Я оставляю на подушке Эллис письмо-признание, написанное ее почерком. Найдут ее тело, а через час – эту записку.

Три дня я жду, когда упадет лезвие гильотины. Ничего не происходит. Полиция снует туда и обратно, а я прячусь по углам, ожидая, когда чей-нибудь взгляд пробьется сквозь раковину Фелисити Морроу и увидит, кто я есть на самом деле. Невозможно: никто не умеет видеть сквозь кожу. Никто не чувствует кости под этим домом так, как я.

Эллис знала. Она понимала меня так, как никто другой; она видела мое черное, испорченное сердце. Она взяла меня за руку и привела в эту тьму. Она открыла дверь, впустила истину, и теперь ничто не может этого изменить.

Я удивлена сочувствием. Незнакомые преподаватели останавливают меня в коридоре с наилучшими пожеланиями. Декан приглашает меня на чай, обнимает перед уходом и предлагает звонить ей в любое время. Даже Каджал и Леони присматривают за мной, словно боятся, что я сломаюсь, появляются возле моей комнаты с подносами с кофе и печеньем или просят мои книги почитать. Никто не заставляет меня посещать занятия. Вообще никто не заставляет меня выходить из комнаты.

Считается, что я скорблю.

Когда умерла Алекс, меня с трудом терпели. Все поверили, что я ее убила. Или по крайней мере думали, что кое-что я могла бы сделать по-другому. Могла бы как-нибудь спасти ее или погибнуть вместо нее.

Я хладнокровно убила Эллис Хейли, а они наконец-то пожалели меня.

Утром, перед отъездом в Джорджию на похороны Эллис, я осмеливаюсь выйти на улицу и отправляюсь посидеть у озера, положив череп Марджери на колени и вытянув ноги к воде. Солнышко греет мое лицо, птицы щебечут на деревьях, и озерная вода блестит в лучах занимающегося рассвета. Весь вечер накануне я ощущала в своей груди какую-то необъяснимую дрожь; она начиналась как низкий гул и с тех пор поднялась до торжествующих высот.

Я по-прежнему чувствую призраков вокруг себя: призраки девушек Пятерки из Дэллоуэя, бросивших вызов тюремным камерам и гробам, в которые их пытался загнать мир. Призраки других женщин, учившихся или работавших в этой школе, чье наследие было забыто вместо того, чтобы стать предметом поклонения. Призраки каждой девушки, приходившей сюда и чувствовавшей под ногами историю. Но меня больше никто не преследует. Может быть, никогда и не преследовал.

Я смотрю на череп, поглаживая ладонью его холодный костяной лоб. Я прятала череп в своей комнате, в потайном отделении в моем шкафу с тех пор, как в прошлом году украла его из Болейна для спиритического сеанса с Алекс. Засохшая коричневая капля моей крови легко отваливается, когда я соскабливаю ее ногтем большого пальца.

Глазницы черепа безучастно смотрят на меня, пустые, безжизненные. Если дух Марджери еще цепляется за эти кости, это разрушит связь между нами.

– Я завершаю ритуал, – говорю я черепу. – Я оставляю тебя в покое.

Гвоздика и анис, когда я сжигаю их на плоском камне, пахнут Рождеством.

Марджери Лемонт, возможно, была похоронена живой, но я не верну ее череп в землю. Или в Годвин, если уж на то пошло. Вместо этого я вхожу в холодное озеро, пока вода не достигает бедер. Я держу череп в сложенных ладонях и погружаю его под воду. Несколько пузырьков воздуха вырываются наружу, и на миг я представляю, что это последний вздох – последнее прощай.

А затем отпускаю его.

Череп тонет быстро, скрывается из поля зрения, исчезает во взбаламученном иле.

– Спасибо, – говорю я им – Марджери, Алекс. Им обеим. – За всё.

Дрожа, я выхожу из воды, траурно-черная юбка намокла и облепила ноги. Я в последний раз оглядываюсь на озеро, почти надеясь увидеть призрак Алекс, поднимающийся из волн, но вода гладкая, как зеркало.

Какое чудесное утро.

Эллис хоронят через два дня в Джорджии. Девушки из Годвин-хаус, в крепе и тафте, так же преданы эстетике Эллис после смерти, как были преданы ей самой при жизни. Наша одежда делает нас центральными фигурами среди костюмов и платьев-футляров других скорбящих на Сэвил-роу; когда гости смотрят на меня, я выдерживаю их взгляды. Никогда не отвожу глаза первой.

В целом это скромная церемония, гроб Эллис простой и без украшений, нигде нет и капли виски (кроме плоской фляжки Леони, которую она передает по нашей скамье, пока проповедник разглагольствует о невинности и прощении через веру). Эллис бы все это отвергла. Я даже сейчас могу представить ее сидящей рядом со мной, в закрывающей глаза вуали и со сцепленными вокруг колена руками. Ее шепот прямо мне в ухо: «Встретимся в ванной. Я хочу тебя трахнуть».

– Извини, – шепчу я Каджал, пробираюсь вдоль ряда и убегаю по проходу.

Оставшись одна в церковном туалете, я запираю за собой дверь и вытаскиваю из кармана серебряный портсигар Эллис. «Она хотела бы, чтобы он был у тебя». – Я получила портсигар от Квинн сегодня утром. Я достаю один из косяков Эллис, чиркаю спичкой, затягиваюсь и медленно выдыхаю.

Я никогда по-настоящему не увлекалась травкой, но сейчас она как никогда кстати. Сейчас это уместно, словно финальное напутствие: «Пошла к черту».

Выпрямившись, я ловлю свое отражение в зеркале. Волосы идеально уложены, слегка завиты и забраны назад лентой. Губная помада не размазана. Я брызгаю свежий парфюм на шею, поправляю воротничок и пробую улыбнуться.

Черный мне идет.

После панихиды носильщики выносят гроб, и мы все смотрим, как Эллис опускается в землю. Я до сих пор вспоминаю ее в костюме в елочку, одной рукой опирающуюся на черенок лопаты, над могилой Алекс. Интересно, я всегда буду помнить ее такой: неистовой, независимой, живой? Думаю, лучше так, чем по-другому. Когда ее нельзя было застать врасплох, она мне нравилась больше. Я предпочитаю помнить Эллис, которая никогда не позволила бы себе унижаться.

Она – не эта девушка в гробу, так же как Алекс – это не та девушка, что я похоронила год назад под Годвин-хаус. Они обе существуют вне времени, в отрывках воспоминаний и воображении – что-то вроде персонажей книг Эллис. Они реальны настолько, насколько я позволяю им.

Рядом со мной Леони, ее трясет.

– Что такое? – шепчу я.

Она качает головой. Ее нижняя губа, прихваченная зубами, побелела.

– Я не знаю. Я просто… Что, если все это правда? Та история про девушек из Дэллоуэя. А вдруг эта история повторяется? Сначала Алекс, потом Клара, теперь…

Я беру Леони за руку, крепко сжимаю и говорю ей:

– Магии не существует.

Квинн ловит мой взгляд с другого конца кладбища. Без Эллис это просто тень, все краски поблекли без того света, которым их освещала Эллис.

Или, может быть, так все теперь видят меня – все, кто ее знал.

– Фелисити, – говорит кто-то, когда церемония завершена и я направляюсь к машине вместе с Каджал и Леони.

Я оборачиваюсь. Передо мной стоят две женщины, у каждой в петлице белая лилия. Матери Эллис. Я видела их на службе.

– О, – говорю я. – Здравствуйте.

Рука Леони сжимает мой локоть, но я отмахиваюсь от нее и Каджал, предъявляя родителям Эллис лучшую из отрепетированных перед зеркалом улыбок. Я стараюсь не думать о том, что передо мною те женщины, которые бросили Эллис зимой наедине с бабушкой. Которые не вернулись, пока их маленькой дочери не пришлось делать отвратительные вещи, чтобы выжить.

Одна из них, постарше, выходит вперед и роется в своем рюкзаке, пока не находит связку бумаг. Она сует эту стопку мне в руки, и я машинально беру их.

– Это тебе, – говорит мать Эллис. – Она хотела бы, чтобы они были у тебя.

Я смотрю. На первой странице знакомый шрифт, читаю:

ШИЛОКЛЮВКА

Роман

Эллис Хейли

– Нет. – Я пытаюсь вернуть рукопись обратно женщине, что дала ее мне, но она отступает подальше, опустив руки. – Нет. Я не хочу.

– Ты должна взять, – настаивает другая. – Пожалуйста. Это последнее произведение Эллис. Она…

Знаю я, что это. Я знаю и не захочу читать это никогда. Не захочу даже открывать его и видеть, какую пародию на нас она написала.

– Мне все равно. Я не хочу это читать. Я не могу. Заберите.

Женщины переглядываются, но я не жду, пока они еще что-нибудь скажут. Я наклоняюсь, кладу связку на сырую траву и бросаюсь прочь, догоняя ушедших Каджал и Леони, туда, где скорбящие толпятся, как вороны, на церковной парковке.

Когда я оглядываюсь, матери Эллис мечутся, собирая страницы, разбросанные ветром, отчаянно цепляясь за бумагу и чернила – последнюю память об их дочери.