Адам Траск смотрел на военные действия за океаном сквозь призму смутных воспоминаний о стычках с индейцами. Никто толком не знал, как она идет, эта большая, захватившая весь мир война. Ли вчитывался в книги по европейской истории, из обрывков прошлого старался составить картину будущего.

Умерла Лайза Гамильтон – умерла тихо, с едва заметной мученической улыбкой, и когда с лица сошла краска, скулы ее неприятно заострились.

Адам с нетерпением ждал, когда Арон объявит, что сдал выпускные экзамены. В верхнем ящике комода, под стопкой платков, лежали тяжелые золотые часы. Он не забывал заводить их и проверял ход по своим часам.

Ли тоже готовился к торжеству. Вечером, после объявления итогов экзаменов, он должен был зажарить индейку и испечь пирог.

– Как насчет шампанского, Ли? – спросил Адам. – Праздновать так праздновать!

– Прекрасная мысль, – ответил Ли. – Адам, вы когда-нибудь читали фон Клаузевица?

– А кто это такой?

– Не очень утешительные вещи пишет, – сказал Ли. – Шампанского – одну бутылку?

– Одной, пожалуй, хватит. Просто поздравить мальчика. Чтобы торжественно было.

И вот однажды Арон пришел домой и спросил Ли:

– Где отец?

– Бреется.

– Я не буду обедать дома, – объявил Арон.

Он открыл дверь в ванную и сказал отражению с намыленным лицом в зеркале:

– Мистер Рольф пригласил меня на обед.

Адам отер бритву о бумажную салфетку.

– Это замечательно.

– Я хотел принять душ.

– Через минуту я закончу, – сказал Адам.

Кэл и Адам проводили Арона глазами, когда тот прошел через гостиную и, попрощавшись, скрылся за дверью.

– Моим одеколоном надушился, – сказал Кэл. – По запаху чую.

– Видно, важный обед, – заметил Адам.

– Отметить хочет, это понятно. Зубрил дай бог.

– Отметить? Что отметить?

– Все экзамены сдал. Разве он тебе не говорил?

– Ах да! Конечно, говорил. Молодец, мы можем гордиться им. Подарю-ка я ему золотые часы.

– Неправда, ничего он тебе не говорил! – выкрикнул Кэл.

– Да нет же, правда, говорил – сегодня утром.

– Утром он еще ничего не знал. – Кэл встал и вышел из дому.

Сгущались сумерки. Он быстро шагал по Центральному проспекту, мимо городского парка, мимо особняка Джексона Смарта, туда, где кончались уличные фонари и проспект переходил в дорогу, которая потом огибала ферму Толлота и шла дальше.

Часов в десять вечера Ли вышел на улицу, чтобы опустить письмо. На крыльце, на нижней ступеньке, сидел Кэл.

– Где ты был?

– Гулял.

– А где Арон?

– Откуда я знаю.

– Кажется, он на что-то обиделся. Не хочешь со мной на почту?

– Не-а.

– Чего ты тут сидишь?

– Арона жду, хочу морду ему набить.

– Не стоит.

– Почему это – не стоит?

– Не сладишь ты с ним. Он же из тебя дух вышибет.

– Пусть вышибет. Сукин он сын!

– Немедленно перестань выражаться!

Кэл рассмеялся.

– Айда лучше на почту!

– Ты фон Клаузевица читал?

– Даже не слышал о таком.

Когда Арон вернулся домой, его, сидя на крыльце, ждал Ли.

– Скажи спасибо, если бы не я, задали бы тебе жару. Иди садись.

– Я спать хочу.

– А ну садись! Потолковать надо. Ты почему отцу не сказал, что сдал экзамен?

– Он бы не понял.

– Больно ты хвост распускаешь, недолго и задницу застудить.

– Не нравится мне, когда так выражаются.

– Вот и хорошо, что не нравится. Я ведь специально грубости говорю, чтобы тебе стыдно стало… Арон, отец так ждал этого дня.

– Откуда он узнал?

– Ты сам должен был ему сказать.

– Не твое это дело.

– Ну вот что, ты сейчас пойдешь, разбудишь его и все расскажешь. Хотя я не думаю, что он спит. Иди!

– Я не пойду.

– Арон, – вкрадчиво проговорил Ли, – тебе когда-нибудь приходилось драться с коротышкой, с малявкой, который тебе едва до плеча достает?

– Что ты придумываешь?

– Самая некрасивая вещь на свете. Представь, лезет такой на тебя с кулаками, никак не отцепится, и ты хочешь не хочешь вынужден дать сдачи. Но от этого еще хуже. Стукнув его, ты попадаешь в настоящую беду.

– Не пойму, о чем это ты?

– Арон, если ты немедленно не сделаешь то, что я велю, мы подеремся. Вот смеху-то будет!

Арон хотел обойти Ли, но тот, сжав маленькие кулачки, преградил ему дорогу. Поза, в какой стоял Ли, и весь его вид были настолько комичны, что он и сам засмеялся.

– Я совсем не умею драться, но попробую.

Арон недовольно отступил и чуть погодя сел на ступеньку крыльца.

– Ну и слава богу! – сказал отдуваясь Ли. – А то бы черт-те что вышло… Арон, почему ты не хочешь сказать, что с тобой? Ты же всегда со мной делился.

Вдруг Арона как прорвало:

– Уеду я отсюда! Противный, мерзкий город.

– Напрасно ты так. Город как город.

– Я здесь никому не нужен. Зачем мы вообще ехали сюда? Не знаю я, что со мной, не знаю! Уеду я. – Арон чуть не плакал.

Ли полуобнял его за широченные плечи.

– Мальчик, ты просто взрослеешь, – сказал он негромко. – Наверно, в этом все дело. Иногда я думаю, что именно в таком возрасте жизнь преподносит нам самые тяжелые испытания. Тогда человек целиком уходит в себя, с ужасом заглядывает себе в душу. Но самое страшное даже не в этом. Человеку кажется, что другие видят его насквозь. И под этим посторонним взглядом все плохое в нас делается чернее черного, а хорошее – белее белого. Но это проходит, Арон. И у тебя пройдет, только потерпи немножко. Понимаю, это слабое утешение. Может быть, ты не согласен со мной, но я не знаю, чем еще я могу тебе помочь. Постарайся понять одну простую вещь: что бы ни происходило, все не так страшно и не так радостно, как кажется. А сейчас иди спать, вот тебе мой совет, а утром встань пораньше и расскажи отцу о своих успехах. Пусть он порадуется. Он очень одинок, и ему хуже, чем тебе. Ведь перед тобой будущее, о нем и помечтать можно. Сделай душевную зарядку, говорил в таких случаях Сэм Гамильтон. Задумай что-нибудь хорошее, глядишь – и исполнится. Попробуй, не пожалеешь. Ну а сейчас иди спать. Мне еще пирог испечь надо… к завтраку. Да, вот еще что: там отец тебе на подушке подарок оставил.