Как из далеча было, из Галичья,

Из Волынца-города из Галичья,

Как ясен сокол вон вылетывал,

Как бы белый кречет вон выпархивал,

Выезжал удача добрый молодец,

Молодой Михайла Казаренин;

А и как конь под ним - как бы лютой зверь,

Он сам на коне - как ясен сокол;

Крепки доспехи на могучих плечах:

Куяк и панцирь - чиста серебра,

А кольчуга на нем красна золота,

А куяку и панцирю цена стоит на сто тысячей;

А кольчуга на нем красна золота -

Кольчуге цена сорок тысячей;

Шелом на буйной голове замычется,

Шелому цена три тысячи;

Копье в руках мурзамецкое, как свеча горит;

Ко левой бедре припоясана сабля вострая,

В долину сабля сажень печатная,

В ширину сабля осьми вершков;

Еще с ним тугой лук разрывчатой,

А цена тому луку три тысячи,

Потому цена луку три тысячи:

Полосы были булатные,

А жилы слоны сохатные,

И рога красна золота,

И тетивочка шелковая,

Белого шелку шемаханского.

И колчан с ним каленых стрел,

А во колчане было полтораста стрел,

Всякая стрела по пяти рублев;

А конь под ним как лютой зверь,

Цены коню сметы нет;

Почему коню цены-сметы нет?

Потому ему цены-сметы нет:

За реку броду не спрашивает,

Он скачет, конь, с берегу на берег,

Котора река шириною пятнадцать верст.

А и едет ко городу Киеву,

Что ко ласкову князю Владимиру,

Чудотворцам в Киеве молитися

И Владимиру-князю поклонитися,

Послужить верою и правдою,

По заочью князю не изменою.

Как и будет он в городе Киеве

Среди двора княженецкого,

Скочил Казаренин со добра коня,

Привязал коня к дубову столбу,

К дубову столбу, к кольцу булатному,

Походил во гридню во светлую,

Ко великому князю Владимиру,

Молился спасу со пречистою,

Поклонился князю со княгинею

И на все четыре стороны.

Говорил ему ласковой Владимир-князь:

«Гой еси, удача доброй молодец!

Откуль приехал, откуль тебя бог принес?

Еще как тебя, молодца, именем зовут?

А по имени тебе можно место дать,

По изотчеству можно пожаловати».

И сказал удалой доброй молодец:

«А зовут меня Михайло Казаренин,

А Казаренин душа Петрович млад».

А в та поры стольный Владимир-князь

Не имел у себя стольников и чашников,

Наливал сам чару зелена вина,

Не велика мера - в полтора ведра,

И проведывает могучего богатыря,

Чтобы выпил чару зелена вина

И турий рог меду сладкого в полтретья ведра.

Принимает Казаренин единой рукой

А и выпил единым духом

И турий рог меду сладкого.

Говорил ему ласковой Владимир-князь:

«Гой еси ты, молоды Михайло Казаренин!

Сослужи ты мне службу заочную:

Съезди ко морю синему,

Настреляй гусей, белых лебедей,

Перелетных серых малых уточек

К моему столу княженецкому.

Долюби я молодца пожалую».

Молоды Михайло Казаренин

Великого князя не ослушался,

Помолился богу, сам и вон пошел;

И садился он на добра коня,

И поехал ко морю синему,

Что на теплы, тихи заводи.

Как и будет у моря синего,

На его счастки великие

Привалила птица к берегу:

Настрелял он гусей, лебедей,

Перелетных серых малых уточек,

Ко его столу княженецкому,

Обвязал он своего добра коня

По могучим плечам до сырой земли

И поехал от моря от синего

Ко стольному городу Киеву,

Ко ласкову князю Владимиру.

Наехал в поле сыр кряковистой дуб,

На дубу сидит тут черны ворон,

С йоги на ногу переступывает,

Он правильна перушка поправливает,

А и ноги, нос, что огонь горят.

А и тут Казаренину за беду стало,

За великую досаду показалося,

Он, Казаренин, дивуется,

Говорил таково слово:

«Сколько по полю я езживал,

По его государевой вотчине,

Такого чуда не наезживал -

И наехал ныне черна ворона».

В та поры Казаренин

Вынимал из налушна

Свой тугой лук,

Из колчана калену стрелу,

Хочет застрелить чёрна ворона.

А и тугой лук свой потягивает,

Калену стрелу поправливает,

И потянул свой тугой лук за ухо,

Калену стрелу семи четвертей.

И завыли рога у туга лука,

Заскрипели полосы булатные.

Чуть было спустит калену стрелу,

Провещится ему черны ворон:

«Гой еси ты, удача доброй молодец!

Не стреляй меня ты, черна ворона,

Моей крови тебе не пить будет,

Моего мяса не есть будет,

Надо мною сердце не изнести,

Скажу я тебе добычу богатырскую:

Поезжай на тору высокую,

Посмотри в раздолья широкие

И увидишь в поле три бела шатра,

И стоит беседа - дорог рыбий зуб;

На беседе сидят три татарина,

Как бы три собаки-наездники.

Перед ними ходит красна девица,

Русская девица-полоняночка,

Молода. Марфа Петровична».

И за то слово Казаренин спохватается,

Не стрелял на дубу черна ворона,

Поехал на гору высокую, -

Смотрел раздолья широкие

И увидел в поле три бела шатра,

Стоит беседа - дорог рыбий зуб:

На беседе сидят три татарина,

Три собаки-наездники,

Перед ними ходит красна девица,

Русская девица-полоняночка,

Молода Марфа Петровична,

Во слезах не может слово молвити,

Добре жалобно причитаючи:

«О злочастная моя буйна голова!

Горе-горькая моя русая коса!

А вечер тебя матушка расчесывала,

Расчесала матушка, заплетала;

Я сама, девица, знаю, ведаю,

Расплетать будет моя руса коса

Трем татарам-наездникам».

Они те-та речи, татары, договаривают,

А первой татарин проговорит:

«Не плачь, девица, душа красная,

Не скорби, девица, лица белого!

Азделу-татарину достанешься.

Не продам тебе, девицу, дешево,

Отдам за сына любимого,

За мирного сына в Золотой Орде».

Со тыя горы со высокия,

Как ясен сокол напущается

На синем море на гуси и лебеди,

Во чистом поле напущается

Молодой Михайло Казаренин,

А Казаренин душа Петрович млад:

Приправил он своего добра коня,

Принастегивал богатырского,

И в руке копье мурзамецкое:

Первого татарина копьем сколол,

Другого собаку конем стоптал,

Третьего - о сыру землю.

Скочил Казаренин с добра коня,

Сохватил девицу за белы ручки,

Русску девицу-полоняночку,

Повел девицу во бел шатер.

Как чуть с девицею ему грех творить,

А грех творить, с ней блуд блудить.

Расплачется красная девица:

«А не честь твоя молодецкая, богатырская

Не спросил ни дядины, ни вотчины;

Княженецкая ль дочь и боярская,

Была я дочи гостиная,

Из Волынца-города из Галичья,

Молода Марфа Петровична».

И за то слово Казаренин спохватается;

«Гой еси, душа, красная девица,

Молода Марфа Петровична!

А ты по роду мне родна сестра.

И ты как татарам досталася,

Ты как трем собакам-наездникам?»

Говорит ему родная сестра:

«Я вечер гуляла в зеленом саду

Со своей сударынею-матушкою.

Как из далеча, из чиста поля,.

Как черны вороны налетывали,

Набегали тут три татарина-наездники,

Полонили меня, красну девицу,

Повезли меня во чисто поле:

А я так татарам досталася,

Трем собакам-наездникам».

Молоды Михайло Казаренин

Собирает в шатрах злата-серебра,

Он кладет в те сумы переметные,

Переметные сыромятные,

И берет беседу - дорог рыбий зуб;

Посадил девицу на добра коня,

На русского богатырского,

Сам садился на татарского,

Как бы двух коней в поводу повел

И поехал к городу Киеву.

Въезжает в стольный Киев-град,

А и стольники, приворотники

Доложили князю Владимиру,

Что приехал Михайло Казаренин.

Поколь Михайло снял со добра коня

Свою сестрицу родимую

И привязал четырех коней к дубову столбу,

Идут послы от князя Владимира,

Велят идти Михайле во светлу гридню.

Приходил Казаренин во светлу гридню

Со своею сестрицею родимою,

Молится спасову образу,

Кланяется князю Владимиру и княгине Апраксевне:

«Здравствуй ты, ласковой сударь Владимир-князь,

Со душою княгинею Апраксевною!

Куда ты мене послал, то сослужил:

Настрелял гусей, белых лебедей

И перелетных серых малых уточек.

А и сам в добыче богатырский:

Убил в поле трех Татаринов,

Трех собак-наездников,

И сестру родную у них выручил,

Молоду Марфу Петровичну».

Владимир-князь стольной киевской

Стал о том светел-радошен;

Наливал чару зелёна вина в полтора ведра

И турий рог меду сладкого в полтретья ведра,

Подносил Михайле Казаренину;

Принимает он, Михайло, единой рукой

И выпил единым духом.

В та поры пошли о, ни на широкой двор,

Пошел князь и со княгинею,

Смотрел его добрых коней,

Добрых коней татарскиих;

Велел тут князь со добра коня птиц обрать,

И велел снимать сумы сыромятные,

Относить во светлы гридни,

Берет беседу - дорог рыбий зуб,

А и коней поставить велел по стойлам своим;

Говорит тут ласковый Владимир-князь:

«Гой еси ты, удача: доброй молодец.

Молодой Михайло Казаренин,

А Казаренин, душа Петрович млад!

У мене есть три ста жеребцов,

И три любимы жеребца,

А нет такова единого жеребца.

Исполать тебе, добру молодцу,

Что служишь князю верою и правдою!»