Апартаменты Анджелы Воррен выходили на Риджентс-парк. В открытое окно струились сладковатые запахи. Можно было подумать, что ты в деревне, если бы не беспрерывный и надоедливый уличный шум.

Пуаро стоял спиной к окну, когда услыхал скрип двери. Вошла Анджела Воррен. Он видел ее не впервые. Он уже воспользовался удобным случаем – конференцией Королевского географического общества – и пошел ее послушать. Конференция была, по его мнению, интересной, хотя несколько суховатой для широкой публики. Мисс Воррен говорила прекрасно, без запинки, не повторяясь. Чистый, мелодичный голос. Никакого подстраивания под вкусы публики, ждущей сенсаций и романтики. В ее докладе очень мало отступлений – четкое изложение фактов, надлежащим образом проиллюстрированных отличными диапозитивами. Интересные выводы, высокий научный уровень.

Пуаро она понравилась. «Вот, – сказал он себе тогда, – организованный разум». Теперь, разглядывая ее вблизи, отдавал себе отчет в том, что Анджела Воррен могла бы быть очень красивой женщиной. У нее правильные, хотя немного суровые черты лица, прекрасные черные брови, умные карие глаза, нежная, белая кожа, прямые плечи и немного мальчишеская походка.

Можно с уверенностью сказать: ничто в ее внешности не вызывало сходства с поросенком, который с плачем куда-то бежал... Но правую ее щеку пересекал страшный шрам; глаз слегка перекосился, уголок его был оттянут книзу. Никто не мог бы и заподозрить, что глаз этот ничего не видит. Эркюлю Пуаро показалось, что Анджела Воррен сжилась с этим изъяном и теперь не обращает на него внимания. Ему пришло на ум, что из пяти человек, которые пробудили его интерес, она, возможно, вступила в жизнь с минимальными преимуществами, но сумела добиться успеха и счастья.

У Эльзы поначалу было все – молодость, красота, богатство, – и она преуспела меньше всех. Она напоминала цветок, прихваченный морозом, который увял, не успев распуститься. Сесилия Вильямс не обладала особыми достоинствами и не могла похвастать какими-то достижениями. Но, по мнению Пуаро, она не падала духом и не жаловалась на невзгоды. Ее вполне удовлетворяла жизнь, и она по-прежнему интересовалась событиями и людьми. Строгое викторианское воспитание служило ей верной опорой, поддерживая умственные и моральные силы. Она была убеждена, что выполняет свой долг на той стезе, которая указана ей свыше, и потому-то ее никогда не одолевали чувства зависти и недовольства. Она жила воспоминаниями и маленькими радостями, которые могла иногда себе позволить благодаря строгой экономии. Все это помогало ей сохранить физическое здоровье и интерес к жизни.

Что касается Анджелы Воррен, то хотя она и была с детства обезображена и, по-видимому, должна была страдать от этого, Пуаро в ней увидел человека сильного духом и закаленного борьбой с обстоятельствами и самим собой. Некогда озорная школьница превратилась в волевую, умную, целеустремленную, энергичную женщину. Она явно преуспевала и наслаждалась своими научными успехами.

Впрочем, она не относилась к типу женщин, которому Пуаро отдавал предпочтение. Ему нравились женщины более яркие и менее суровые.

На этот раз ему легко удалось подойти к цели своего визита. Не было надобности ни в каких хитростях: он просто сказал Анджеле Воррен о своей встрече с Карлой Лемаршан. Суровость сошла с лица Анджелы, и оно выражало теперь только уважение и одобрение.

– Маленькая Карла здесь? О, как я хотела бы ее видеть!

– Вы потеряли с ней связь?

– Почти совсем. Я была подростком, когда она уехала в Канаду, и я сказала себе, что не пройдет года или двух, как она нас забудет. В последние годы мы лишь изредка обменивались подарками к Рождеству... Это была единственная связь между нами. Мне казалось, что она полностью ассимилировалась в Канаде и что будущее ее там. И я считала, что, наверное, оно и к лучшему, принимая во внимание известные обстоятельства.

– Конечно, так можно было предполагать. Смена имени, смена обстановки, новая жизнь. Но, видите, не всегда все легко удается. – И Пуаро рассказал о помолвке Карлы, о ее открытии, сделанном в зрелом возрасте, и мотивах ее приезда в Англию.

Анджела выслушала его спокойно. Когда Пуаро закончил, так же спокойно сказала:

– Браво, Карла!

Пуаро удивленно вздрогнул. Впервые он встречал подобную реакцию.

– Вы одобряете ее действия, мадемуазель Воррен?

– Конечно. И желаю ей удачи. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь ей. Я чувствую себя виноватой, что сама не отважилась сделать это.

– Следовательно, вы считаете, что есть возможность доказать невиновность ее матери?

Анджела Воррен сказала твердо:

– Разумеется. Кэролайн не убивала мужа. Я всегда это знала.

Эркюль Пуаро проворчал:

– Вы меня в самом деле поражаете, мадемуазель. Все другие, с кем я беседовал...

Анджела неожиданно прервала его:

– Вы не должны никого слушать. Понятно, косвенные доказательства весьма убедительны. Мое же личное убеждение основано на знании – я хорошо знала свою сестру и уверена – Кэролайн не могла никого убить.

– Может ли кто-либо говорить с уверенностью о другом человеке?

– Наверное, нет... В большинстве случаев. Я согласна, что чужая душа – потемки. Однако в случае с Кэролайн есть особые мотивы, в которых я могу разобраться лучше, чем кто-либо иной. – Она коснулась рукой шрама. – Вы видите... Вы, наверное, слыхали об этом?

Пуаро кивнул головой.

– Это сделала Кэролайн. Поэтому я уверена, я знаю, что Кэролайн не убивала.

– Это не очень-то убедительный аргумент для большинства.

– Наоборот. Кажется, это даже было использовано против Кэролайн. Как доказательство, что у нее жестокий, необузданный характер. Исходя из того, что она причинила мне зло, когда я была ребенком, эти доморощенные «психологи» пришли к выводу, что она также способна отравить неверного мужа.

Пуаро сказал:

– Я, во всяком случае, вижу здесь разницу. Внезапный приступ неудержимого гнева совсем не доказательство того, что этот человек выкрадет яд, чтобы потом использовать его в своих целях.

Анджела Воррен отрицательно махнула рукой:

– Я не то хотела сказать. Представим себе, что вы человек весьма любезный и добрый, но в то же время склонный к сильным проявлениям ревности. И еще представим, что в такие моменты жизни, когда труднее всего себя контролировать, вы были на грани безумия – такого сильного, которое могло привести к убийству. Подумайте об ужасном потрясении, об угрызениях совести, которые вас охватят. А если к тому же быть такой впечатлительной особой, какой была Кэролайн, то угрызения совести не покинут вас никогда. Ее, по сути, они никогда и не оставляли. Я не думаю, что в то время я понимала все это, но теперь – да, понимаю. Кэролайн всегда и неотступно преследовала мысль, что она меня изуродовала. Эта мысль мучила ее, влияла на все поступки, и именно этим объясняется ее поведение по отношению ко мне. Половина ее ссор с Эмиасом была из-за меня. Я ее ревновала и зло шутила над ним. Однажды я ему накапала валерьянки в пиво. В другой раз подсунула ежа в постель. Но Кэролайн всегда брала меня под защиту.

Мисс Воррен остановилась, потом продолжала:

– Конечно, это было очень плохо. Я стала чрезвычайно избалованной. Но не будем отклоняться от темы. Мы говорили о впечатлении, которое произвел на Кэролайн ее поступок. Результатом этого злого поступка было то, что у нее появилась на всю жизнь ненависть к любому акту насилия. Она строго следила за собой, все время боясь, чтобы подобное не повторилось. У нее были свои методы защиты. Один из них – экстравагантная речь. Ей казалось (и психологически, наверное, она полностью права), что резкие высказывания не дадут возобладать резкости в поступках. По опыту она убедилась, что этот метод вполне подходит. Поэтому можно было услыхать, как, например, Кэролайн говорила: «Мне бы хотелось разрезать такого-то на куски и варить его в масле». Случалось, она говорила мне или Эмиасу: «Если ты будешь и дальше действовать мне на нервы, я убью тебя». Они часто ссорились с Эмиасом, у них постоянно возникали нелепейшие, самые абсурдные и ужасные споры.

Эркюль Пуаро согласился:

– Да и свидетели во время процесса говорили, что жили они как собака с кошкой.

– Вот в этом-то и состоит самая обманчивая сторона всех показаний. Конечно, Эмиас и Кэролайн ссорились, говорили друг другу оскорбительные и жестокие вещи, однако никто не попытался понять, что им нравилось ссориться. Именно так. Это был стиль их жизни. Оба обожали драмы, эмоциональные сцены. Большинство людей их избегает, жаждет покоя, но Эмиас был художник, ему нравилось кричать, угрожать и вообще быть грубым и злым. Эмиас принадлежал к той категории людей, которые, не находя запонку, с криком переворачивают весь дом. Возможно, это звучит удивительно, я понимаю, но непрерывные раздоры и примирения были для них своего рода развлечением. Если бы меня не заставили уехать и позволили дать показания, я рассказала бы все это. Хотя не думаю, чтобы кто-то поверил мне. К тому же в то время это не было настолько ясно для меня, как теперь! Мне это было известно, но я еще недостаточно все осознала и не готова была высказать. – Она посмотрела Пуаро прямо в глаза. – Вы понимаете, что я хочу сказать?

В знак согласия Пуаро кивнул головой:

– Понимаю и верю, что все это вы говорили мне чистосердечно. Но позвольте спросить вас, мадемуазель Воррен: какими были в те дни ваши личные чувства?

Анджела Воррен вздохнула.

– Главным образом – растерянность и бессилие. Это казалось фантастическим кошмаром. Кэролайн арестовали тремя днями позже, как мне кажется. Я еще вспоминаю свой гнев, свою немую злость и свою детскую веру в то, что все это только дурная ошибка, все, мол, наладится. Кэролайн страшно беспокоилась обо мне. Она всячески ограждала меня от этой истории. По ее требованию мисс Вильямс почти сразу же отвезла меня к какой-то родне. Полиция не возражала. А потом, когда выяснилось, что надобности в моих показаниях нет, меня отправили за границу. Я не хотела ехать, но мне объяснили, что она очень беспокоится за меня и что это необходимо. – Анджела остановилась, потом прибавила: – Я поехала в Мюнхен и была там, когда... когда огласили приговор. Мне даже не удалось увидеться с Кэролайн – она ни за что не хотела. Мне кажется, это единственный случай, когда она не поняла меня.

– Вы не должны так говорить, мадемуазель Воррен. Визит в тюрьму может произвести ужасное впечатление на молодую и чувствительную девушку.

– Возможно... – Анджела Воррен встала. – После оглашения приговора сестра написала мне письмо. Я никогда никому его не показывала. Но считаю – сейчас стоит его показать. Возможно, оно поможет вам понять, каким человеком была Кэролайн. Если хотите, можете его взять, чтобы показать Карле.

Она подошла к двери, затем, резко обернувшись, сказала:

– Идемте со мной. В моей комнате есть портрет Кэролайн.

С точки зрения искусства, портрет Кэролайн был посредственным. Но Пуаро рассматривал его с большим интересом, отыскивая то, что его интересовало.

Продолговатое лицо, мягкая линия подбородка и щек, нежность и некоторая стыдливость. Чувство неуверенности в себе, скрытая, внутренняя красота. В ней не было твердости и жизнеспособности Карлы – энергию Карла унаследовала, безусловно, от отца. Женщина на портрете явно была с комплексами. Все же, глядя на портрет, Эркюль Пуаро понял, почему человеку с большим воображением, каким был Квентин Фогг, невозможно забыть ее.

Анджела Воррен появилась с письмом в руке:

– А теперь почитайте, что она пишет.

Пуаро с волнением развернул бумагу и прочитал написанное Кэролайн шестнадцать лет назад:

«Дорогая моя маленькая Анджела!

Ты услышишь плохие вести и загрустишь, но я хочу, чтобы ты знала – все обойдется наилучшим образом. Я перед тобой никогда не кривила душой и не покривлю теперь, когда скажу, что сейчас чувствую полное удовлетворение и покой, каких никогда не знала. Все хорошо, моя дорогая, все хорошо. Не оглядывайся назад и не переживай за меня. Иди вперед по жизни и старайся все успеть. Тебя ждет успех, я это знаю. Все очень, очень хорошо, моя дорогая. А я пойду к Эмиасу. Я нисколько не сомневаюсь – мы будем вместе. Я все равно не смогла бы жить без него.

Сделай для меня одно-единственное – будь счастлива. О себе я уже сказала: я счастлива. Надо оплачивать свои долги. Это прекрасно – чувствовать себя умиротворенной.

Пуаро два раза прочел письмо. Потом возвратил его и сказал:

– Очень хорошее письмо, мадемуазель... Прекрасное.

– Кэролайн, – сказала Анджела Воррен, – была прекрасным человеком.

– Да, незаурядным... По вашему мнению, это письмо свидетельствует о том, что она не виновна?

– Само собой разумеется.

– Но она же не говорит об этом прямо.

– Потому что моя сестра прекрасно знает: я никогда и не подумала бы, что она виновна.

– Возможно, возможно... Но вероятна и другая трактовка... Что она виновна и только оплачивает свой долг. И находит покой.

Это соответствовало, думал он, ее поведению на процессе. В тот миг Пуаро пережил сильнейшие сомнения относительно пути, которым пошел. До сих пор все свидетельствовало о виновности Кэролайн Крейл, теперь же и ее собственные слова оборачивались показанием против нее. Однако, с другой стороны, непоколебимая уверенность Анджелы Воррен... Анджела знала ее достаточно хорошо, но, несомненно, ее уверенность могла быть просто фанатичной верой подростка, готового защищать до последней капли крови любимую сестру.

Словно читая его мысли, Анджела Воррен сказала:

– Нет, мосье Пуаро. Я знаю, что она не виновна.

На что Пуаро ответил с воодушевлением:

– Извините, я совсем не собираюсь поколебать вашу веру. Но будем объективны: вы говорите, что ваша сестра не виновна. Прекрасно! Тогда что же произошло на самом деле?

Анджела задумчиво покачала головой.

– Это трудно сказать, конечно. Я думаю, что, как и говорила Кэролайн, Эмиас покончил самоубийством.

– Но вы знаете его характер, разве это возможно?

– Да, маловероятно.

– Но вы не говорите, как в первом случае, что это невозможно.

– Нет, потому что, как я уже говорила, большинство людей иногда совершают поступки, которые для них совсем не характерны.

– Вы хорошо знали мужа своей сестры?

– Да, но не настолько хорошо, как знала его Кэролайн. Мне кажется совершенно фантастическим, чтобы Эмиас покончил с собой, хотя, думаю, он мог это сделать.

– У вас нет какого-нибудь иного объяснения?

Анджела восприняла это замечание спокойно, хотя оно и вызвало у нее интерес.

– О, я понимаю, что вы хотите сказать... Я никогда серьезно не задумывалась над этой возможностью. Вы хотите сказать, что его убил кто-то другой? Что это было преднамеренное, хладнокровное убийство?

– Ведь это могло произойти?

– Да, могло... Но это кажется совсем невероятным.

– Менее вероятным, чем самоубийство?

– Трудно сказать... На первый взгляд, кажется, нет оснований кого-то заподозрить. По крайней мере теперь, вглядываясь назад, я их не вижу.

– Все же рассмотрим и эту возможность. На кого из заинтересованных в этом лиц могло бы, по-вашему, пасть подозрение?

– Дайте подумать... Ну, я его не убивала. И та девица – Эльза, видимо, тоже нет. Она чуть с ума не сошла от отчаяния, когда он умер. Кто еще? Мередит Блейк всегда был слишком предан Кэролайн, словно котенок. Это каким-то образом могло бы послужить мотивом. Если бы действие происходило в романе, Мередит, возможно, хотел бы устранить Эмиаса со своего пути, дабы потом жениться на Кэролайн. Но он мог добиться того же, просто не мешая женитьбе Эмиаса на Эльзе и утешив в определенный момент Кэролайн... И кроме того... Я не могу себе представить Мередита убийцей. Слишком он мягок и осторожен. Кто еще?

Пуаро подсказал:

– Мисс Вильямс, Филипп Блейк...

Серьезное выражение лица Анджелы Воррен на миг смягчилось. На лице появилась улыбка.

– Мисс Вильямс... Трудно поверить, что твоя собственная гувернантка могла бы совершить убийство. Она была всегда настолько невозмутима, исполнена чувства справедливости... Да, она ненавидела Эмиаса, как и всех мужчин. И была предана Кэролайн, готова ради нее на все. Но достаточно ли этого, чтобы убить? Конечно, нет!

– Разумеется, совсем недостаточно.

Анджела продолжала:

– Филипп Блейк? – и, какое-то время помолчав, сказала спокойно: – Если говорить о вероятности, то, думаю, он – личность, наиболее подходящая для совершения преступления.

Пуаро заметил:

– Интересно, мадемуазель Воррен. Могу ли я спросить, что вас побуждает так думать?

– Ничего определенного. Но из того, что мне припоминается о нем, можно сказать, что это человек с довольно ограниченным воображением.

– А ограниченное воображение ведет к убийству?

– Оно может подтолкнуть к тому, чтобы разрешать трудности насилием. Мужчины подобного рода находят определенное удовлетворение в таких поступках.

– Да, наверное, вы правы... Гм... Это, несомненно, очень личная точка зрения. И все же, мадемуазель Воррен, этого как будто недостаточно. Необходимо еще что-то. Какой мотив мог быть у Филиппа Блейка?

Анджела Воррен не сразу ответила. Некоторое время она угрюмо смотрела на пол.

Эркюль Пуаро спросил:

– Ведь он был лучший друг Эмиаса Крейла?

Анджела утвердительно кивнула.

– Однако вы чем-то взволнованы, мисс Воррен. Вы мне еще не все сказали? Возможно, они были соперниками по отношению к Эльзе?

Анджела покачала головой.

– О нет, не Филипп.

– В чем же тогда дело?

Анджела Воррен сказала:

– Видите ли, иногда некоторые вещи приходят тебе в голову вдруг, через несколько лет... Сейчас я вам объясню. Когда мне было одиннадцать лет, кто-то мне рассказал сказку. Она показалась странно бессмысленной. Я над ней не задумывалась – в одно ухо вошла, в другое вышла. Но два года тому назад, сидя в театре, я почему-то вспомнила эту сказку и была так поражена, что сказала вслух: «Теперь я поняла смысл сказки о рисовом пудинге...» Хотя никакого прямого намека в пьесе не было, вообще ничего не было на эту тему.

– Я вас понимаю, мадемуазель.

– Тогда вы поймете и то, что я вам сейчас скажу. Как-то мне довелось жить в гостинице. Однажды, когда я шла по коридору, открылась дверь, и из комнаты вышла знакомая женщина. То была не ее комната, и об этом красноречиво свидетельствовало выражение ее лица.

И я вдруг поняла выражение, которое я видела на лице Кэролайн, когда однажды ночью в Олдербери встретила ее, когда она выходила из комнаты... Филиппа Блейка.

Анджела приблизилась, предупреждая слова Пуаро:

– Тогда, вы понимаете, я знала некоторые вещи – в том возрасте девочки кое-что знают. Но я не могла и подумать... Кэролайн, выходящая из спальни Филиппа Блейка, была для меня тогда ни больше ни меньше, чем Кэролайн, выходящая из спальни Филиппа Блейка. Это могла быть и комната мисс Вильямс, и моя... Но мне запомнилось выражение ее лица. Удивительное выражение, которого я тогда не поняла. Я постигла его только в ту ночь в Париже, когда снова увидела такое же выражение лица у другой женщины...

– Ваши слова, мадемуазель Воррен, – заметил Пуаро с сомнением, – немного удивляют. У меня создалось впечатление, что ваша сестра не нравилась Филиппу Блейку и что он всегда относился к ней с неприязнью.

– Знаю. Не могу вам дать никакого объяснения, но так было.

Пуаро слегка покачал головой. В самом деле, во время встречи с Филиппом Блейком у него закралось подозрение, что там что-то не так. Его неприязнь к Кэролайн представлялась теперь искусственной. Пуаро вспомнил подробности беседы с Мередитом. «Фил был разочарован, когда Эмиас женился на Кэролайн. Он не ходил к ним больше года...»

Возможно, Филипп Блейк был влюблен в Кэролайн. И его любовь в то время, когда она выбрала Эмиаса, превратилась в горечь и ненависть?.. Да, Филипп был слишком нервозен, слишком настроен против нее. Что же, однако, чувствовал Филипп Блейк шестнадцать лет тому назад?

Анджела Воррен продолжала:

– Я до сих пор не понимаю, что же тогда случилось. У меня нет опыта в любовных делах, со мной не было ничего подобного. Я рассказала вам об этом на всякий случай, вдруг это как-то связано со всем, что произошло...