Олив обладала великим мужеством. Ведь без него не вырастить детей. Считаю своим долгом рассказать, как она восприняла Первую мировую войну. По убеждениям Олив отнюдь не являлась интернационалисткой, и основное географическое пространство для нее ограничивалось собственной семьей. Второе место отводилось Салинасу, городу, где она жила, а дальше расплывчатой пунктирной линией маячила государственная граница. Вот почему Олив не верила в начало войны, даже когда кавалерийский эскадрон ополчения, попав под призыв, погрузил лошадей в вагоны и отбыл воевать на другой конец света.

Мартин Хоппс жил за углом, по соседству с нами. Коренастый рыжеволосый парень с большим ртом и вечно красными глазами, самый робкий и стеснительный во всем Салинасе. Даже здороваясь по утрам с соседями, он сгорал от смущения. И в кавалерийский эскадрон Мартин записался только потому, что там имелась баскетбольная площадка.

Знай германцы характер Олив и обладай хоть каплей здравого смысла, они приложили бы все усилия, только бы не навлечь на себя гнев этой женщины. Но они не подозревали о существовании Олив или же были попросту глупы, а потому, когда Мартин Хоппс погиб, война для германской армии была безнадежно проиграна, так как против нее, собрав в кулак всю ярость, ополчилась моя матушка. Она всей душой любила Мартина Хоппса, который за всю жизнь и мухи не обидел, и когда он пал на поле брани, Олив объявила войну всей Германской империи.

Она устремилась на поиски достойного орудия мести. Вязание подшлемников и носков казалось Олив недостаточным вкладом. На некоторое время она облачилась в медсестринскую форму Красного Креста и проводила значительную часть времени в учебном манеже, где вместе с другими дамами, одетыми точно так же, занималась подготовкой перевязочных материалов и заодно узнавала всю подноготную жителей города. И все бы ничего, но подобными действиями нельзя поразить кайзера в самое сердце, а Олив жаждала крови за загубленную жизнь Мартина Хоппса. В конце концов она нашла, что искала в лице Правительственных облигаций военного займа. Никогда в жизни матушка не имела дела с торговлей, разве что иногда выставляла на благотворительных аукционах, проводимых алтарной гильдией в подвале англиканской церкви, торты со взбитыми сливками. И вот теперь она продавала облигации пачками, вкладывая в это занятие все свое неуемное рвение и скопившуюся в душе ярость. Думаю, люди просто боялись ей отказать и, приобретя у Олив акции, начинали чувствовать себя участниками великой битвы, вонзающими штык в брюхо Германии.

Продажи акций достигли заоблачных высот и удерживались на том же уровне, что вызвало интерес к новоиспеченной амазонке со стороны министерства финансов. Сначала приходили благодарственные письма, отпечатанные на ротапринте, а потом и более солидные письма, за личной подписью, а не каким-нибудь факсимиле, самого министра финансов. Мы, разумеется, гордились матерью, но гордость наша возросла еще больше, когда стали приходить подарки. Нам прислали немецкую каску, которая оказалась всем мала, штык от винтовки и покореженный осколок шрапнели на подставке из эбенового дерева. Мы еще не достигли призывного возраста и лишь маршировали с деревянными винтовками через плечо, поэтому военные подвиги матери как бы оправдывали нашу собственную бездеятельность. А потом Олив превзошла самое себя, да и всех остальных граждан, распространявших облигации в той части страны, где жила наша семья. Она вчетверо превысила свой и без того сногсшибательный рекорд и была удостоена сказочной награды – прогулки на военном самолете.

Нас так и распирало от гордости! И пусть мы имели весьма отдаленное касательство к великому событию, оказанная Олив честь кружила нам головы. Что до бедной матушки… Должен вам сообщить, она упорно отказывалась верить в существование некоторых очевидных фактов и понятий, несмотря на неоспоримые доказательства, которые представляла жизнь. Так, во-первых, Олив не верила, что человек по фамилии Гамильтон может быть непорядочным, а во-вторых, что на свете есть такая вещь, как самолет, и то, что она не раз наблюдала их воочию, нисколько не поколебало ее убеждений.

В свете событий тех лет я пытаюсь представить, что пришлось пережить матушке. Должно быть, всем ее существом завладел смертельный ужас, ведь как же можно летать на штуковине, которой не существует? Если бы прогулку на самолете предложили в виде наказания, такая кара могла рассматриваться как крайне жестокая и несколько необычная, но в данном случае это была высочайшая награда и великая честь. Глядя в наши глаза, Олив читала там благоговейное обожание и понимала, что попала в капкан. Отказ от полета стал бы страшным разочарованием для всего семейства. Матушку обложили со всех сторон, и единственным достойным выходом из этой ситуации являлась смерть. Вероятно, приняв решение подняться в воздух на несуществующем предмете, она не надеялась остаться в живых.

Олив потратила уйму времени на составление завещания и позаботилась, чтобы документ имел законную силу. Затем она открыла шкатулку из розового дерева, где хранились все письма мужа со времен жениховства. Оказывается, отец сочинял для нее стихи, а мы-то и не подозревали. Матушка развела огонь в камине и сожгла отцовские письма, все до единого. Эти признания принадлежали только ей, и ни одна душа не должна была их видеть. Олив купила новое нижнее белье, так как сама мысль, что ее мертвое тело найдут в заштопанной или, того хуже, рваной сорочке, приводила матушку в неописуемый ужас. Думаю, ей мерещились искривленные от боли толстые губы и растерянные глаза Мартина Хоппса, и она чувствовала, что своей смертью искупает до времени загубленную жизнь парня. В дни, предшествующие полету, матушка была с нами ласковой и не замечала плохо вымытой посуды, после которой на полотенце оставались жирные пятна.

Великое событие должно было свершиться на ипподроме в Салинасе, на площадке, предназначенной для родео. За нами прислали армейский автомобиль, и мы, упиваясь собственной исключительностью и значимостью, выглядели торжественнее, чем на пышных похоронах. Отец в то время работал на сахарном заводе Спреклза, находившемся в пяти милях от города, и поехать не смог или попросту не захотел из боязни не выдержать столь тяжкого испытания. Однако Олив, заявив, что иначе полет вообще не состоится, предусмотрительно договорилась с пилотом и упросила его долететь до сахарного завода, прежде чем самолет рухнет на землю.

Теперь-то я понимаю, что сотни людей, собравшихся на ипподроме, просто пришли поглазеть на самолет, но тогда нам казалось, что они явились оказать честь матушке. Олив не отличалась высоким ростом и к тому же успела располнеть, так что нам пришлось сообща выгружать ее из автомобиля. Наверное, внутри у нее все замирало от страха, но маленький упрямый подбородок был, как обычно, гордо вздернут вверх.

Самолет стоял посреди поля, вокруг которого располагалась беговая дорожка, и выглядел невероятно маленьким и хрупким. Обычный биплан с открытой кабиной, деревянными шасси с растяжками из рояльной проволоки и обшитыми парусиной крыльями. В полном смятении Олив направилась к самолету, напоминая всем видом корову, которую ведут на бойню. На одежду, которая должна была стать погребальным саваном, два сержанта натянули френч, стеганую куртку и кожаный летный реглан. Матушка округлялась на глазах. Ансамбль довершили кожаный шлем и очки, которые в сочетании с пуговичным носиком и пухлыми розовыми щеками представляли собой весьма красочное зрелище. В тот момент она напоминала мяч, на который напялили летные очки. Сержанты подсадили Олив и с решительным видом принялись заталкивать в задний отсек для пассажиров, в который она вписалась с большим трудом. Матушку пристегнули ремнями, и тут она внезапно оживилась и неистово замахала руками, желая привлечь внимание. Один из солдат вскочил на ступеньку и, выслушав просьбу Олив, направился к моей сестре Мэри и подвел ее к аэроплану. Матушка лихорадочно стаскивала с левой руки толстую стеганую летную перчатку, а когда ей это удалось, сняла с пальца подаренный отцом в день помолвки перстенек с мелким бриллиантом и вручила Мэри, не забыв проверить, что обручальное кольцо надежно сидит на положенном месте. Потом она снова натянула перчатки и уставилась в пространство перед собой. Пилот занял свое место в кабине, а один из сержантов налег всем весом на деревянный пропеллер. Маленький аэроплан медленно покатил по полю, развернулся и, сотрясаясь всем корпусом, с ревом поднялся в воздух. Олив плотно зажмурила глаза.

Мы провожали взглядом набирающий высоту самолет. На ипподроме воцарилась тишина. Ни члены комитета по распространению облигаций, ни друзья, родственники и просто случайные зрители не собирались покидать поле. Самолет превратился в черную точку, направившуюся в сторону сахарного завода Спреклза, и вскоре исчез из вида. Снова мы увидели его лишь через четверть часа безмятежно плывущим в воздухе на большой высоте. Вдруг, ко всеобщему ужасу, самолет накренился, и всем показалось, что он вот-вот рухнет вниз. Падение длилось бесконечно долго, но тут самолет выровнялся, взвился вверх и сделал «петлю». Кто-то из сержантов рассмеялся. Мгновение самолет летел ровно, а потом, словно обезумев, принялся выписывать «бочки», перевороты Иммельмана и «восьмерки», после чего перевернулся и пролетел над полем вверх ногами. Мы даже успели рассмотреть черный кружок матушкиного шлема. Кто-то из солдат прошептал: «Должно быть, пилот спятил. Ведь пассажирка уже в годах».

Самолет достаточно уверенно приземлился и покатил к толпе зрителей. Рев мотора стих. Пилот выпрыгнул из кабины, озадаченно мотая головой.

– Черт меня побери, в жизни не встречал таких отчаянных женщин! – пробормотал он, пожал безжизненную руку Олив и торопливо пошел прочь.

Из кабины матушку высаживали четверо солдат, и эта процедура заняла довольно много времени. От пережитого страха тело Олив задеревенело и не хотело сгибаться. Мы привезли ее домой и уложили в кровать, где она провела два последующих дня.

Постепенно картина прояснилась, и мы поняли, что произошло. Кое-что удалось узнать от пилота, а кое-что рассказала сама Олив, после чего обе истории сложили вместе, чтобы получился связный рассказ. Самолет долетел до сахарного завода, как договаривались, и описал над ним три круга, чтобы отец непременно его увидел. А потом пилоту вздумалось пошутить. Ни о чем дурном он и не помышлял. Он что-то крикнул, и матушке показалось, что его лицо перекосилось от страха. За шумом двигателя она не расслышала слов, а пилот, сбавив газ, крикнул: «Покувыркаемся малость?!» Олив видела перед собой лицо в авиаторских очках, а ветер отнес в сторону и исказил слова, и ей послышалось: «Сломались!»

«Ну, все, как я и предполагала», – промелькнуло в голове у матушки. Настал ее смертный час. Она лихорадочно вспоминала, не забыла ли чего важного: завещание составлено по всем правилам, личные письма сожжены, на ней самой надето чистое нижнее белье, а в доме достаточно еды на хороший ужин. А выключила ли она свет в задней комнате? Все эти мысли пронеслись за одну секунду, а потом Олив подумала, что, возможно, еще есть хотя бы мизерный шанс спастись. Молодой пилот напуган до смерти, и самое неприятное, что страх мешает ему справиться с создавшейся ситуацией. Если и она поддастся панике, парень испугается еще больше. И Олив решила приободрить пилота. Широко улыбаясь, она утвердительно кивнула, желая помочь ему обрести утраченное мужество, а в следующее мгновение под матушкой разверзлась бездна. Благополучно выйдя из «петли», пилот оглянулся и крикнул: «Еще?»

Олив уже была не в состоянии что-либо расслышать, но подбородок был по-прежнему вздернут, и она не утратила решимости помочь пилоту, чтобы бедняга не слишком трусил, когда они рухнут на землю. Матушка снова улыбнулась и кивнула. После очередной фигуры высшего пилотажа она неизменно подбадривала «незадачливого» пилота. Впоследствии он повторял как заведенный: «Вот это да! В жизни не встречал такой сногсшибательной женщины! Я нарушил, к черту, все инструкции, а ей подавай еще и еще! Вот из кого получился бы настоящий ас!»