Царь Саул Леванидович

Поехал за море синее,

В дальну орду, в Половецку землю,

Брать дани и невыплаты.

А царица его проводила

От первого стану до второго,

От второго стану до третьего;

От третьего стану воротилася,

А сама она царю поклонилася:

«Гой еси ты есми, царь Саул,

Царь Саул Леванидович!

А кому мене, царицу, приказываешь,

А кому мене, царицу, наказываешь?

Я остаюсь, царица, черевоста,

Черевоста осталась-на тех порах».

А и только царь слово выговорил,

Царь Сдул Леванидович:

«А и гой еси, царица Азвяковна,

Молода Елена Александровна!

Никому я тебя, царицу, не приказываю,

Не приказываю и не наказываю;

А то коли тебе господи сына даст,

Вспой-вскорми и за мной его пошли,

А то коли тебе господи дочеря даст,

Вспой-вскорми, замуж отдай,

А любимого зятя за мной пошли:

Поеду я на двенадцать лет».

Вскоре после его царице бог сына даст,

Поп приходил со молитвою,

Имя дает Костентинушком Сауловичем,

А и царское дитя не по годам расчет,

А и царско дитя не по месяцам,

А который ребенок двадцати годов.

Он, Костентинушка, семи годков.

Присадила его матушка грамоте учиться:

Скоро ему грамота далася и писать научился.

Будет он, Костентинушка, десяти годов,

Стал-та по улицам похаживати,

Стал с ребятами шутку шутить,

С усатыми, с бородатыми,

А которые ребята двадцати годов

И которые во полутридцати;

А все ведь дети Княженецкие,

А все-та ведь дети боярские,

И все-та ведь дети дворянские,

Еще ли дети купецкие.

Он шутки шутит не по-ребячьи,

Он творки творил не по маленьким:

Которого возьмет за руку,

Из плеча тому руку выломит;

И которого заденет за ногу,

По гузна ногу оторвет прочь;

И которого хватит поперек хребта.

Тот кричит-ревет, окорачь ползет,

Без головы домой придет.

Князи-бояра дивуются

И все Купцы богатые:

«А что это у нас за урод растет?

Что это у нас за вы…?»

Доносили оне жалобу великую

Как бы той царице Азвяковне,

Молоды Елены Александровне.

В та поры скоро завела его матушка во теремы свои,

Того ли млада Костентинушка Сауловича,

Стала его журить-бранить,

А журить-бранить, на ум учить,

На ум учить смиренно жить.

А млад Костентин сын Саулович

Только у матушки выспросил:

«Гой еси, матушка, молоды Елена Александровна,

Есть ли у мене, на роду батюшка?»

Говорила царица Азвяковна,

Молоды Елена Александровна:

«Гой еси, мое чадо милоя,

А и ты, младой Костентинушка Саулович!

Есть у тебе на роду батюшка,

Царь Саул Леванидович;

Поехал он за море синея,

В дальну орду, в Половецку землю,

Брать дани-невыплаты,

А поехал он на двенадцать лет;

Я осталася черевоста,

А черевоста; осталась на тех порах.

Только ему, царю, слово выговорила:

«А кому меня, царицу, приказываешь и наказываешь?»

Только лишь царь слово выговорил:

«Никому я тебе, царицу, не приказываю и не наказываю:

А то коли тебе господь сына даст,

Ты де вспой-вскорми, сына за мной пошли;

А то коли тебе господи дочеря даст,

Вспой-вскорми, замуж отдай,

А любимого зятя за мной пошли ».

Много царевич не спрашивает,

Выходил на крылечко на красное:

«Конюхи-приспешники!

Оседлайте скоро мне добра коня.

Под то седелечко черкасское,

А в задней луке и в передней луке

По тирону по каменю,

По дорогу по самоцветному;

А не для ради меня, молодца, басы, -

Для-ради богатырские крепости,

Для-ради пути, для дороженьки.

Для-ради темной ночи осенней,

Чтобы видеть при пути-дороженьки

Темна ночь до бела света».

А й только ведь матушка видела:

Ставал во стремя вальящатое,

Садился во седелечко черкасское;

Только он в ворота выехал, -

В чистом поле дым столбом;

А и только с собою ружье везет,

А везет он палицу тяжкую,

А и медну литу в триста пуд.

И наехал часовню, зашел богу молитися;

А от той часовни три дороги лежат:

А и перва дорога написана,

А написана дорога вправо,

Кто этой дорогой поедет,

Конь будет сыт, самому - смерть;

А другою крайнею дорогою левою,

Кто этой дорогой поедет,

Молодец сам будет сыт, конь голоден;

А середнею дорогой поедет -

Убит будет смертью напрасною.

В та поры богатырское сердце разъярилося,

Могучи плечи расходилися,

Молодой Костентинушка Саулович,

Поехал он дорогою среднею,

Доезжать до реки Смородины.

А в та поры Кунгур-царь перевозится

Со темя ли татары погаными,

Тут Костентинушка Саулович

Зачал татаров с краю бить

Тою палицею тяжкою,

Он бьется-дерется целый день,

Не пиваючи, не едаючи,

Ни на малый час отдыхаючи.

День к вечеру вечеряется,

Уж красное солнце закатается,

Молодой Костентинушка Саулович

Отъехал от татар прочь,

Где бы молодцу опочив держать,

Опочив держать и коня кормить.

А ко утру заря занимается,

А и младой Костентинушка Саулович,

Он, молодец, ото сна подымается,

Утренней росой умывается,

Белым полотном утирается,

На восток он богу молится.

Скоро-де садится на добра коня,

Поехал он ко Смородине-реки.

А и туто татары догадалися,

Они к Кунгуру-царю пометалися:

«Гой еси ты, Кунгур-царь,

Кунгур-царь Самородович!

Как нам будет детину ловить,

Силы мало осталося у нас?»

А и Кунгур-царь Самородович

Научил тех ли татар поганыих

Копати ровы глубокие:

«Заплетайте вы туры высокие,

А ставьте поторчины дубовые,

Колотите вы надолбы железные».

А и тут татары поганые

И копали они ровы глубокие,

Заплетали туры высокие,

Ставили поторчины дубовые,

Колотили надолбы железные.

А поутру рано-ранешенько,

На светлой заре, рано-утренней,

На всходе красного солнышка,

Выезжал удалой добрый молодец,

Младый Костентинушка Саулович.

А и бегает-скачет с одной стороны

И завернется на другу сторону,

Усмотрел их татарские вымыслы,

Тамо татар а просто стоят;

И которых вислоухих - всех прибил,

И которых висячих - всех оборвал.

И приехал к шатру, к Кунгуру царю,

Разбил его в крохи…

А достальных татар домой отпустил.

И поехал Константинушка - ко городу Угличу;

Он бегае-скачет по чисту полю,

Хоботы метал по темным лесам,

Спрашивает себе сопротивника,

Сильна-могуча богатыря,

С кем побиться - подраться и порататься.

А углицки мужики были лукавые,

Город Углич крепко заперли

И взбегали на стену белокаменну,

Сами оне его обманывают:

«Гой еси, удалой добрый молодец!

Поезжай ты под стену белокаменну,

А и нету у нас царя в Орде, короля в Литве,

Мы тебя поставим царем в Орду, королем в Литву».

У Костентинушки умок молодешенек,

Молодешенек умок, зеленешенек.

И сдавался на их слова прелестные,

Подъезжал под стену белокаменну;

Оне крюки-багры заметывали,

Подымали его на стену высокую,

Со его добрым конем.

Мало время замешкавши,

И связал и ему руки белые

В крепки чембуры шелковые:

Взяли у него добра коня;

И взяли палицу медную,

А и тяжку литу в триста пуд;

Сняли с него платье цветное царское

И надевали на него платье опальное, будто тюремное;

Повели его в погреби глубокие,

Место темной темницы;

Только его посадили, молодца,

Запирали дверями железными

И засыпали хрящом, пески мелким.

Тут десятники засовалися,

Бегают оне по Угличу,

Спрашивают подводы под царя Саула Леванидовича,

И которые под царя пригодилися.

Царица его, царя, стретила,

А и молоды Елена Александровна!

За первым поклоном царь поздравствовал:

«Здравствуй ты, царица Азвяковна,

А и ты, молода Елена Александровна!

Ты осталася черевоста,

Что после мене тебе бог дал?»

В та поры царица заплакала,

Сквозь слезы едва слова выговорила:

«Гой еси, царь Саул Леванидович!

Вскоре после тебя бог сына дал,

Поп приходил со молитвою,

Имя давал Костентинушком».

Царь Саул Леванидович

Много ли царицу не спрашивает,

А и только он слово выговорил:

«Конюхи вы мои, приспешники!

Седлайте скоро мне добра коня,

Который жеребец стоит тридцать лет».

Скоро тут конюхи металися,

Оседлали ему того добра коня;

И берет он, царь, свою сбрую богатырскую,

Берет он сабельку вострую, и копье мурзамецкое.

Поехал он скоро ко городу: Угличу.

А те же мужики-угличи, извозчики,

С ним ехавши, рассказывают,

Какого молодца посадили в погребы глубокие,

И сказывают, каковы коня приметы,

И каков был молодец сам.

В та поры царь Саул догадается,

Сам говорил таково слово:

«Глупы вы, мужики, неразумные!

Не спросили удала добра молодца его дедины-отчины,

Что он прежде того немало у Кунгура-царя силы порубил.

Можно за то вам его благодарити и пожаловати;

А вы его назвали вором-разбойником,

И оборвали с него платье цветное,

И посадили в погреба глубокие,

Место темной темницы».

И мало время поизойдучи

Подъезжал он, царь, ко городу Угличу,

Просил у мужиков-угличев,

Чтобы выдали такого удала добра молодца,

Который сидит в погребах глубокиих.

С ним, со царем, заздорили,

Не пускают его во Углич-град

И не сказывают про того удала добра молодца:

Что-де у нас нет такого и не бывало.

Старики тут вместе соходилися,

Они думали думу единую,

Выводили тут удала добра молодца

Из того-ли погреба глубокого,

И снимали железа с резвых ног,

Развязали чемьуры шёлковые,

Приводили ему добра коня,

А и отдали палицу тяжкую,

А медну литу в триста пуд,

И его платьице царское цветное.

Наряжался он, младой Костентинушка Саулович,

В тое свое платье царское цветное;

Подошёл Костентинушка Саулович

Ко царю Саулу Леванидовичу,

Стал свою родину рассказывати.

А и царь Саул спохватается,

А берет его за руку за правую,

И целует его во уста сахарные:

«Здравствуй, мое чадо милое,

Младый Костентинушка Саулович!»

А и в та поры царь Саул Леванидович

Спрашивает мужиков-угличев:

«Есть ли у вас мастер заплечный с подмастерьями?»

И тут скоро таковых сыскали и ко царю привели.

Царь Саул Леванидович

Приказал казнить и вешати,

Которые мужики были главные во Угличе.

И садилися тут на свои добры кони,

Поехали во свое царство в Алыберское.

И будет он, царь Саул Леванидович,

Во своем царстве в Алыберском

Со своим сыном, младым Костентинушком Сауловичем.

И съехалися со царицею, обрадовалися:

Не пива у царя варить, не вина курить,

Пир пошел на радостях!

А и пили да ели, потешалися.

А и день к вечеру вечеряется,

Красное солнце закатается,

И гости от царя разъехалися.

Тем старина и кончилася.