Время от времени Салинас страдал от легких приступов стыдливости. Один приступ был похож на другой, и болезнь каждый раз протекала почти что одинаково. Иногда она начиналась с проповедника на амвоне, иногда с нового честолюбивого президента Женского клуба в защиту порядка. Карточные и иные азартные игры неизменно провозглашались величайшим злом, каковое надлежало немедленно искоренить. Выступать против азартных игр весьма удобно. Об этом пороке общества прилично говорить вслух – не то что о проституции. Кроме того, слишком уж он очевиден, да и большинство игорных домов держали китайцы, так что было мало вероятности нечаянно задеть кого-нибудь из дальних родственников.

Из церкви или клуба пламя возмущения перекидывалось на две городские газеты. Тут же появлялись разгромные редакционные статьи с требованием очистить город от вредных элементов. Полиция соглашалась, но ссылалась на нехватку рук и просила дополнительных ассигнований, которые иногда и удавалось получить.

Когда пламя достигало газетных этажей, все понимали: скоро. И верно: уже приведена в готовность полиция, подготовились игорные дома, газетчики наперед сочинили хвалебные репортажи. Начинался отлично поставленный, как на балетной сцене, спектакль. Облава проводилась по заранее намеченному плану. Полиция загребала десятка полтора-два китайцев, переселившихся из Пахаро, несколько бродяг и мелких коммивояжеров, которых никто не предупредил, поскольку люди они заезжие, сажала попавшихся под замок, а утром, оштрафовав, отпускала с миром. Городок успокаивался, убаюканный собственной незапятнанностью, а игорные дома терпели убыток в размере дохода за ночь плюс вполне божеский штраф. Удивительное все-таки достижение человечества: способность смотреть на очевидность и не верить своим глазам.

Однажды вечером, это было осенью 1916-го, Кэл забрел к Коротышке Лиму посмотреть на игру и угодил в облаву. В темноте и суматохе никто не обратил на него внимания. Наутро начальник полиции обнаружил его, к своему удивлению, в арестантской и позвонил Адаму – тот как раз сел завтракать. Адам не спеша прошел два квартала до полицейского участка, забрал Кэла, заглянул на почту, стоящую напротив, и они вместе отправились домой.

Ли накрыл салфеткой сваренные для Адама яйца и приготовил яичницу для Кэла. Арон собрался в школу и, проходя через столовую, спросил брата:

– Тебя подождать?

– Не надо, – бросил тот. Он ел, опустив глаза в тарелку.

Адам не проронил ни слова с тех пор, как, поблагодарив начальника полиции, позвал сына: «Пойдем!» Кэл поглощал завтрак, хотя ему кусок в горло не шел, и поглядывал исподлобья на отца. Он не мог разобрать, что написано на его лице – то ли недоумение и недовольство, то ли задумчивость и печаль.

Адам смотрел в чашку. Молчание тянулось, делалось все более тягостным, и становилось все труднее нарушить его.

В комнату заглянул Ли:

– Еще кофе?

Адам покачал головой, и Ли исчез, притворив за собой дверь на кухню.

В тишине все громче тикали часы. В душу Кэлу закрадывался страх. Он чувствовал, что от отца исходит какая-то непонятная сила, о существовании которой он не подозревал. В ногах у него закололо, надо было переменить положение, чтобы восстановить кровообращение, но он боялся шелохнуться. Он будто ненароком стукнул вилкой о край тарелки, однако стук растворился в тишине. Часы мерно пробили девять, и звон тоже растворился в тишине.

Страх постепенно проходил, уступая место обиде – так, наверное, досадует лисица на свою попавшую в капкан лапу.

И вдруг Кэл вскочил на ноги. Еще секунду назад он и шевельнуться не смел, и вот вскочил и закричал, тоже совершенно неожиданно для себя:

– Ну, давай, бей, бей! Я не боюсь!

Его крик тоже растворился в тишине.

Адам медленно поднял голову. Не поверите, до чего же много на свете таких, кто ни разу как следует не заглянул в глаза своему отцу, и Кэл был один из них. Радужка у Адама была светло-голубая с темными лучиками, уходящими в пучину зрачка. И где-то там, глубоко-глубоко в отцовских зрачках, Кэл вдруг увидел свое отражение, словно оттуда глядели на него два Кэла.

– Значит, я сам виноват… – медленно произнес Адам. Слова ранили больнее, чем удар.

– Как так? – пробормотал Кэл.

– Тебя зацапали в игорном доме. А я даже не знаю, как ты туда попал. Не знаю, зачем пошел, что там делал, – ничего не знаю. – У Кэла подогнулись ноги, он сел, уставился в тарелку. – Ты начал играть, сын?

– Нет, отец, я просто смотрю.

– Значит, ты и раньше бывал там?

– Да, отец, много раз.

– Зачем?

– Не знаю… Не сидится мне по вечерам дома, и все… Я как кошка бродячая. – Кэл сказал и ужаснулся: неудачно вырвавшаяся шутка привела на память Кейт. – Спать не хочется, вот я и хожу по улицам, чтобы ни о чем не думать.

Слово за словом Адам перебрал услышанное.

– Арон тоже бродит по улицам?

– Арон? Зачем ему! Он… ему и так хорошо.

– Ну вот видишь, – сказал Адам. – Я совсем тебя не знаю.

Кэлу вдруг захотелось броситься к отцу, обнять его, захотелось, чтобы тот тоже его обнял. Ему хотелось во что бы то ни стало показать, что он понимает отца и любит его. Он машинально взял деревянное салфеточное кольцо, просунул в него палец и негромко сказал:

– Я бы ничего не скрывал, если бы ты спрашивал.

– Вот именно, если бы спрашивал… А я не спрашивал. Нет, никудышный я отец, и мой отец тоже был никудышный.

Кэл ни разу не слышал, чтобы отец говорил так – хрипловатым, прерывающимся от нахлынувших чувств голосом, и он отчаянно, словно в темноте, ловил каждое отцовское слово.

– Понимаешь, он втиснул меня в готовую изложницу, – сказал Адам. – Отливка получилась плохая, но что делать? Человека не переплавишь. Плохая была отливка, плохой и осталась.

– Не мучай себя, папа. Тебе и так досталось!

– Да?.. Может, и досталось, но – то ли, что нужно? Собственных сыновей не знаю. И узнаю ли?

– Если хочешь, я все-все про себя расскажу.

– Я даже не знаю, с чего начать… Давай с самого начала?

– Папа, ты очень рассердился, что меня забрали в арестантскую? Или просто расстроился?

К полному изумлению Кэла, отец только рассмеялся.

– Забрали и забрали – что тут такого? Ты же не сделал ничего плохого.

– Но я же был в недозволенном месте. – Кэлу очень хотелось ответить за свой поступок.

– Я однажды тоже попал в похожую историю, – сказал Адам. – Целый год отсидел за то, что был в недозволенном месте.

Кэл изо всех сил старался переварить невероятную новость.

– Не может быть, – выговорил он наконец.

– Мне иногда самому кажется, что не может быть. Но факт остается фактом. Потом я убежал, забрался в лавку и выкрал одежду.

– Не может быть, – огорошенно повторил Кэл, но внутри у него разливалось такое упоительное тепло от сознания близости к отцу, что он едва дышал, чтобы сберечь это чувство, не дать ему улетучиться.

– Ты ведь Сэмюэла Гамильтона помнишь? – спросил Адам. – Так вот, когда ты был совсем маленьким, он сказал, что я плохой отец. А чтобы вразумить хорошенько – стукнул меня, да так, что я свалился.

– Это тот старик?

– Старик-то старик, но рука у него тяжелая была. Только потом я его понял. Я, понимаешь, весь в отца. Он не признавал во мне человека, и я своих сыновей за людей не держал. За это Сэм меня и поколотил.

Он смотрел Кэлу в глаза и улыбался, а у того от любви к отцу мучительно замирало сердце.

– Мы с Ароном все равно считаем, что у нас хороший отец.

– Бедные вы мои, – сказал Адам. – Откуда вам знать, плохой или хороший. Другого-то у вас нет.

– А я рад, что меня посадили в тюрьму!

– Знаешь, я тоже! – рассмеялся Адам. – Мы оба были в тюрьме, значит, у нас есть о чем потолковать. – Ему становилось легко и радостно. – Расскажи, какой ты – можешь?

– Конечно, могу.

– А захочешь?

– Конечно, отец.

– Ну вот и расскажи. Понимаешь, быть человеком – значит взять на себя какую-то ответственность, а не просто заполнять собой пространство. Итак – какой ты?

– Ты это взаправду? – застенчиво спросил Кэл.

– Конечно, взаправду… Честное слово! Давай рассказывай – если хочешь.

– Ну, если взаправду, я… – начал было Кэл и замолк. – Трудно так, сразу.

– Еще бы не трудно. Может, вообще невозможно. Расскажи тогда про Арона.

– А что тебя интересует?

– Что ты о нем думаешь. Остальное, наверное, никто не знает.

– Арон – он добрый, – сказал Кэл. – Он не делает ничего плохого. И в голове ничего плохого не держит.

– Ну вот, ты и начал о себе рассказывать.

– Как это?

– Ты делаешь что-то плохое и в голове плохое держишь – верно?

Кэл покраснел:

– Верно.

– Очень плохое?

– Очень. Рассказать?

– Не надо, Кэл. Ты уже все рассказал. По твоим глазам я вижу, что в тебе идет борьба. Ты не стыдись этого, сын. От стыда можно с ума сойти. Арон тоже испытывает стыд?

– Ему нечего стыдиться, он ничего такого не делает.

Адам нагнулся к нему:

– Ты это точно знаешь?

– Точно.

– Скажи, Кэл, ты его защищаешь?

– В каком смысле, сэр?

– В таком… Вдруг ты узнал о чем-нибудь неприятном или жестоком – поделишься с ним или нет?

– M-м… Вряд ли.

– Почему? Думаешь, у него не хватит сил вынести неприятность, не то что у тебя?

– Не в этом дело, Арон не слабак, он просто добрый, не вредный. Мировой парень! Никого не обижает и сам не жалуется. Драться он не любит, но кому хочешь сдачи даст, ничего не боится.

– Ты, я вижу, любишь брата.

– Да, люблю… Но и гадости тоже ему делаю. Мне нравится его дурачить, дразнить и вообще. Иногда сам не знаю зачем.

– А потом сам переживаешь, правда?

– Угу…

– Арон тоже переживает?

– Наверное, не знаю… Вот когда я не захотел стать членом церковной общины, он очень огорчился. И еще он ужасно переживал, когда Абра на него взъелась. Ненавижу, говорит. Он прямо заболел от этого. У него тогда жар начался, и Ли за доктором посылал – помнишь?

– Господи, живу рядом с вами и ничего-то не знаю! – изумился Адам. – За что же она на него взъелась?

– Да так… Тебе обязательно нужно знать?

– Если не хочешь, не говори.

– Ладно уж, ничего тут секретного нет. Арон ведь священником хочет стать, ну а мистер Рольф, священник наш, он за высокую Церковь выступает и брата подговаривает[12]. Арон сказал, что он, может, никогда не женится, будет затворником жить.

– То есть вроде монахом заделается?

– Ну да!

– И Абре это не понравилось?

– Еще бы! Как кошка зафыркала. Она вообще такая злюка бывает. Схватила у Арона самописку и ка-ак бросит ее на землю и давай топтать. Я, говорит, полжизни ему посвятила, а он…

– Сколько же лет Абре? – рассмеялся Адам.

– Скоро пятнадцать, но она… ну, вроде взрослее.

– Понятно. Ну и что Арон?

– Ни слова не сказал, но здорово обиделся.

– Ты, наверное, отбил бы ее у Арона, если б захотел? – сказал Адам.

– Абра с Ароном обручена, – серьезно возразил Кэл.

Адам пристально посмотрел сыну в глаза и позвал Ли.

Тот не появился.

– Ли! – крикнул он снова и добавил: – Странно, по-моему, он никуда не уходил. Кофейку бы еще.

Кэл вскочил:

– Я сейчас заварю!

– Тебе в школу пора.

– Мне не хочется.

– Надо. Арон уже там.

– Можно, я с тобой побуду, па? Сегодня как праздник.

Адам глянул себе на руки и сказал тихим неверным голосом:

– Ну хорошо, завари.

Пока Кэл возился в кухне, Адам с удивлением чувствовал, что в нем происходит какая-то перемена. Каждой клеточкой своего существа он ощущал незнакомое волнение. Ноги напружинились, вот-вот сами понесут его, руки тянулись к работе. Жадными глазами он обвел комнату. Стулья, картины на стенах, алые розы на ковре – вещи казались новыми, одушевленными, близкими. В его сознании зародилась неутолимая жажда жизни, такое ожидание и предвкушение будущего, как будто отныне каждая минута его существования должна приносить одну радость. Он испытывал необыкновенную приподнятость, словно перед ним занимался мирный, безоблачный, золотистый день. Адам закинул руки за голову и вытянул ноги.

Кэл на кухне мысленно торопил кофейник, и вместе с тем ему было приятно ждать, пока вода закипит. Знакомое чудо уже не чудо. Восторг от счастливых минут близости с отцом прошел, но радостное ощущение осталось. В нем растворился и яд одиночества, и грызущая зависть к тем, кто не одинок, дух его очистился и просветлел, и он понимал это. Чтобы проверить себя, Кэл старался припомнить старые обиды, но они куда-то пропали. Ему хотелось услужить отцу, доставить ему радость, сделать какой-нибудь подарок и вообще совершить в его честь что-нибудь великое.

Кофе убежал, и Кэл принялся вытирать плиту. «Вчера ни за что не стал бы этого делать», – мелькнуло у него в голове.

Когда Кэл принес дымящийся кофейник в комнату, Адам улыбнулся, понюхал воздух и сказал:

– Хорошо пахнет! Такой аромат мертвого из могилы подымет.

– Убежал он, – виновато сказал Кэл.

– Самый смак, когда кофе убежит, – возразил Адам. – Интересно, куда это Ли отправился?

– Может, он в своей комнате. Пойти посмотреть?

– Не стоит. Он бы отозвался.

– Папа, ты позволишь мне заняться фермой после школы?

– Ну, об этом рано говорить. А какие планы у Арона?

– Он в колледж хочет поступить. Не выдавай меня, ладно? Пусть он сам тебе сюрприз сделает.

– Хорошо, не выдам. А ты сам – разве не хочешь в колледж?

– Да я лучше на ферме… Я там прибыль сумею получить, вот увидишь! За обучение Арона заплатить хватит.

Адам отхлебнул кофе.

– Это просто замечательно с твоей стороны, – сказал он. – Не знаю, стоит ли заводить этот разговор… Нет, наверное, стоит… Я вот про Арона попросил тебя рассказать. И ты так неуклюже его хвалил, что я подумал – может, ты не любишь его, может, он даже неприятен тебе?

– Да я его просто ненавидел! – выпалил Кэл. – Поэтому и задирал его по-всякому. Но это прошло, папа, правда прошло. Никакой вражды сейчас у меня к нему нет, честное слово, и не будет. Вообще ни к кому не будет, даже к матери… – Он прикусил язык, сам удивившись своей обмолвке и холодея от ужаса.

Адам молча смотрел прямо перед собой. Потом он провел ладонью по лбу и наконец негромко произнес:

– Выходит, тебе известно о матери. – Адам не спрашивал, а размышлял.

– M-м… Да, отец, известно.

– Все?

– Все.

Адам откинулся на спинку кресла.

– А Арон – он тоже знает?

– Да нет, что ты, папа! Конечно, не знает!

– Чего ты испугался?

– Не нужно ему про такие вещи знать.

– Почему?

– Не выдержит он этого, – упавшим голосом сказал Кэл. – Он слишком неиспорченный. – Он чуть было не добавил: «Как и ты, папа», – но вовремя спохватился.

Адам выглядел усталым и растерянным. Он покачал головой.

– Кэл, слушай меня внимательно… Какая есть гарантия, что Арон не узнает? Подумай хорошенько.

– Да он такие места за милю обходит, – ответил Кэл, – не то что я.

– А если ему кто-нибудь расскажет?

– Он просто не поверит, папа. Подумает, что на нее наговаривают, да еще побьет того, кто заикнется об этом.

– Сам-то ты бывал там?

– Да, папа. Я должен был все разузнать… Вот если бы Арон поступил в колледж, – горячо продолжал Кэл, – и совсем уехал из нашего города…

Адам кивнул:

– Может, это действительно неплохой выход. Но ему еще два года учиться.

– Он запросто за один год все сдаст! Он у нас головастый. Попробую подговорить его.

– А ты не головастее?

– Я в другом смысле головастый.

Адама всего распирало от гордости за сыновей. Казалось, он вот-вот сделается размером с комнату. Лицо у него стало суровым и торжественным, голубые глаза смотрели твердо и проницательно.

– Кэл! – позвал он.

– Да, папа?

– Я верю в тебя, сын, – произнес Адам.