Кэл прокрался темным коридором до спальни и тихо проскользнул внутрь. На подушке виднелась голова брата, но Кэл не видел, спит Арон или нет. Он тихонько улегся на свой край широкой кровати, повернулся на спину и, сцепив за головой руки, стал всматриваться в мириады разноцветных точек, из которых состоит темнота. Старенькая занавеска на окне медленно надулась пузырем, но ночной ветер затих, и она опала.

Кэлом овладела серая, тяжелая, как ватное одеяло, тоска. Почему Арон бросил его одного в каретном сарае? И зачем понадобилось подслушивать под дверью? Кэл был готов отдать что угодно, только бы все исправить. Он шевелил губами, мысленно произнося слова, которые сам отчетливо слышал: «Господи, пусть я стану таким, как Арон. Не хочу быть подлым и гадким. Сделай так, чтобы меня все полюбили, и я отдам тебе все, что захочешь. А если у меня этого нет, непременно добуду. Не хочу быть гадким и одиноким. Господи Иисусе, помоги мне! Аминь». Теплые слезы ручьем текли по щекам, тело напряглось, и Кэл с трудом сдерживал рвущиеся наружу рыдания.

– Ты замерз, – прошептал Арон. – Смотри, весь продрог. – Он взял брата за руку, ощущая пальцами пупырышки на коже. – Ну что, были у дяди Чарльза деньги? – тихо спросил он.

– Нет, – отозвался Кэл.

– Ты так долго прятался под дверью. О чем отец говорил с Ли?

Кэл лежал не шевелясь, борясь со спазмами в горле.

– Не хочешь рассказывать? Ну и не надо.

– Расскажу, – прошептал Кэл, поворачиваясь к брату спиной. – Отец пошлет венок на мамину могилу. Огромный венок гвоздик.

Арон взволнованно приподнялся на кровати:

– Правда? А как же его довезут так далеко?

– На поезде. Говори тише.

– А разве он не завянет? – Арон тоже перешел на шепот.

– Его обложат льдом.

– Сколько же понадобится льда?

– Груда льда. А теперь спи.

После недолгого молчания Арон шепнул:

– Хоть бы венок доехал в сохранности и цветы не завяли.

– Доедет, – заверил Кэл, а внутренний голос кричал: «Господи, пусть я не буду гадким и подлым!»