно.

– Бизнесмен, – терпеливо проговорил Тан’элКот, – вы ничего не поняли. Магия на Земле не уничтожена; она является производной Силы, энергии самого бытия. Можно изменить лишь форму, в которой эта энергия проявляется. Так и было сделано. Некогда на Земле обитало столько же волшебных существ, сколько и в Надземном мире: драконы, морские змеи и русалки, джинны, эльфы, гномы и все прочие. Но подобные создания нуждаются в более высоких уровнях Силы на определенных частотах, чем люди. По мере деградации структуры Земли эти существа не только умирали, но и сами их кости теряли свою целостность. Они растворились в Потоке Силы вашей вселенной.

– Хочешь сказать, что магия работает и на Земле? – скептически заметила Эвери.

– Магия работает, как вы выразились, везде. Но форма, в которой волшебство проявляется на Земле, является местным отклонением: законы физики на этой планете и в окружающем ее космическом пространстве изменены таким образом, чтобы способствовать гегемонии рода человеческого.

– И что в том дурного?

– Я не сказал, что это плохо. Мы спорим не о морали. В рвении своем я, пытаясь защитить своих Детей, подобную судьбу уготовил и родному миру. Но это противоестественно. Это отклонение является равно причиной и следствием уродливого искажения людской натуры, которое мы видим перед собою, и общества, в котором вы заставляете себя существовать.

– На Земле не так уж плохо…

– Откуда вам знать? – ядовито бросил Тан’элКот. – Лишь в последние несколько дней вы столкнулись с реальностями жизни на вашей планете. Нравится? – Он ткнул пальцем в окно, за которым Кольберг открыто потирал пах ладонью, прижимаясь к стеклу щекой и полуоткрытыми губами. Эвери, вздрогнув, отвернулась и покрепче обхватила плечи руками.

– Не понимаю. Если тебе так ненавистны их планы, зачем ты помогаешь им?

– Я помогаю не им! – Вскочив на ноги, великан воздвигся над нею, потрясая титаническим кулаком. – Я помогаю тебе. Я помогаю Фейт. Я… – Ярость его угасла так же быстро, как и вспыхнула. Пальцы разжались, рука опустилась вяло. – Я пытаюсь вернуться домой.

За окном тяжело, словно кобель на охоте, дышал Кольберг.

– Ну, – проговорила наконец Эвери, – тогда тебе не повезло.

– О чем вы?

Она покачала головой:

– Какой ты все же неотесанный мужик, Профессионал. Потому-то и не можешь найти связь.

– Не понимаю.

– Еще бы! О том я и говорю: ты мужчина. Ты думаешь, что девочка была связана с рекою. А это не так. Фейт упоминала об этом, когда я забрала ее и мы вместе летели в Бостон. Упоминала вполне недвусмысленно. Она никогда не была связана с рекой. Только с матерью.

– С матерью?..

– Ныне покойной, мне следовало бы добавить.

Тан’элКот прищурился.

– Все же я идиот, – пробормотал он, вновь присев на стул рядом со столом, и с удвоенной силой принялся вглядываться в лицо спящей. – Сила… – шептал он. – Нужен только доступный источник Силы…

– Что ты делаешь? Она мертва, Тан’элКот. Связь порвана.

– Мертва, да – но шаблон ее сознания сохранился, как живет во мне душа вашего сына. Он был заморожен в момент ее гибели. Шаблон бессилен, верно, но только пока лишен тела, которым может повелевать. Представьте себе, скажем, записанную на диске компьютерную программу: информационную структуру, для которой требуются лишь терминал, на котором программа выполняется, и источник силы для запуска.

– Какой силы?

И за ее спиной, в дверях, раздался бездушный скрежет, служивший голосом Артуро Кольбергу:

– Моей силы.