Я осторожно сняла ленту все еще влажной водоросли со своего рукава и положила ее на промокашку. Заметив чернильницу, я снова взяла водоросль, обмакнула в чернила и нарисовала нечто на толстой промокательной бумаге, завершив свое творение грубым словцом. Результат я аккуратно посыпала песком и промокнула, прежде чем прислонить его к полке с отделениями для бумаг.

Слегка отступив, я полюбовалась эффектом и огляделась в поисках других развлечений, которые отвлекли бы меня от предстоящего прихода капитана Рэндолла.

Неплохо для личного кабинета капитана, подумалось мне, пока я рассматривала картины на стенах, серебряный письменный прибор и толстый ковер на полу. Ковер! Я вернулась на него, чтобы влага лучше впитывалась. По дороге в Форт-Уильям верхняя одежда отлично высохла, но нижние юбки были до сих пор насквозь мокрыми.

Я открыла маленький шкафчик за письменным столом и увидела запасной парик капитана Рэндолла, аккуратно закрепленный на одной из двух металлических распялок, а еще оправленное в серебро зеркало, разложенный перед ним набор щеток и черепаховый гребень. Я поставила распялку с париком на письменный стол, высыпала на него весь оставшийся для чернил песок и убрала парик на место.

Я сидела за письменным столом с гребнем в руке и изучала свое отражение в зеркале, когда вошел капитан. Он устремил на меня взгляд, охвативший в момент и мой неприглядный вид, и раскрытый шкафчик, и разрисованную промокашку.

Невозмутимо он придвинул стул и уселся наискосок от меня, лениво развалившись и сложив ногу на ногу. Плеть для верховой езды свисала с тонкой аристократической руки. Я следила глазами за тем, как медленно покачивается кончик плети, завязанный узлом.

– Идея имеет свои плюсы, – заметил он, проследив за моим взглядом. – Но я мог бы придумать что-нибудь поинтереснее, если дадите мне время собраться с мыслями.

– Уверена, что можете, – сказала я, отбросив со лба прядь волос, которая лезла в глаза. – Но закон не разрешает вам пороть женщин, так ведь?

– Разрешает при определенных обстоятельствах, – вежливо ответил он. – Ваш случай этим обстоятельствам не удовлетворяет – пока. Кроме того, это слишком публично. А мне хотелось бы сначала поближе познакомиться с вами с глазу на глаз.

И он потянулся к буфету за графином. Мы молча потягивали кларет, глядя друг на друга поверх бокалов.

– Я совсем забыл поздравить вас с замужеством, – неожиданно произнес он. – Простите мою неучтивость.

– Не стоит извиняться, – ответила я любезно. – Уверена, семья моего мужа будет вам признательна за оказанное мне гостеприимство.

– Я в этом сомневаюсь, – сказал он с обаятельной улыбкой. – К тому же я не собираюсь сообщать им, что вы здесь были.

– А почему вы думаете, что они об этом не знают? – спросила я, начиная ощущать внутри себя пустоту и страх, хотя и решила раньше держаться подчеркнуто вызывающе.

Я бросила быстрый взгляд на окно, но оно выходило не на ту сторону здания. Солнца не было видно, а свет казался желтым; возможно, чуть позже полудня? Сколько времени осталось, прежде чем Джейми найдет мою лошадь? И сколько времени ему понадобится, чтобы отыскать мои следы, ведущие к ручью, и, видимо, там потерять их? В бесследном исчезновении есть свои недостатки: если Рэндолл не сообщит Дугалу, где я нахожусь, шотландцам не удастся узнать, куда я пропала.

– Если бы они узнали, – заговорил капитан Рэндолл, приподняв изогнутую бровь, – они бы, несомненно, уже связались со мной. Принимая во внимание те имена, которыми Дугал Маккензи наградил меня в нашу последнюю встречу, очень сомневаюсь, что он счел бы меня подходящим компаньоном для своей родственницы. А клан Маккензи настолько ценит вас, что готов был принять вас в лоно семьи, нежели отдать в мои руки. Мне трудно представить, чтобы они оставили вас томиться здесь. – Он посмотрел на меня весьма неодобрительно – и на мое испорченное водой платье, и на нечесаные волосы, и вообще на весь мой непрезентабельный облик. – Черт меня побери, если я понимаю, зачем вы им нужны, – продолжал он. – И если вы столь ценны, то какого дьявола они позволяют вам бродить одной по лесам. Полагаю, что даже варвары лучше заботятся о своих женщинах, чем они. – В глазах у него внезапно вспыхнул огонек. – А может, вы решили попрощаться с ними? – спросил он и откинулся на стуле, по-видимому, заинтригованный новой гипотезой. – Брачная ночь оказалась более тяжким испытанием, чем вы предполагали? Признаюсь, я был просто сражен тем, что вы предпочли разделить ложе с одним из этих волосатых полуголых дикарей, нежели продолжить беседу со мной. Это говорит о преданности, мадам, и я должен поздравить вашего нанимателя, кем бы он ни был, с тем, что он так вас вдохновил. Но, – он еще сильнее откинулся на стуле, удерживая на колене бокал с кларетом, – боюсь, я по-прежнему вынужден настаивать на том, чтобы вы открыли мне имя вашего хозяина. Если вы и в самом деле порвали с Маккензи, то самая правдоподобная версия – это то, что вы французский агент. Вот только чей именно?

Он уставился на меня, как змея, которая надеется загипнотизировать птичку. К этому времени я выпила уже достаточно кларета, чтобы в какой-то мере заполнить холодную пустоту, и тоже откинулась на спинку стула.

– О, – заговорила я с подчеркнутой вежливостью, – так я тоже участвую в разговоре? Я подумала, что вам достаточно самого себя. Продолжайте, прошу вас.

Красивая линия губ сжалась, и складка у рта стала глубже, но он ничего не сказал. Отставив стакан с вином, он встал, снял парик, подошел к шкафчику и поместил парик на свободную распялку. На секунду он задержался, заметив темные песчинки на втором парике, но выражение его лица почти не изменилось.

Волосы у него были темные, густые и блестящие. Они доходили до плеч и были перевязаны сзади голубой шелковой ленточкой – эти волосы выглядели потрясающе знакомыми при всем несходстве прически. Он развязал ленточку, взял со стола гребень и расчесал волосы, слежавшиеся под париком, потом снова завязал их в хвостик. Я подняла и подала ему зеркало, чтобы он мог оценить результат стараний. Он взял у меня зеркало с подчеркнутой любезностью, водворил его на место и с легким стуком закрыл дверцу шкафа.

Не знаю, была ли эта нарочитая медлительность рассчитана на то, чтобы подействовать мне на нервы, – если так, то он вполне преуспел, – или он просто не мог решить, как ему вести себя дальше.

Напряжение чуть спало с появлением ординарца, принесшего поднос с чаем. Не говоря ни слова, Рэндолл налил и подал мне чашку. Мы отпили понемногу.

– Ничего не говорите, – нарушила я молчание. – Позвольте высказать догадку. Это, должно быть, новая форма давления, придуманная вами, – пытка мочевым пузырем? Вы накачиваете меня жидкостью в надежде, что я пообещаю сообщить вам нечто в обмен на пять минут наедине с ночным горшком?

Он был так поражен, что рассмеялся от души. Смех преобразил его лицо, и мне удалось наконец понять, почему так много надушенных конвертов, надписанных женской рукой, скопилось в левом нижнем ящике его письменного стола. Сбросив маску мрачного молчания, он не подавил смех, а продолжил смеяться. Закончив, посмотрел на меня с полуулыбкой.

– Кем бы вы ни были, мадам, с вами не соскучишься, – заметил он.

Он потянул за шнур колокольчика, висевшего у двери, и, когда появился ординарец, распорядился отконвоировать меня в нужное место.

– Не потеряйте ее по дороге, Томпсон, – прибавил он, отворяя передо мной дверь с насмешливым поклоном.

Я в изнеможении прислонилась изнутри к двери уборной. Свобода от его присутствия стала облегчением, но только кратким. Я хорошо представляла себе характер Рэндолла как по рассказам, так и на основании личного опыта. «Но черт меня дери, эти проблески черт Фрэнка из-под жестокой оболочки! Было ошибкой вынудить его рассмеяться», – подумала я.

Я уселась, не замечая вони и сосредоточившись на собственных проблемах. Бежать отсюда, похоже, не удастся. Бдительный Томпсон снаружи, к тому же кабинет Рэндолла окружен другими сооружениями форта. Укрепление обнесено только частоколом, но частокол этот высотой в десять футов, а двойные ворота охраняются.

Я подумала, не стоит ли сказаться больной, чтобы задержаться в этом убежище, но тотчас отбросила эту мысль – и не только из-за неприглядности того места, где я сейчас находилась. Неприглядная правда заключалась в том, что промедление не имело смысла без веских причин – а их не было. Никто не знает, что я здесь, и Рэндолл никого не собирается извещать. Я была в его власти до тех пор, пока ему не надоест играть со мной в кошки-мышки. Один раз я заставила его засмеяться. Садист с чувством юмора особенно опасен.

Лихорадочно перебирая в уме все, что имело отношение к Рэндоллу, я искала нечто, могущее оказаться полезным. И натолкнулась на одно застрявшее в памяти имя. Услышано оно было мельком и запомнилось случайно, но я надеялась, что оно мне пригодится. Ничтожно мелкая карта для игры, но другой у меня в запасе не нашлось. Я глубоко втянула в себя воздух, но тотчас поспешила вытолкнуть его назад и вышла из своего укрытия.

Вернувшись в кабинет, я положила сахар в чай и медленно размешала его. Теперь добавим сливки. Максимально затянув ритуал, я вынуждена была взглянуть наконец на Рэндолла. Он сидел в своей любимой позе, откинувшись на спинку стула, грациозно держа чашку на весу таким образом, чтобы смотреть на меня поверх нее.

– Ну? – заговорила я. – Вам незачем беспокоиться, что вы испортите мне аппетит, потому что у меня его и так нет. Как вы собираетесь поступить со мной?

Он улыбнулся и сделал осторожный глоток горячего чая, прежде чем ответить:

– Никак.

– В самом деле? – Я удивленно приподняла брови. – Изобретательность вам изменила?

– Не в этом дело, – сказал он с обычной любезностью, но при этом окинул меня взглядом, весьма далеким от любезного. – Нет, – продолжал он, уставившись на ту часть моего лифа, где платок оставлял открытой округлость груди. – Я охотно преподал бы вам урок хороших манер, но боюсь, что это удовольствие придется отложить на неопределенное время. Я отошлю вас в Эдинбург при следующей же отправке донесений. И я не могу послать вас туда со следами побоев, моему начальству это не понравилось бы.

– В Эдинбург?

Я не могла скрыть удивления.

– Да. Полагаю, вы слышали о Толбуте?

Я слышала. Одна из самых зловонных и мрачных тюрем этой эпохи, известная своей грязью, насилием, болезнями и мрачной темнотой. Большое количество заключенных умерло там до того, как предстать перед судом. Я с трудом сделала глоток, отправив обратно в желудок поднявшуюся оттуда горькую желчь, которая смешалась со сладким чаем.

А Рэндолл пил чай маленькими глоточками, вполне довольный собой.

– Вам там будет очень уютно. Мне кажется, вы предпочитаете окружать себя откровенным убожеством. И любите сырость.

Он многозначительно поглядел на мокрый подол моей нижней юбки, висящий из-под платья.

– После замка Леох вы там будете как дома.

Я сомневалась, что стряпня в Толбуте может сравниться с обедами у Колума. И вообще я не могла – никак не могла – позволить ему отправить меня в Эдинбург. Замурованная в Толбуте, я уже никогда не попаду в каменный круг.

Пришло время разыграть мою карту. Сейчас или никогда.

Я подняла свою чашку.

– Как вам угодно, – холодно произнесла я. – А как вы считаете, что сказал бы по этому поводу герцог Сандрингем?

Он опрокинул горячий чай на обтянутое замшей колено и разразился ругательствами, которые доставили мне большое удовольствие.

– Ай-ай-ай, – сочувственно протянула я.

Он замолчал, весь вспыхнув. Чашка лежала на полу, коричневая жидкость впитывалась в бледно-зеленый ковер, но Рэндолл не позвал ординарца. Сбоку на шее у него задергалась маленькая мышца.

Я уже нашла стопку накрахмаленных носовых платков в левом верхнем ящике письменного стола, рядом с украшенной эмалью табакеркой. Достала один и протянула ему.

– Надеюсь, пятна не останется, – выговорила я сладко.

– Нет, – сказал он, не обращая внимания на платок. – Нет, это невозможно.

– Почему же? – спросила я, изображая полное безразличие и в то же время размышляя, что именно невозможно.

– Мне бы сообщили. Кроме того, если вы работаете на Сандрингема, то какого дьявола вы вели себя так нелепо?

– Возможно, герцог проверяет вашу лояльность, – ляпнула я наобум, приготовившись в случае чего вскочить на ноги.

Он прижал к бокам стиснутые кулаки, брошенная на письменный стол плеть лежала в опасной близости.

– Это вы испытываете мою доверчивость. Или мою способность сдерживать гнев. То и другое невелико, уверяю вас, мадам!

Глаза его сузились, оценивая ситуацию, и я стремительно отреагировала. Он бросился на меня, но я отскочила в сторону, схватила чайник и запустила в него. Он уклонился, и чайник с грохотом ударился в дверь. Ординарец, дежуривший снаружи, просунул в дверь голову. Тяжело дыша, капитан нетерпеливым жестом поманил его в комнату.

– Хватай ее! – грубо приказал он и метнулся к столу.

Я начала глубоко дышать – чтобы успокоиться и заодно запастись воздухом на тот случай, если через мгновение дышать уже не получится.

Но вместо того чтобы ударить меня, он выдвинул правый нижний ящик стола, который я не успела обследовать, и вынул оттуда длинную тонкую веревку.

– Что же это за джентльмены, которые держат веревки в ящиках письменного стола? – с презрением спросила я.

– Предусмотрительные, мадам, – пробормотал он, связывая мне руки за спиной. – Идите, – скомандовал он ординарцу, указывая головой на дверь. – И не суйтесь сюда, что бы ни услышали.

Это прозвучало достаточно зловеще, и мое подозрение оправдалось, когда он еще раз полез в ящик стола.

В ножах есть что-то, лишающее вас присутствия духа. Мужчины, совершенно бесстрашные в рукопашной борьбе, отступают при виде обнаженного лезвия. Отступала и я, пока мои связанные руки не уперлись в стену. Сверкающее острие опустилось на ткань платья на груди.

– А теперь, – весело заговорил он, – вы расскажете мне все, что знаете о герцоге Сандрингеме.

Острие надавило сильнее, и на ткани появилось углубление.

– Рассказывайте подробно, моя дорогая. У меня времени много.

Послышался негромкий треск – ткань прорвалась. Я почувствовала холодный, как смерть, укол прямо напротив сердца. Рэндолл медленно нарисовал ножом полукруг над моей грудью. Домотканая материя разошлась вместе с белой тканью сорочки, и грудь оказалась на виду. У Рэндолла явно перехватило дыхание; он медленно выпустил воздух и поглядел мне прямо в глаза.

Я скользнула вбок, но места для маневра было, мягко говоря, маловато. Я остановилась спиной к письменному столу, ухватившись связанными руками за его край. Если он подойдет достаточно близко, я смогу опереться на руки и лягнуть его так, чтобы выбить нож из руки. Я не думала, что он намерен меня убивать; конечно же, нет, по крайней мере до тех пор, пока точно не узнает, что мне известно о его связях с Сандрингемом. И это соображение было для меня в какой-то мере утешительным.

Он улыбнулся все той же улыбкой, разительно напоминающей мне о Фрэнке: обаятельная улыбка, которая на моих глазах очаровывала студентов и смягчала каменную суровость ректора. Возможно, при других обстоятельствах я сочла бы этого человека харизматичным, но теперь… о нет!

Он бросился ко мне, втолкнул колено между моих бедер и сильно надавил на плечи обеими руками. Не в силах удержать равновесие, я тяжело повалилась на спину и закричала от боли в связанных руках, на которые налегла всем весом. Он встал у меня между ног, одной рукой задирая юбки, а другой схватив за обнаженную грудь. Он крутил и щипал ее, я неистово лягалась, но юбки мешали. Ухватив мою стопу, он пробежал второй рукой всю длину моей ноги, собирая влажные края юбок и подол сорочки, и закинул их куда-то на талию, а потом опустил руку к своим бриджам.

«Призрак дезертира Гарри», – пронеслось у меня в голове. Куда, во имя Господа, катится британская армия? Славные традиции, как говаривала моя тетушка Фанни.

Звать на помощь в самом сердце английского гарнизона было, по-видимому, бессмысленно, но я набрала воздуха в легкие и сделала попытку – просто из чувства протеста. Я ожидала в ответ пощечины или удара, чтобы заставить меня замолчать. Но ему это неожиданно пришлось по вкусу.

– Продолжайте кричать, радость моя, – пробормотал он, занятый своей ширинкой. – Мне будет даже приятнее.

Глядя ему прямо в глаза, я выпалила четко и бессмысленно:

– Прочь, ничтожество!

Прядь темных волос разметалась у него по лбу. Он так был похож на своего правнука в шестом колене, что я вдруг испытала чудовищный импульс раздвинуть ноги и покориться ему. Он снова грубо стиснул мне грудь – и импульс мгновенно исчез.

Я была зверски зла, оскорблена, унижена, возмущена, но, как ни странно, не испытывала страха. Я почувствовала странное шлепающее движение возле своей ноги и вдруг поняла, в чем дело. Он не мог, пока я не стану кричать – а возможно, и после этого.

– Ах, так вот оно что! – выкрикнула я и немедленно получила пощечину.

Я крепко стиснула губы и отвернулась, чтобы удержаться от других резких замечаний. Изнасилует он меня или нет, в любом случае я могу стать жертвой его необузданного нрава. Отвернувшись от Рэндолла, я уловила какое-то движение у окна.

– Я буду вам признателен, – произнес холодный, ровный голос, – если вы уберете руки от моей жены.

Рэндолл замер на месте, все еще держа мою грудь. Джейми стоял, пригнувшись, в оконном проеме; на левое предплечье опирался большой пистолет с медной рукояткой.

Рэндолл оставался неподвижным примерно секунду, словно не верил своим ушам. Он медленно повернул голову к окну, и его правая рука, скрытая от глаз Джейми, отпустила мою грудь и потянулась к ножу, который валялся на столе рядом со мной.

– Что вы сказали? – недоверчиво спросил он.

Едва нож оказался у него в руке, он повернул голову, чтобы посмотреть, кто говорит. Замер снова на мгновение, уставившись на Джейми, потом начал смеяться.

– Боже всемогущий, да ведь это молодой шотландский дикий кот! Я считал, что разделался с вами раз и навсегда! Значит, спина зажила? И это, значит, ваша жена? Весьма аппетитная маленькая плутовка, похожа на вашу сестру.

Рука Рэндолла с ножом, все еще скрытая от Джейми, изогнулась, и оружие оказалось у моего горла. Я видела Джейми через плечо Рэндолла: он весь напрягся в оконном проеме, словно кот, готовый к прыжку. Дуло пистолета не двигалось, лицо не изменило выражения. Какие эмоции он испытывает, можно было понять лишь по тому, насколько потемнел рубец у него на горле: воротник рубашки был расстегнут, и маленький шрам буквально горел.

Рэндолл небрежно повернулся так, чтобы нож, приставленный к горлу, стал виден Джейми, к которому Рэндолл стоял теперь вполоборота.

– Может, вы сделаете одолжение и бросите ваш пистолет вот сюда – если вам еще не надоела женатая жизнь. Конечно, если вы предпочитаете остаться вдовцом…

Они впились глазами друг в друга, и долгую минуту оба оставались неподвижными. Наконец Джейми стряхнул с себя оцепенение. Он глубоко вздохнул, как бы смиряясь с неизбежностью, и бросил пистолет на пол. Он со звоном упал и остановился почти у ног Рэндолла.

Рэндолл нагнулся и молниеносным движением схватил пистолет. Как только он отвел нож от моего горла, я попыталась сесть, но он толкнул меня в грудь, заставив снова лечь. Он удерживал меня одной рукой, а другой держал Джейми на мушке. Отброшенный нож, видимо, лежал на полу у моих ног. Если бы у меня были цепкие пальцы ног… Кинжал у меня в кармане так же недоступен, как если бы он находился на Марсе.

Улыбка не покидала лица Рэндолла с момента появления Джейми. Теперь она стала шире, обнажив острые, как у собаки, зубы.

– Так-то лучше.

Рука, давившая мне на грудь, опустилась к топорщащейся ширинке.

– Я был занят, когда вы появились, мой друг. Вы извините меня, если я продолжу дело, от которого отвлекся ради вас.

Лицо Джейми побагровело, но он стоял неподвижно под дулом пистолета. Едва Рэндолл кончил свои приготовления, как Джейми бросился прямо на дуло. Я попыталась крикнуть, остановить его, но горло пересохло от ужаса.

Костяшки Рэндолла побелели, когда он нажал на курок.

Боек щелкнул вхолостую, а кулак Джейми угодил Рэндоллу прямо в живот. Глухой хруст – это другой кулак впечатался офицеру в нос, и мне на платье брызнула кровь. Глаза Рэндолла закатились, и он рухнул как подкошенный.

Джейми был уже за моей спиной, перерезая веревки на запястьях.

– Ты решил ворваться сюда с незаряженным пистолетом? – истерически проскрипела я.

– Если бы он был заряжен, я бы его пристрелил! – прошипел Джейми.

Из коридора послышались шаги. Веревка упала, и Джейми потащил меня к окну. До земли было футов восемь, но шаги звучали уже у самой двери. Мы прыгнули вместе.

Меня крепко ударило о землю, я забарахталась в своих юбках. Джейми рывком поставил меня на ноги и прижал к стене дома. Шаги послышались за углом; потом показались шестеро солдат, но они не посмотрели в нашу сторону. Как только они удалились на безопасное расстояние, Джейми взял меня за руку и повел к другому углу. Мы крались бочком вдоль стены и ненадолго остановились на углу. Я увидела, где мы находимся. Футах в двадцати от нас приставная лестница вела на стену, окружающую форт, точнее – на узкую галерею, которая бежала вдоль этой стены со стороны двора. Джейми кивком указал на лестницу: это была наша цель.

Он приблизил свою голову к моей и прошептал:

– Как только услышишь взрыв, беги изо всех сил и взбирайся по лестнице. Я за тобой.

Я кивнула. Сердце билось, точно молот. Опустив глаза, я увидела, что грудь моя по-прежнему обнажена, но теперь не время заниматься туалетом; я подобрала юбки и приготовилась бежать.

Могучий грохот послышался из-за дома – словно выстрел из мортиры. Джейми подтолкнул меня, и я бросилась вперед со всей доступной мне скоростью. Вскочила на лестницу и взобралась по ней; почувствовала, как треснула ступенька внизу, а лестница затряслась под тяжестью веса Джейми.

Поднявшись на самый верх, я увидела форт с высоты. Черный дым клубами поднимался над маленьким домом у противоположной части стены, и солдаты бежали туда со всех сторон.

Джейми неожиданно возник рядом со мной.

– Туда, – только и произнес он.

Пригнувшись, он побежал по галерее, я за ним. Мы остановились возле флагштока, укрепленного на стене. Флаг тяжело колыхался над нами. Джейми перегнулся через стену, высматривая что-то.

Я снова посмотрела на двор форта. Солдаты окружили маленький дом толпой и что-то кричали. Чуть в стороне я заметила небольшую деревянную платформу, помост фута в три или четыре высотой; на помост вели ступеньки. В центре возвышался крепкий деревянный столб с поперечной перекладиной, с обоих концов которой свисали веревочные петли.

Джейми свистнул. Глянув через стену, я увидела Руперта верхом на коне, он держал лошадь Джейми по уздцы. Руперт оглянулся на свист и подъехал к стене прямо под нами.

Джейми обрезал фал у верхушки флагштока. Тяжелое красно-голубое полотнище поникло и сползло вниз, со свистящим шорохом свернувшись возле меня. Привязав конец веревки к одной из стоек, Джейми сбросил остальную часть вниз.

– Иди сюда! – позвал он. – Крепко держи веревку обеими руками, а ногами переступай по стене. Давай!

Я повиновалась. Тонкий шнур скользил и обжигал ладони. Я ступила на землю рядом с лошадьми и поспешила сесть на лошадь. Минутой позже Джейми вскочил в седло позади меня, и мы поскакали галопом.

Мы сбросили скорость примерно в двух милях от лагеря, когда стало ясно, что нас никто не преследует. После короткого совещания Дугал решил, что лучше всего нам направиться к границе владений Макинтошей, это ближайшая безопасная территория.

– До Дунсбери можно добраться к ночи, а там уже безопасно. Нас начнут разыскивать завтра, но мы успеем пересечь границу до того, как к ним дойдут слухи.

День клонился к закату; мы двинулись крупной рысью, наша лошадь с двойной ношей немного отставала от других. Что до моей лошади, она все еще блаженно щипала травку в рощице, дожидаясь кого-то, кто отведет ее домой, если ему повезет ее найти.

– Как ты меня нашел? – спросила я.

Наступила реакция – меня трясло. Чтобы унять дрожь, я обхватила себя за локти. Одежда моя высохла до конца, но я ощущала пробиравший до костей холод.

– Я подумал, что оставлять тебя одну и вправду плохая идея, и послал к тебе человека. Он не видел, как ты ушла, но у брода заметил английских солдат и тебя с ними.

Голос Джейми звучал холодно. Но я, разумеется, не могла упрекнуть его за это. Зубы у меня начали стучать.

– У-удивительно, ч-что ты не посчитал меня английской шпионкой и не б-бросил меня там.

– Дугал так и хотел поступить. Но человек, который видел тебя с солдатами, сказал, что ты оказывала сопротивление. Я должен был поехать и выяснить, в чем дело.

Он посмотрел на меня сверху вниз, но выражение его лица не изменилось.

– Твое счастье, что я увидел, что происходило в той комнате. По крайней мере, Дугалу придется признать, что ты не заодно с англичанами.

– Дугалу, вот как? А ты? Что думаешь ты?

Он ничего не сказал, только хмыкнул. Сжалившись надо мной, он наконец сдернул с себя плед и набросил его мне на плечи, но не обнял и вообще старался не прикасаться ко мне чаще, чем требовала необходимость. Он ехал молча, управляясь с поводьями сердитыми рывками, без обычной мягкой грации.

Измученная и выбитая из колеи, я больше не в силах была справляться с его мрачностью.

– Ну хорошо, в чем, собственно, дело? Что случилось? – нетерпеливо спросила я. – Перестань дуться, бога ради!

Я проговорила это резче, чем намеревалась, и почувствовала, что Джейми напрягся еще больше. Внезапно он повернул в сторону и остановил лошадь на обочине. Прежде чем я сообразила, что происходит, он спешился и стащил меня на землю за собой. Я приземлилась неуклюже и едва не упала.

Дугал и остальные придержали коней, заметив, что мы остановились. Джейми коротким, резким жестом показал им, чтобы они продолжали путь. Дугал махнул в ответ и крикнул:

– Не задерживайтесь надолго!

Джейми подождал, пока они отъедут достаточно, чтобы не слышать нас, потом одним махом развернул меня лицом к себе. Он пылал негодованием. Надо сказать, что и мое возмущение нарастало: какое право он имеет обращаться со мной подобным образом?

– Дуться? – почти закричал он. – Это называется дуться? Я призываю на помощь все свое самообладание, чтобы не начать трясти тебя до тех пор, пока у тебя не застучат зубы, а ты просишь, чтобы я перестал дуться?

– Да что с тобой такое, ради всего святого? – спросила я негодующе и попыталась вырваться, но его пальцы впились мне в предплечья, словно зубья капкана.

– Что со мной? Я скажу тебе, что со мной! – процедил он сквозь стиснутые зубы. – Я снова и снова пытаюсь доказать, что ты не английская шпионка. Я устал следить за тобой каждую минуту в страхе, как бы ты не совершила очередную глупость. И я очень устал от людей, желающих заставить меня смотреть, как тебя насилуют! Мне это не доставляет удовольствия!

– А ты полагаешь, что мне это доставляет удовольствие? – закричала я. – Ты считаешь, что это моя вина?

При этих словах он тряхнул меня, но легонько.

– Это твоя вина. Если бы ты сегодня утром осталась там, где я велел, ничего плохого не случилось бы! Но куда там, ты не желаешь меня слушаться, я всего-навсего твой муж, зачем со мной считаться! Ты вбила себе в голову, что можешь вести себя как тебе заблагорассудится, и я нахожу тебя лежащей на спине с задранными юбками, а худший в этой стране мерзавец собирается изнасиловать тебя у меня на глазах!

Его шотландский акцент, обычно довольно слабый, делался с каждой секундой заметнее, и это говорило о том, что он выведен из себя, – если этому нужны были дополнительные доказательства.

Мы стояли нос к носу, крича друг другу в лицо. Джейми весь покраснел от гнева, да и у меня кровь прилила к лицу.

– Нет, это твоя вина, потому что ты не уважаешь меня и все время подозреваешь! Я сказала тебе правду о том, кто я такая! И говорила тебе, что нет никакой опасности, если я поеду с тобой, но ты не пожелал ко мне прислушаться. Разумеется! Ведь я всего лишь женщина, зачем же обращать внимание на мои слова! Женщины должны делать, что им велено, выполнять команды, сидеть тихонько со сложенными руками и ждать, пока мужчины вернутся и скажут им, что делать.

Он снова тряхнул меня, не в силах совладать с собой.

– Если бы ты вела себя именно так, нам не пришлось бы удирать от целой сотни красных мундиров, следующих за нами по пятам! Господи, женщина, я не знаю, следует ли мне придушить тебя или бросить на землю и выколотить всю дурь, но, клянусь богом, что-то мне нужно с тобой сделать!

Тут я попыталась дать ему коленкой по яйцам, но он толкнул свое колено мне между бедер, предупредив любые попытки агрессии.

– Только попробуй, и я дам тебе такого тумака, что в ушах зазвенит!

– Ты скотина и дурак! – задыхаясь, выговорила я, стараясь вырвать свои руки. – Ты что, думаешь, я ушла и попала к ним в плен нарочно?

– Ты сделала это нарочно, хотела отплатить мне за то, что произошло на поляне!

Я застыла с открытым ртом.

– На поляне? С английскими дезертирами?

– Да! Ты считаешь, что я должен был защитить тебя тогда, и ты права. Но я не смог этого сделать, тебе пришлось делать все самой, а теперь ты решила заставить меня заплатить за это и добровольно бросилась в руки человеку, который пролил мою кровь, ты, моя жена!

– Твоя жена! Твоя жена! Тебе нет до меня никакого дела! Я просто твоя собственность и значу что-то для тебя лишь постольку, поскольку принадлежу тебе, а ты не можешь перенести, что кто-нибудь посягает на твою собственность!

– Ты и в самом деле принадлежишь мне! – проревел он, вонзая пальцы мне в плечи, точно гвозди. – И ты моя жена, нравится тебе это или нет!

– Не нравится! Совсем не нравится! Это ничего не значит? Я согреваю твою постель, а тебе нет дела до того, о чем я думаю и что чувствую! Жена для тебя – просто дырка, в которую ты суешь свой член, когда тебе вздумается!

От этих слов он побелел как мел и принялся трясти меня всерьез. Голова моя сильно дернулась, зубы клацнули, и я больно прикусила язык.

– Отпусти меня! – крикнула я. – Отпусти, ты… – И тут я употребила выражение дезертира Гарри: – Ты, похотливый ублюдок!

Он отпустил и отступил на шаг; глаза у него сверкали.

– Шлюха с гнилым языком! Не смей со мной так разговаривать!

– Я буду разговаривать, как хочу! Не тебе мной командовать!

– Ясное дело, не мне! Ты ведешь себя как тебе вздумается, плевать ты хотела, что от этого страдают другие, упертая эгоистка!

– Это все твоя проклятая гордость! – крикнула я. – Я спасла нас обоих от дезертиров тогда на поляне, и ты не можешь этого пережить. Что, неправда? Ты там стоял как столб! Если бы у меня не оказалось кинжала, быть нам обоим мертвецами.

Пока я не произнесла это вслух, мне и в голову не приходило, что я злюсь на него, потому что он не защитил меня от дезертиров. В более уравновешенном состоянии я вряд ли бы так подумала. Я сказала бы, что это не его вина. Сказала бы, что, к счастью, у меня был кинжал. Но теперь я осознала что – справедливо это или нет, разумно или не очень, – защитить меня было его обязанностью, и он с ней не справился. Возможно, и он испытывал то же самое.

Он стоял и смотрел на меня, переполняемый эмоциями. Когда он заговорил, голос у него был негромкий и дрожащий от волнения.

– Ты видела столб во дворе форта?

Я молча кивнула.

– Меня привязали к этому столбу, привязали, как животное, и хлестали плетью до крови. До самой смерти я буду носить на себе эти рубцы. Если бы сегодня днем удача не улыбнулась мне, такая порка – самое меньшее, что меня ожидало бы. Скорее всего, меня сначала отхлестали бы, а потом повесили.

Он с трудом сглотнул и продолжал:

– Я это знал и ни секунды не раздумывал, перед тем как отправиться туда за тобой, хоть мне и приходило в голову, что Дугал может быть прав. Ты знаешь, как я заполучил оружие?

Я покачала головой; гнев мой постепенно мерк.

– Я убил часового у стены. Он успел выстрелить в меня – вот почему пистолет оказался незаряженным, – но промахнулся, и я убил его кинжалом и оставил кинжал у него в груди, когда услышал твой крик. Я убил бы еще дюжину, чтобы спасти тебя, Клэр. – Голос у него дрогнул. – Когда ты закричала, я кинулся к тебе с незаряженным пистолетом и собственными руками в качестве оружия.

Джейми говорил теперь немного спокойнее, но в глазах по-прежнему горели боль и гнев.

Я молчала. Расшатанная ужасом встречи с капитаном Рэндоллом, я даже не думала о том, какая отчаянная смелость понадобилась Джейми, чтобы прийти за мной в форт.

Он отвернулся, опустив плечи.

– Ты права, – проговорил он тихо. – Да, ты совершенно права.

Гнев исчез, он говорил таким тоном, какого я у него никогда не слышала, даже в моменты физической боли.

– Моя гордость ранена. А гордость – это почти единственное, что у меня есть.

Он протянул руки и уперся локтями в покрытый грубой корой ствол сосны, а потом опустошенно уронил голову на предплечья. Голос звучал так тихо, что я едва разбирала слова:

– Ты выворачиваешь меня наизнанку, Клэр.

Нечто похожее случилось и со мной. Я подошла к нему. Он не двинулся, даже когда я обвила его талию руками и прижалась щекой к сгорбленной спине. Рубашка насквозь промокла от пота, вызванного эмоциями; он дрожал.

– Прости меня, – сказала я. – Пожалуйста.

Он повернулся ко мне и крепко обнял. Я почувствовала, как дрожь мало-помалу утихает.

– Я прощаю, милая, – пробормотал он через некоторое время, прижавшись губами к моим волосам.

Отстранившись, он поглядел на меня сверху вниз, печально и несколько официально.

– Мне жаль, – сказал он. – Я прошу прощения за свои слова. Мне было тяжко, и я сказал много лишнего.

Мне уже казалось, что и прощать-то нечего, но я кивнула и сжала его руки.

– Прощаю.

В спокойном молчании мы сели на лошадь. Дорога здесь шла прямо, и вдали можно было разглядеть небольшое облачко пыли, поднятое Дугалом и его людьми.

Джейми снова оказался позади меня; он придерживал меня одной рукой, и я чувствовала себя в безопасности. Но между нами все еще смутно ощущались боль и скованность. Мы простили друг друга, но сказанные слова еще неприятно теснились в мыслях.