На следующий день за час до наступления темноты координаты вновь приводят меня в церковь. Заходящее солнце золотит дощатые стены, длинная черная тень от опрокинутого креста растянулась по грязи – почти до кромки леса.

Эллис стоит, прислонившись к стене возле двери. Рядом с ней – винтовка.

Я останавливаюсь возле деревьев, глядя на подругу с расстояния около двадцати футов. Хотя, конечно, такое расстояние ничтожно для того, чей палец лежит на спусковом крючке.

– Зачем это? Где ты ее взяла? Ты…

– Не волнуйся. – Эллис отталкивается от стены. – Ничего страшного. Квинн держит эту винтовку в своей машине для самообороны – как все южане.

Все южане. У меня так пересохло в горле, что приходится несколько раз сглотнуть, прежде чем я снова могу говорить.

– Я не спрашиваю, зачем ее держит Квинн. Я хочу знать, зачем она тебе.

– Для «Ночного перелета», – медленно произносит Эллис, словно я не особо сообразительная. – Смерть Флоры Грейфрайар. Это одна из последних ниточек, ведущих к разгадке: нужно восстановить обстоятельства ее гибели. То есть понять, как Марджери убила ее.

Я качаю головой.

– У этой истории слишком много интерпретаций. Какую ты считаешь верной?

Эллис поднимает винтовку и прижимает к плечу. Кажется, словно голова моя набита маленькими шариками. Они перекатываются и ударяются о своды моего черепа, их так много, не сосчитать. При виде Эллис с этой штукой в руках мои мысли путаются.

– Я все еще не понимаю, зачем тебе оружие.

– Вариант с охотой, – говорит Эллис. – Помнишь? Одна из версий этой истории гласит, что Флора была найдена застреленной в живот. Это могло быть несчастным случаем на охоте или решением кого-то из горожан, но я ставлю на Марджери. В конце концов, кто-то же слышал, как она призналась. К чему признаваться в неправде?

– Я не…

– Это будет всего лишь койот, Фелисити, – усмехнулась Эллис. – В этих лесах их десятки. Очевидно, что мы не собираемся стрелять друг в друга.

Я подхожу ближе, хотя все, чего хочу, – это упасть на землю и сидеть там в грязи. Я не знаю, какие доводы могут убедить Эллис. Это как пытаться убедить кого-нибудь, что трава зеленая, когда человек настаивает на том, что трава очевидно синяя.

– Ладно. – Я прячу лицо в ладони и тяжело вздыхаю. – Итак, ты хочешь идти на охоту. Верно?

– Я хочу понять, сможет ли неопытная девушка выстрелить в кромешной тьме и поразить цель. И хочу, чтобы ты тоже это увидела. Никакого алтаря, никакого ритуала. Только девушка, которая подстрелила другую девушку в лесу. Никаких духов или колдовства для этого не требуется.

– Тело нашли на алтаре. Ни в одном отчете этот факт не оспаривается.

Эллис пожимает плечами.

– Разумеется. Но это не значит, что было колдовство. Это значит, что Марджери хотела создать иллюзию колдовства.

Это объяснение кажется мне надуманным. Сначала я не могу понять почему, но потом спрашиваю:

– Теперь, согласно твоему писательскому методу, тебе нужно кого-нибудь убить?

Но Эллис только улыбается и качает головой.

– Ничего подобного. Ты уже слышала, что я убила кролика, вообще-то. Все это для тебя, Фелисити. Это центральная часть того, что произошло в Дэллоуэе, настолько близкая к сущности так называемых ведьм, насколько это возможно. Только, чтобы нажать на спусковой крючок, не требуется проводить ритуал.

– Я знаю это, – резко отвечаю я.

– Знать – это не то же, что понимать. Ты знаешь, что тут, наверху. – Эллис постучала пальцем по своей голове. – Но не знаешь, что у тебя здесь. – Она кладет руку на грудь. – В своем сознании ты связала тех девушек с колдовством так прочно, что эти узлы никогда не распутаются сами. Вот почему мы всё это делаем, Фелисити, – это истинная цель «Ночных перелетов». Тебе нужно воспринимать Дэллоуэйскую Пятерку без магии. Научись видеть их просто людьми: также совершавшими ошибки, импульсивными и приземленными, как все.

Может быть, она и права. До этих пор она часто была права. Многое происходило в моем воображении, являлось результатом страха и какого-то химического нарушения в моей голове. Хотя я не уверена, что хочу воспринимать ведьм Дэллоуэя как просто людей. Я хочу, чтобы они были похожи на меня.

Но когда Эллис направляется к лесу, я иду за ней.

По ее словам, на койотов лучше всего охотиться ближе к заходу солнца. К тому времени, как мы вступаем под полог леса, солнце спускается низко к горизонту, его золотистый свет отражается в озере и сверкает каштановыми бликами на волосах Эллис. Я пропускаю ее вперед. Не то чтобы я не доверяла ей; просто чувствую себя увереннее, когда вижу винтовку.

– В прошлый раз я заметила здесь несколько ловушек. Смотри под ноги, – говорит Эллис, когда мы ступаем под завесу деревьев; винтовка лежит на сгибе ее локтя.

Мой взгляд скользит по земле, но всё, что я вижу, – это мертвые листья.

Когда мы вышли из церкви, Эллис сказала мне, что наша первая цель – охватить как можно большую территорию. По-видимому, койоты двигаются быстро и нечасто задерживаются в одном месте надолго – да и в лесу наш манок не будет слышен далеко. Мы будем передвигаться каждые десять-пятнадцать минут.

Как только деревья смыкаются за нами, мы прекращаем разговоры. Царит тишина, прерываемая только щебетом птиц, когда мы проходим под их гнездами. Здесь, в тени, холод ощущается сильнее. Я сжимаю руки в кожаных перчатках и затягиваю шарф на шее плотнее. Румяные щеки Эллис – единственный признак того, что она чувствует то же самое.

Так проходит минут двадцать. Внезапно Эллис останавливается и хватает меня за руку. Я смотрю, куда она указывает.

Следы в грязи: отчетливые отпечатки лап с широко расставленными пальцами, прямо как на картинке в учебнике. Мы нашли охотничье место койота. Эллис дарит мне мимолетную улыбку, ее лицо наполовину скрыто козырьком плоской кепки, и отправляется по тропе.

Чем дальше мы углубляемся в лес, тем тише становится. Птицы больше не кричат при нашем появлении; может быть, они чувствуют присутствие хищника более опасного, чем мы. Тени сгущаются, тянутся, как тонкие пальцы, потом сливаются, и тьма под ногами поднимается, как приливная волна. Я все время смотрю в спину Эллис; ее лопатки заметно двигаются под курткой, и я почему-то не могу перестать смотреть на них, на медленное уверенное движение ее тела сквозь заросли.

Или, может быть, дело не в том, что я не могу перестать наблюдать за Эллис. Я осознаю, что боюсь отвести взгляд в сторону леса и увидеть нечто, пристально смотрящее на меня.

– Стой, – говорит Эллис, выбрасывая руку в сторону. Я чуть не налетаю на нее, но вовремя останавливаюсь.

– Что такое? – спрашиваю я, но ответ не нужен – я вижу его через долю секунды.

Примерно в десяти футах от того места, где стоит Эллис, лежит растерзанная туша, полускрытая тенью упавшего бревна.

Наверное, это олень. Хотя для оленя зверь вроде бы великоват, его белые кости, поблескивая, торчат, как копья, из кровавых лохмотьев плоти и органов. Повсюду, на слабом ветерке, колышутся клочки рыжевато-коричневого меха.

Это ужасно. Я подхожу на полшага ближе, в воздухе витает медный запах крови. Эллис не удерживает меня, но и не поднимает ружье на плечо на случай, если кто-нибудь выскочит из-за деревьев.

Рядом с тушей гниющие листья скользкие и расползаются под ногами. Оказывается, останки действительно оленьи: рога сломаны и бесполезны, один черный глаз невидяще смотрит в сумеречное небо.

– Могли койоты это сделать? – выдыхаю я.

– Наверное, – говорит Эллис. – Но этого, скорее всего, убил волк. – Ее пальцы ложатся на мой затылок. Рука в перчатке, но по моему позвоночнику все равно пробегает легкая дрожь. – Как ты думаешь, он давно умер?

Я присаживаюсь на корточки среди папоротников, снимаю перчатки и провожу пальцами по боку оленя. Мех прохладный, но рука становится липкой.

Я поворачиваюсь и показываю ей:

– Кровь еще теплая.

– Значит, меньше десяти часов, – говорит она. – Будь начеку. Волки всё еще могут быть поблизости.

По мере того как мы двигаемся дальше, воздух становится разреженнее. Я не оглядываюсь назад. Я знаю, что следует опасаться волка или волков, что убили оленя, но вместо этого вновь и вновь вспоминаю призрак Алекс в лесу, тонкую белую фигурку, скользящую среди теней. Если вечером я еще была уверена, что ее здесь нет, то теперь, в темнеющем лесу, в это верится с трудом. Даже ветви деревьев будто меняют форму: теперь они похожи на костлявые пальцы, тянущиеся за живой плотью.

Я распрямляю плечи и смотрю только вперед. Я хочу выглядеть по-боевому. Я не могу позволить себе показывать страх там, где Эллис может его увидеть.

– Мы должны попробовать сейчас, – говорит Эллис минут через пять после того, как мы покинули место убийства. – Я установлю манок.

Мы опускаемся на колени в выемке среди корней дуба, так близко, что наши плечи соприкасаются; я все время чувствую дыхание Эллис. Мы разместили манок в пятнадцати футах от нас; это крошечное электронное устройство воспроизводит крик раненого кролика – визжащий, молящий о пощаде.

Так мог визжать кролик Эллис, когда она свернула ему шею.

Я быстро и незаметно бросаю на нее взгляд, но если она о чем и думает, так это о том, чтобы из-за зимнего холода не пострадало лицо.

Так мы сидим, неподвижно, пока у меня не начинают болеть ноги и не коченеет тело. Темнота еще усиливается – мои глаза медленно привыкают к ней. Мерзлая земля слишком тверда для моих коленей.

Кролик в электронном манке верещит, этот ужасный звук сжимает мои внутренности так, что теперь они подобны скрутившемуся проводу. Звук повторяется снова, и снова, и снова, и теперь это все, что я могу слышать. Ни моего собственного дыхания, ни даже сердцебиения.

А потом я вижу его.

Койот медленно крадется, неестественно тихо пробирается по опавшим листьям. После каждого шага он останавливается и оглядывается. Могу поклясться, пару раз он видит нас, его мерцающие в слабом свете глаза останавливаются на выемке нашего дерева.

Эллис рядом со мной не шевелится, кажется, даже не дышит. Ее палец замер на спусковом крючке.

Не я буду стрелять в эту тварь, но мои руки тоже вспотели. Я смотрю из тени, как койот вынюхивает что-то на земле: невинный, неосторожный.

Внезапно я не хочу, чтобы она это делала. Я не могу ей позволить.

– Эллис…

Она искоса смотрит на меня, одна бровь приподнята. Я протягиваю руку, она колеблется, но отдает мне винтовку.

Плечу тяжело. Тяжелее, чем я ожидала. Приклад из полированного дерева холодит мою щеку, когда я поднимаю винтовку и беру койота на прицел.

Животное по-прежнему не замечает нас; оно обнюхивает кучу листьев возле манка, ищет добычу. Я облизываю губы и кладу палец на курок.

Эллис очень легко, едва заметно прикасается к моему плечу, но моя спина все равно отзывается дрожью.

Я стреляю.

Грохот выстрела отскакивает от настороженного леса, стая птиц из ближайших кустов взмывает в небо. Отдача опрокидывает меня на ствол дерева, винтовка падает мне на колени, койот валится на землю. Эллис не в силах удержать меня от падения, она оскаливается в улыбке – и через секунду уже бежит по гниющим листьям. Я остаюсь без движения несколько долгих секунд, удар приклада все еще сотрясает мое тело, по меньшей мере я ощущаю так. Но затем я заставляю себя встать и вылезаю из укрытия следом за Эллис.

Я не буду слабой. Я больше не могу бояться.

Когда мы подходим, койот еще жив. Его туловище содрогается от каждого вздоха, на шкуре быстро распускается черное пятно. Глаза закатываются, словно он думает, что сможет найти выход, что у него еще остался шанс выжить.

Эллис перекидывает винтовку через плечо и придирчиво осматривает зверя.

– Выстрел смертельный, – наконец констатирует она. – Он сейчас умрет.

Вблизи койот совсем не такой страшный, как рисовало мое воображение. Он меньше, чем я ожидала, размером примерно с собаку Алекс – помесь овчарки с хаски – и даже внешне похож. Его черный нос как-то особенно нежен, усы дрожат, когда дыхание начинает останавливаться.

Эллис тоже дрожит – это заметно лишь потому, что я обращаю внимание на все, связанное с ней. Эллис так легко изображает бесстрастие, словно наши детские травмы не просачиваются, как дождевая вода, сквозь кирпичи нашей жизни. Будто ей все равно.

Но теперь я знаю ее лучше, чем раньше.

Она присаживается на корточки возле тела и проводит рукой в перчатке по кровавому месиву на его груди.

– Иди сюда.

Я подчиняюсь. Что еще остается делать, кроме как подчиниться? Эллис встает, одной рукой поворачивает мое лицо к свету, а другой быстро мажет мою щеку кровью койота.

– Это старинная английская традиция, – поясняет она, пока я, задыхаясь, борюсь с острым желанием прикоснуться к своему лицу. – Для тех, кто охотится впервые.

Поморщившись, я стираю кровь со щеки, как только Эллис убирает руку. Она смеется.

– Что? – говорит Эллис. – Разве это не в духе Дэллоуэя – все странное и кровавое?

– Я совершенно не понимаю, что ты имеешь в виду.

Она заговорщицки улыбается, стягивает перчатку и слюнявит большой палец:

– Ты пропустила пятнышко.

Ее влажный палец стирает остатки крови, задержавшись на долю секунды. Ощущение ее прикосновения остается, даже когда она поворачивается, чтобы осмотреть койота еще раз. Его глаза следят за ее движением, полузакрытые, настороженные. Но зрачки уже затуманиваются, клыки не блестят, они матовые и тусклые.

К горлу подкатывает тошнота, я отворачиваюсь, отступаю на безопасное расстояние и прижимаюсь к корням клена. Я не знаю, что Эллис делает с телом койота, и не хочу знать. Отброшенная винтовка лежит на листьях в двух футах слева от меня; над головой, за кронами деревьев, – бездонное звездное небо. Мой мир – это шар сорока футов в диаметре, и он кружится, кружится, кружится…

Можно было предположить, что Алекс умерла при ударе после падения со скалы. Но она не умерла. Я стояла там, оцепенев, и смотрела, как она борется, как черная озерная вода заливает ее лицо и рот. Пока я добралась до берега, она уже исчезла, тело погрузилось в медленное течение, легкие наполнились водой и тянули ее ко дну.

Я знаю, что она умерла. Но…

Что, если не умерла? Что, если она выжила – наполовину утонувшая, на холодном ветру, продрогшая до костей. Могла ли она выбраться из воды, подальше от скал, и, пьяная, уйти в лес? Стала бы она бродить в темноте, питаясь грибами и древесной корой? Вдруг она осталась там, наблюдая за мной, выжидая, чтобы отомстить?

Может быть, то, что я принимаю за ее призрак, вовсе не он, а нечто таинственное, чем могла бы стать Алекс? Зомби, в своей полужизни ищущий своего создателя.

– Койот умер, – говорит Эллис.

Я поднимаю глаза. Я не слышала, как она подошла, но теперь она рядом, присела на землю передо мной. Все тело кажется одеревеневшим и слабым, словно я не двигалась многие годы.

Губы Эллис изгибаются в печали.

– Ты в порядке? – в ее тоне появляются более мягкие нотки. Рукой в перчатке она поднимает мой подбородок, так что мне приходится встретиться с ней взглядом. – Фелисити. Скажи, что ты в порядке.

Теперь мы в кромешной тьме. Я едва могу различить черты лица Эллис, не назову даже цвет ее глаз. Они светлые, как стекло, но живые, блестят. Или, может быть, у меня просто кружится голова, я измучена и промерзла. Эллис обхватывает мою щеку ладонью.

Я судорожно выдыхаю. Мое дыхание облачком вырывается в стылый воздух.

– Я в порядке.

– Ты уверена?

Я киваю. Эллис на долю секунды прикусывает нижнюю губу, потом поднимается и протягивает руку, предлагая помочь мне встать. Она ведет меня прочь от останков койота в полосу лунного света, пробивающегося сквозь лесной полог.

Я, должно быть, сумасшедшая, по-настоящему – как будто убийство койота вышибло мне мозги, – потому что я ловлю себя на бредовой мысли о том, как прекрасна Эллис. В этом свете ее кожа кажется оловянной, весь ее облик дробится на мириады оттенков серого, словно на ожившем черно-белом фото.

– Не могу поверить, что я его убила, – говорю я.

– Я тоже не могу поверить, что ты его убила, – признается Эллис. Ее рука лежит у меня на талии, поддерживая, когда я спотыкаюсь на упавших ветках. – Тебе не нужно было этого делать.

– Нужно. – Я не знаю, как объяснить ей, чтобы она поняла правильно. Я даже не знаю, как объяснить это себе. Но я не могла… После всего, после рассказа Квинн об Эллис и ее кролике… Я не могла позволить ей нажать на спусковой крючок. Я не могла заставить ее сделать это снова.

Или, может, мне просто нужно было знать, способна ли я на это. И есть ли во мне темная сторона, достаточно безжалостная, чтобы отнять жизнь.

Оказывается, есть.

– Идем, – говорит Эллис. Она сплетает свои пальцы с моими. – Возвращаемся.